За более чем сорок лет после Исламской революции мусульманская шиитская теократия доказала свою полнейшую недееспособность. Руководствуясь идеологией VI века н.э., эти прекрасные люди с лицами религиозных фанатиков завели страну в тупик галопирующей инфляции, всепроникающей коррупции, рушащихся экономики и сельского хозяйства, отсутствия питьевой воды и полнейшего отрыва политики от реальности. Иранцам это все надоело - и они вышли на улицы.
Однако силовые структуры Ирана все еще едины в своем стремлении сохранить власть теократической элиты страны. Пока что ни КСИР, ни Басидж, ни полиция, ни армия не перешли на сторону протестующих. Так уже было во время беспорядков 2022 года, когда убийство женщины, неправильно повязавшей платок на голову, привело к массовым выступлениям граждан против властей Ирана. Но тогда гнев народа не продлился долго, будучи подавлен силовиками. В этот раз все может повториться по тому же сценарию. Практика показала, что если вооруженные люди не становятся на сторону протестующих, народные волнения заканчиваются поражением.
Потому Израилю стоит ударить чем-то высокоточным по логову верховного лидера Ирана, Али Хаменеи, отправив его к столь вожделенным им гуриям. Это ввергнет силовиков в хаос дележки наследия почившего в бозе правителя. Некоторые из них могут даже привлечь на свою сторону протестующих, чтобы таким способом получить преимущество перед соперниками. Это приведет к краху иранскую теократию. Но даже если режим не рухнет, Хаменеи точно стоит отправить на помойку истории вслед за Саддамом Хуссейном, Бин Ладеном, Яхье Синваром, Насраллой и прочими прекрасными вечными клиентами гурий. Им там, согласно догмам ислама, намного лучше, чем было во времена их земного бытия. Так зачем лишать людей подлинного счастья?
В западном Лондоне официально открылось посольство несуществующего "государства Палестина". На короткой церемонии открытия глава миссии Хусам Зомлот назвал событие "важной вехой в британско-палестинских отношениях".
"Сегодня мы собрались, чтобы отметить исторический момент - открытие посольства Палестины с полным дипломатическим статусом и привилегиями", - сказал посол перед зданием, ранее известным как "Палестинская миссия в Великобритании".
Повышение статуса миссии стало возможным после того, как в сентябре прошлого года Великобритания вместе с другими странами, включая Австралию и Канаду, признала "палестинское государство".
Завернутый в традиционную арабскую куфию, посол отметил, что это "не просто смена названия, а смена направления на пути к палестинской государственности".
"Какое прекрасное начало нового года, знаменующее собой важную веху в британско-палестинских отношениях и в долгом пути палестинского народа к свободе и самоопределению, - отметил Хусам Зомлот перед открытием новой вывески посольства. - Это день надежды, день непоколебимости и день, напоминающий миру, что мир не только возможен, но и неизбежен, если он основан на справедливости, достоинстве, равенстве и взаимном признании".
Следует напомнить, что до Лондона Хусам Зомлот представлял автономию в Вашингтоне, пока в 2018 году его американскую визу не аннулировала администрация Трампа.
Выступивший сразу после палестинского посла представитель британской дипломатии Алистер Харрисон заявил, что "сегодняшнее событие представляет собой момент надежды".
"Это начало кардинальных изменений в наших двусторонних отношениях, - указал представитель британского МИДа. - Желаю вам, послу, и вашей команде приятного пребывания в вашем посольстве и поздравляю вас".
Церемония завершилась поднятием флага Палестинской автономии под национальный гимн. Вокруг установленной трибуны также развевались многочисленные палестинские и британские стяги.
Планирует ли Великобритания открыть в ответ британское посольство на территории Палестинской автономии пока неизвестно.
Мамдани позвонил Трампу в защиту Мадуро — в то время как венесуэльцы празднуют падение своего диктатора
Дата: 04.01.2026 11:16
3 января 2026 года, после военной операции США, в результате которой были захвачены президент Венесуэлы Николас Мадуро и его жена, мэр Нью-Йорка Зоран Мамдани публично заявил, что лично позвонил президенту Дональду Трампу, чтобы выразить свое решительное несогласие с этими действиями.
Мамдани назвал захват «актом войны» и нарушением международного права. Он подчеркнул, что его оппозиция основана на неприятии попыток смены режима и последовательном соблюдении правовых норм.
В это же время сотни тысяч жителей Венесуэлы по всему миру , в том числе в Нью-Йорке вышли на празднование освобождение своей страны от социалистического тирана. Даже традиционно «анти-Трамповский» телеванал Brooklyn 12 разместил у себя интервью с беженцами из Венесуэлы в Нью-Йорке, которые говорят как они рады свержению тирана .
Об этом напрямую сообщили многочисленные «авторитетные» новостные издания, цитируя Мамдани с пресс-конференций и из его заявлений:
Fox News : Сообщается, что Мамдани заявил, что позвонил Трампу, чтобы «выразить свое несогласие» с захватом.
Газета «Нью-Йорк Таймс» отметила, что Мамдани позвонил Трампу, чтобы «лично выразить протест» против ударов и захвата.
Газета New York Daily News процитировала его слова о том, что он «ясно дал понять» свое несогласие с насильственным смещением Мадуро.
Издания The Hindu и TRT World подтвердили, что он «напрямую» разговаривал с Трампом, чтобы выразить несогласие с «стремлением к смене режима».
CBS New York и другие издания подтвердили, что он выразил несогласие на правовых основаниях и по причинам, связанным с противодействием смене режима.
Эти сообщения согласуются между собой, независимо от источника, имеющего разные политические взгляды, и сам Мамдани упоминал об этом звонке в публичных выступлениях и в социальных сетях (ранее Twitter).
Сандри Андрё, Рафаэль Ботт, Эмили Мартен‑Нёт, Сонья де Монши и др. Марк Шагал — повелитель снов Перевод с французского Алины Поповой. М.: Книжники, 2026. — 48 с.
Задача перед группой французских авторов стояла очень сложная: рассказать юным читателям, например ученикам средней школы, о том, в чем смысл той или иной работы Марка Шагала, куда уходят ее культурные корни, какова ее символика. Да еще сделать все это лаконично и не слишком упрощая. При этом авторам требовалось ответить на вопросы совершенно взрослых масштабов. Например, можно ли назвать Шагала религиозным художником, почему у него на картинах соседствуют символы разных религий — иудаизма и православия, к какому опыту художника это восходит, почему он дерзает изображать самого Б‑га — на что у человека еврейской культуры уж точно не должна подниматься рука! — и как он это делает.
Со своей задачей авторы, числом восемь, справились довольно изящно.
Они распределили между собой темы, и каждый о своей теме написал главу — небольшую, на разворот‑другой, максимум на три. Некоторые из них взяли по две темы, например Эмили Мартен‑Нёт, рассказавшая не только о жизни Шагала, притом через его автопортреты, но и о том, как он иллюстрировал книги. Или Рафаэль Ботт, который говорит о работе и экспериментах художника в разных техниках: «витражи, мозаики, театральные костюмы, монументальная живопись», а кроме того помогает маленькому читателю понять особенности его религиозности («Шагал — художник не религиозный, а духовный, он задается вопросом о месте человека на Земле. Может быть, его настоящая религия — это Искусство, ведь многоцветие и поэтичность его работ побуждают к размышлениям и созерцанию»).
Чтобы не утомлять юного читателя, не давить системой, авторы быстро переключают его внимание с одной темы на другую: от основных событий биографии художника к причинам, по которым у него на картинах все крутится, кувыркается и летает; далее — к разнообразию шагаловых художественных задач и техник; далее — к животным на его картинах; далее — к отношениям Шагала с религиозными традициями. А один из авторов — Клеманс Симон — берется реконструировать весь мир Шагала, по крайней мере его смысловое ядро, по одной‑единственной картине «Душа города», написанной в 1945 году (автор не боится при этом говорить с маленькими читателями о смерти, утрате и безнадежном горе).
Картина получается объемная и яркая, в том числе благодаря иллюстрациям, основную часть которых составляют, конечно, работы героя книги — не только репродукции его картин, но и фотографии витражей, мозаик, расписанного им плафона парижской Оперы и одного театрального костюма (рыбы, на теле которой раскрываются большие, несимметричные по отношению друг к другу глаза).
Это только одна линия иллюстраций, а есть еще и другая, фоновая: цветные линии, вьющиеся по страницам, — как будто ребенок разрисовал. Так же, веселыми фломастерами, разрисована обложка: на ней сам Шагал, спящий, а вокруг него — летающие, клубящиеся, перепутывающиеся друг с другом персонажи его воображения. Конечно, это для того, чтобы сократить расстояние между читателем и книгой (и ее героем), сделать книгу более неформальной. Серьезное и несерьезное толкаются на этих страницах друг с другом, теснятся, немножко спорят, но в общем уживаются. Думается, они друг с другом играют.
Стоит признать, что книга при всей ее ясности адресована аудитории детской, но все же продвинутой. Предполагается, что юному читателю без объяснений понятно, что такое авангард, кубизм, фовизм, сюрреализм, модернизм… Эти слова встречаются уже на первой странице. Может, стоило бы все‑таки сделать небольшие сноски? «Модернизм» объяснен в главе «Азбука Шагала» — коротенькой шагаловской энциклопедии, о которой речь впереди, но только он один. О сюрреализме сказано, что Шагал мог бы к нему примкнуть, но не стал. А о футурокубизме — что он (нетрудно догадаться) сочетает в себе футуризм и кубизм. Все прочие ключевые понятия авторы оставили без объяснений, как и некоторые другие важные моменты: например, что такое вскользь упомянутая русская революция, в чем она состояла, кто такой Ленин, стоящий в центре картины «Революция. 1917» на одной руке ногами кверху, и что побудило героя покинуть Россию и родной Витебск, по которому он всю жизнь тосковал.
По охвату материала и разнообразию углов зрения на него книжечка — при всей ее краткости, схематичности, конспективности — достойна звания маленькой коллективной монографии. Это примерно как детский игрушечный самолет соотносится с настоящим: все вроде бы маленькое и пластмассовое, но дает начальное представление о том, как устроена большая и сложная машина, более того, дает возможность ощупать ее со всех сторон собственными руками. Едва ли не каждая из небольших глав способна быть развернута в проблемную статью.
Обратимся к «маленькой энциклопедии»: глава «Азбука Шагала» — это выстроенный в алфавитном порядке мини‑путеводитель по миру художника. На каждую букву — от А (Акробат) до Х (Хвост) — маленькая, размером с абзац, статья о том или ином ключевом для художника понятии или явлении. Число статей уступает количеству букв и во французском алфавите, и в русской азбуке; не на всякую букву нашлась тема для мини‑статьи, но ничто не мешает таковую при желании найти.
И тут самое время обратить внимание на удачную работу переводчика. Перед Алиной Поповой тоже стояла задача не из легких: не только подобрать русские соответствия французским алфавитным ячейкам в мини‑энциклопедии, но и вообще сделать текст как можно ближе маленькому русскому читателю. В результате в качестве названий подглавок встречаются наши местные поговорки (не употребляют же французы столь экзотичную метафору: «как фанера над Парижем»?), а также цитаты из близкого с детства людям русской культуры баснописца Крылова («На ель ворона взгромоздясь»: к подглавке о том, как Шагал иллюстрировал басни Лафонтена).
«Азбука» как бы подводит итог той части книги, которую достаточно просто прочитать и рассмотреть. А дальше начинается самое интересное.
Два заключительных текста, составляющие раздел «Мастерская вверх тормашками», в полном соответствии с лежащим в основе книги принципом стремительных переключений, делают очередной жанровый зигзаг, приближая книгу к… учебнику или учебному пособию. Здесь дается практическое руководство, пошаговая инструкция тому, как своими руками и при помощи доступных средств (бумага, карандаш, линейка, циркуль, ножницы, краски) сделать то, чем занимался герой книги: витраж и спиралевидный «вихрь историй», на которых по‑шагаловски летают и комментируют происходящее герои басен. Кстати, оба задания — вопреки заверениям авторов раздела Оливье Мореля и Соньи де Монши — не так уж просты технически, и для ясности им сопутствуют фотографии каждого из этапов выполнения.
Таким образом юный читатель получает уникальную возможность немного побыть Шагалом. По крайней мере, разделить с ним часть его опыта — а может, увидеть сны, которые могли бы ему присниться. И заодно прочувствовать то, о чем авторы сообщают с самого начала: «…дуновение волшебства, сквозящее в его творениях, должно, вероятно, напомнить нам, что у этого мира, несмотря на все бедствия, есть и другая сторона».
В недельной главе «Шмот» внятно и одновременно изящно обрисованы сцены, которые дают представление о жизни Моше. Их кульминация — то мгновение, когда Б‑г является Моше в горящем, но чудесным образом не сгорающем кусте. Это место в Торе содержит ключ к библейскому пониманию лидерства, и каждая подробность здесь существенна.
Сейчас я предпочту сфокусироваться на одном лишь фрагменте долгого диалога, на протяжении которого Б‑г призывает Моше вывести сынов Израиля из рабства на свободу, а Моше целых четыре раза отказывается от этой трудной миссии. «Я недостоин, — отвечает Моше. — Я не красноречив. Пошли кого‑нибудь другого». Причем именно второму отказу Моше мудрецы Талмуда уделили особое внимание и сформулировали на его основе одно из самых радикальных толкований текста. Тора сообщает: «Моше сказал: “Но они мне не поверят. Они меня не послушают. Они скажут: ‘Не являлся тебе Г‑сподь’”» (Шмот, 4:1).
Мудрецы, обладавшие феноменальным чутьем к текстуальным нюансам, не могли не подметить три странности в этом ответе Моше. Во‑первых, Б‑г еще раньше сказал Моше: «Они послушают тебя» (3:18). Казалось бы, ответ Моше противоречит предшествующему заверению Б‑га. Правда, комментаторы предлагали ряд толкований, где устранена эта неувязка. Ибн‑Эзра утверждал: Б‑г имел в виду, что старейшины послушают Моше, а Моше усомнился вслух в том, что его послушает большинство народа. Рамбан утверждает: Моше не сомневался, что поначалу сыны Израиля ему поверят, но предположил, что они потеряют веру, как только обнаружат, что фараон их не отпускает.
Есть и другие объяснения, но факт остается фактом: заверение Б‑га не удовлетворило Моше. О переменчивом нраве своего народа Моше знал по личному опыту (еще много лет назад соплеменник прикрикнул на него: «Кто поставил тебя начальником и судьей над нами?») и сомневался, что руководить им будет легко.
Вторая странность: знамения, которые Моше совершал по велению Б‑га, чтобы подтвердить свою миссию. Первое (превращение посоха в змея) и третье (превращение воды в кровь) повторятся в последующих эпизодах. Оба эти знамения Моше и Аарон совершают не только для сынов Израиля, но и для египтян. Но второе знамение более не повторяется. Б‑г велит Моше сунуть руку за пазуху. Вынув руку, Моше видит: она «покрыта проказой, как снегом». Что означает это знамение? Мудрецы Талмуда напомнили: впоследствии Мирьям заболела проказой в наказание за дурной отзыв о Моше (Бемидбар, 12:10). В общем и целом мудрецы считали проказу карой за лашон а‑ра, то есть оскорбительные отзывы о других людях. Возможно, Моше впал в тот же грех?
Третья подробность: в других отказах Моше упирал на то, что задача ему не по плечу. Здесь же он говорит не о себе, а о народе: ссылается на то, что сыны Израиля ему не поверят. Подытожив все три странности, мудрецы сформулировали комментарий: «Сказал Реш Лакиш: тело усомнившегося в достойных [людях] будет поражено [Небесами]. Так, написано: “И отвечал Моше и сказал: но ведь они не поверят мне…” (Шмот, 4:1). Но открыто пред Святым, благословен Он, что верит Израиль. Сказал Он Моше: они верящие, сыны верящих, а ты в конце концов не поверишь. Ведь написано: “И поверил народ” (там же, ст. 31). Сыны верящих, ибо сказано: “И поверил Авраам Г‑споду…” (Берешит, 16:6). А ты [Моше] в конце концов не поверишь — как сказано: “И сказал Г‑сподь Моше и Аарону: за то, что вы не поверили Мне…” (Бемидбар, 20:12). А откуда известно, что и тело Моше, [когда он усомнился в народе Израиля], было поражено [Небесами]? Ибо написано: “И сказал ему Г‑сподь: положи‑ка руку свою к себе за пазуху…”» (Шмот, 4:6, Вавилонский Талмуд, Шабат, 97а).
Отрывок просто необычайный. Оказывается, Моше был вправе сомневаться, что справится с задачей. Но он был не вправе сомневаться в своем народе. А ведь сомневался он резонно. Нрав у его соплеменников был беспокойный. Моше называет их «строптивым народом». В годы скитаний по пустыне сыны Израиля вновь и вновь роптали, грешили и заявляли, что хотят вернуться в Египет. Моше верно судил об их характере. Тем не менее Б‑г одернул Моше, да еще и наказал, покрыв его руку проказой.
Здесь впервые, намеками, изложен один из основополагающих принципов лидерства в иудаизме: лидеру необязательно верить в себя, но просто необходимо верить в народ, которым ему предстоит руководить.
Этот принцип необыкновенно важен. Политический философ Майкл Уолцер проницательно писал о критике общества, особо останавливаясь на двух разных позициях, между которыми может выбирать критик. Первая — позиция стороннего наблюдателя (началось это в Древней Греции): «В самосознании героя мятежность дополнилась еще одной чертой — отстраненным взглядом на события. Эта установка свойственна платонизму, а позднее — стоицизму и христианству. Отныне считалось: потенциальный критик общества обязан покинуть город (мысленно уподобив его сумрачной пещере, чтобы легче с ним расстаться), затем, в пустыне, в одиночку, отыскать путь к свету Истины, и только после этого вернуться, чтобы пытливо рассмотреть и обличить горожан. “Критик вернувшийся” не взаимодействует с людьми как с соплеменниками, а смотрит на них с новой объективностью, как на чужестранцев, которым неведома новообретенная им Истина».
Так критикует общество интеллектуал — сторонний наблюдатель. Израильские пророки вели себя иначе. «Принцип солидарности — характерная особенность» их обращений к народу, пишет Йоханнес Линдблум . Уолцер отмечает: «Как бы они ни гневались на свое общество, они в нем прочно укоренены».
Пророки могли бы вслед за шунемитянкой (Млахим II, 4:13) воскликнуть: «Средь своего народа я живу». Они критикуют не со стороны, а изнутри. Именно это придает их словам убедительность. Они отождествляют себя с теми, к кому взывают. Со своим народом их роднит общая история, общая судьба, общее призвание, общий завет. Именно в этом уникальное своеобразие призвания пророка. Для народа пророки — глас Б‑жий, но в то же время для Б‑га они — глас народа. По словам мудрецов Талмуда, именно это Б‑г объяснил здесь Моше: неважно, поверят ли люди в тебя, главное, чтобы ты в них верил. Пока не поверишь в народ, не сможешь вести его за собой, как подобает пророку. Ты должен отождествлять себя с народом и верить в него, видеть не только его недостатки, лежащие на поверхности, но и потаенные достоинства. Иначе ты будешь ничем не лучше интеллектуала, критикующего со стороны, а такая критика — первый шаг к фиаско. Если ты не веришь в народ, то в итоге даже в Б‑га перестанешь верить. Возомнишь себя выше народа и тем развратишь свою душу.
Классический текст на эту тему — «Послание о гонениях» Маймонида. Он написал его в тридцать лет, в 1165 году, в связи с трагическим периодом в средневековой еврейской истории, когда Альмохады, экстремистская мусульманская секта, принудили многих евреев под угрозой смерти обратиться в ислам.
Один из насильственно обращенных (вначале их называли «анусим», позднее устоялся термин «марраны») спросил у некоего раввина, обретет ли он заслугу, тайно исполняя пусть не все, но все же как можно больше заповедей Торы. Раввин прислал презрительный ответ. Написал: раз уж адресат отрекся от своей веры, тайный еврейский образ жизни ничего ему не даст. Каждый поступок во исполнение еврейских заповедей будет для него не заслугой, а добавочным грехом.
«Послание о гонениях» Маймонида отличается безупречной духовной красотой. Маймонид полностью развенчивает ответ раввина. Те, кто втайне придерживается иудаизма, заслуживают хвалы, а не упреков. Маймонид ссылается на целый ряд отрывков из раввинистической литературы, где Б‑г отчитывает пророков за критику народа Израиля, в том числе на процитированный выше отрывок о Моше. Далее Маймонид пишет: «И если уж величайшие люди своего поколения, столпы мира — Моше, Элияу и Йешаяу, — и даже ангелы служения были наказаны за то, что осмелились сказать нечто дурное о народе Израиля, какое же наказание понесет этот, самый незначительный из простаков [то есть раввин, критиковавший насильственно обращенных], который отверз уста свои против целых общин в Израиле, мудрецов и их учеников, коэнов и левитов, назвал их злодеями, преступниками, неевреями, непригодными к свидетельствованию и отвергающими Г‑спода, Б‑га Израиля?..»
В «Послании о гонениях» исчерпывающе изложена задача пророка: его словами должна руководить любовь к своему народу, он должен защищать свой народ, видеть его хорошие стороны, похвалой, а не укорами побуждать его стать лучше.
Как должен вести себя лидер? В понимании иудаизма лидер отождествляет себя со своим народом, трезво осознавая его недостатки, но убежденно веря, что народ потенциально велик, а Б‑г считает его Своим драгоценным достоянием.
«Эти люди, те, в ком ты усомнился, — сказал Б‑г, обращаясь к Моше, — верящие, сыны верящих. Они Мой народ и твой народ. Точно так же, как ты веришь в Меня, ты должен поверить в них».
Для начала несколько цитат, воспроизведение которых в современной печати (не только еврейской) кажется рискованным. Много десятилетий их и не воспроизводили нигде, в том числе в академических изданиях. Но с тех пор как публикаторы решились предать их гласности, они общеизвестны, гуляют в интернете, и без них эта статья лишается смысла. Итак:
«Тоска, хоть вешайся. Опять либеральный сыск. — Жиды, жиды, жиды».
«Жиды рыщут в штатской и военной форме. Их царство. Они, “униженные и обиженные” — втайне торжествуют».
«Господи, Господи, когда наконец отпустит меня государство, и я отвыкну от жидовского языка и обрету вновь свой, русский язык, язык художника?»
«История идет, что‑то творится; а жидки — жидками: упористо и умело, неустанно нюхая воздух, они приспосабливаются, чтобы НЕ творить (т. е., так как — сами лишены творчества; творчество, вот, грех для еврея). И я ХОРОШО ПОНИМАЮ ЛЮДЕЙ, по образцу которых сам никогда не сумею и не захочу поступить и которые поступают так: слыша за спиной эти неотступные дробные шажки (и запах чесноку) — обернуться, размахнуться и дать в зубы, чтобы на минуту отстал со своим полуполезным, полувредным (= губительным) хватанием за фалды».
Чудовищно, что и говорить. Еще чудовищнее, что человек, писавший это в своем дневнике и записных книжках, не кто иной как Александр Блок.
Портрет Александра Блока. Константин Сомов. Рисунок. 1907ГТГ
Однако среди современников Блок если и пользовался репутацией антисемита, то лишь во внутрилитературном кругу. За всю жизнь он не опубликовал ни одного текста, не сделал ни одного публичного заявления, которое позволило бы заподозрить нечто в этом роде. Антисемитами, чего уж там, были многие большие художники и мыслители христианского мира. Но антисемитизм Блока по‑своему уникален сочетанием своей интенсивности и непубличного характера. Перед нами своего рода исторический и психологический феномен, в котором стоит разобраться.
Прежде всего о контексте. Антисемитизм был органически присущ правому, монархическому, консервативному политическому лагерю. К нему принадлежал отец поэта Александр Львович Блок, о котором сам сын писал:
Так, с жизнью счет сводя печальный,
Презревши молодости пыл,
Сей Фауст, когда‑то радикальный,
«Правел», слабел… и все забыл;
Ведь жизнь уже не жгла — чадила,
И однозвучны стали в ней
Слова: «свобода» и «еврей».
Правых взглядов придерживались и Менделеевы — семья жены Александра Блока. Правда, сам великий химик никогда ничего собственно про евреев, кажется, не говорил (и легенда о его членстве в Союзе русского народа документально не подтверждена). Но его сын Иван, шурин Блока, много с ним общавшийся… Впрочем, об этом ниже.
Сам Александр Блок вырос в другой среде. Отец почти не участвовал в его воспитании, а семья матери, Бекетовы, были людьми либеральных взглядов. Для русских либералов и левых радикалов антисемитизм стал табу тоже далеко не сразу (еще в 1875 году Некрасов мог написать «Современников» с грубо карикатурными «жидовскими» банкирами, а шесть лет спустя «Народная воля» приветствовала ею спровоцированные погромы), но к отроческим годам Блока уже стал.
Отец поэта Александр Львович БлокФото: Википедия
Тут были и влияние общеевропейских прогрессистско‑гуманистических идей, и скрытый протест против самодержавия (евреи заслуживали сочувствия хотя бы как жертвы угнетения). Другое дело, насколько искренними были эти чувства: у многих возникали сильнейшие психологические «качели», контраст между публичным и приватным поведением. Александр Куприн написал «Гамбринус» — и проникнутое раздражением против евреев письмо к профессору Ф. Д. Батюшкову; из‑под пера Валерия Брюсова вышли стихотворение, в котором он выражает возмущение осуждением Дрейфуса, и лирический гимн «еврейским девушкам», но когда сестра его вышла замуж за еврея Самуила Киссина, Валерий Яковлевич отнесся к этому весьма неприязненно. Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, едва ли не главные борцы с антисемитизмом в годы Первой мировой войны, в частных письмах могли допустить весьма неполиткорректные фразы про «жидов».
Почему? Во‑первых, привычки и традиции изживаются медленно. А евреи стремительно входили в русскую культуру — причем часто в качестве носителей космополитических, «интернациональных» ценностей, которые иные из них проповедовали с восторгом новообращенных и высокомерием первых учеников. И зачастую это были те позитивистско‑либеральные идеи, которые «декадентам» казались плоскими. В моду вошел Ницше — что означало возрождение пафоса аристократической воинственности и презрение к «плебейской» буржуазности… А кто воплощал последнюю больше, чем евреи? Вдобавок с Запада пришло новое поветрие, и тоже как будто прогрессивное. На смену традиционному религиозному антисемитизму пришел «научный», расовый. Расовые теории культуры были таким же последним словом моды, как ныне, к примеру, вокизм. В радикальных формах этот квазинаучный, полумистический расизм, впоследствии повлиявший на нацистскую идеологию, сводился к отождествлению творчества как такового с «арийским» духом — тогда как евреи занимаются исключительно присвоением и адаптацией чужого. Не все доходили до таких выводов, но тип и дух творчества связывали с загадочным психобиологическим детерминизмом очень многие. И если друг Блока Андрей Белый в скандально знаменитой статье «Штемпелеванная культура» критиковал евреев за их роль в формировании безликой, второсортной космополитической художественной продукции и усредненных вкусов и предлагал им вместо этого сосредоточиться на создании собственной культуры, отражающей их расовый тип, — то ведь почти то же самое писал, со своей стороны, и Владимир Жаботинский. При этом Белый предварял свои претензии призывом предоставить евреям политическое равноправие, так что и тут вроде бы разногласий не было.
Но вернемся к Блоку. В юности он как будто никак не проявлял ни юдофобии, ни особого интереса к еврейскому вопросу. В 15 лет простодушно писал двоюродному брату: «Ты пишешь, что в Мариенбаде много русских и евреев. Целуй их всех».
В 1909 году случился эпизод, получивший некоторую огласку. Вот как пишет об этом известная политическая деятельница А. В. Тыркова‑Вильямс со слов Алексея Ремизова:
«Рассказ[ал] мастерски, словечками и ужимками чисто ремизовскими. Но клянется и божится, что все так и было.
Шел Блок по Гороховой. Навстречу ему Андреев, Леонид. Поговорили. Так и так. Блок и говорит: “Ожидовела у нас Россия”. Сказал и уехал в Италию. Два месяца ездил. Вернулся. Утром, в 8 часов, спит Блок. Звонок. “Надо Блока видеть”. — “Барин спит”. — “Разбудите. Я Копельман, по самонужнейшему делу”. Дают Блоку карточку — “Копельман, Шиповник”. Он присел на кровать, кое‑как прикрылся. Выходит. “Здравствуйте!” — “Здравствуйте. Вы говорили, что Россия ожидовела?” — “Говорил…” — “Ну так вы не можете больше в ‘Шиповнике’ работать”. Вот и все».
Инцидент получил освещение в черносотенной прессе — но поскольку ни Блок, ни издатель альманаха «Шиповник» его не комментировали, широкий читатель мог воспринять это как «клевету».
Но по большей части антисемитские высказывания Блока относятся к периоду после 1911 года.
Почему? Обратимся к воспоминаниям философа Аарона Захаровича Штейнберга, который в 1920 году на короткое время оказался вместе с Блоком под арестом в ЧК. Поэт отнесся к нему в высшей степени дружественно; спальных мест не хватало, и Блок предложил молодому философу разделить кровать. Вот что Штейнберг вспоминает:
«В бесконечном разговоре нашем одной из тем, естественно, была тема об отношении нашем к религиозным заветам. Блок вдруг сказал: “Помилуйте, Аарон Захарович, я вам говорю о людях, которые как клопиные шкурки высохли, они все церковники”, — стараясь внушить мне, что религия не предохранила бы Россию от террора или злоупотребления насилием. На что я ему ответил, что, может быть, это и так, но я придерживаюсь нехристианской религиозной традиции, хотя она и считается более жестокой <…> Блок приподнялся на локте и, по‑моему, пропустил одного или двух клопов, не раздавив их, так он был, очевидно, поражен чем‑то: “Неужели вы придерживаетесь иудейства как религии?” — “А почему бы и нет?” — ответил я. “Впервые встречаю такого человека. Знаете, Аарон Захарович, я должен вам признаться, что я был сам некоторое время близок к юдофобству, особенно во время процесса Бейлиса”. И он подробно рассказал мне о людях, прежде скрывавших свое еврейское происхождение, но которые вдруг стали в это время необыкновенно активными и требовали от него, Блока, подписи в заявлении в министерство, в котором говорилось, что евреи не употребляют христианскую кровь в своих ритуалах. Он назвал несколько имен, из которых я кое‑кого хорошо знал. — “Помилуйте, — говорил я им, — вы же всегда отрицали свое еврейство, откуда же вы знаете, какие могут быть секты у евреев с изуверскими ритуалами?” Тогда я увидел, что это какие‑то ходячие манекены».
Аарон Штейнберг с отцом. 1910‑е
Подпись — не под «заявлением в министерство», а под воззванием к общественности — Блок поставил. Но вот как это было (цитируется дневник поэта): «Дважды приходил студент, собирающий подписи на воззвании о ритуальных убийствах (составленном Короленкой). Я подписал. После этого — скребет на душе, тяжелое. Да, Клюев бы подписал, и я подписал — вот последнее».
Подписал — после колебаний, но без уверенности. Решающей стала мысль, что подпись поставил бы Николай Клюев — поэт «из народа», выдававший себя за представителя тоже гонимого старообрядческого меньшинства. Но уверенности в невиновности Бейлиса и ложности кровавого навета у Блока не было, более того, он раздражался тем, что ему эту уверенность «навязывают». И это порождало у него антисемитские настроения.
Он и в самом деле ничего не знал об иудаизме, а собеседники, побуждавшие его вступиться за Бейлиса, знали немногим больше. У поэта возникало ощущение, что он вынужден действовать как член либерально‑интеллигентской «корпорации», что ему не дают возможности разобраться в проблеме. Тем более, что такой — вроде бы! — «эксперт», как Василий Васильевич Розанов, написал статью об «обонятельном и осязательном отношении евреев к крови» и был за это исключен из Религиозно‑философского общества (что также возмутило Блока).
Разумеется, все эти чувства возникали на определенном фоне — о котором уже сказано. Неуверенность в отношении еврейского вопроса была базовой, и достаточно было легкого движения, чтобы подтолкнуть впечатлительного человека в сторону «юдофобства».
В отношении дела Бейлиса Блок все‑таки убедился в истине шесть лет спустя. Работая весной‑летом 1917 года в Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военных и морских ведомств, он записывает: «Нет, я был прав, когда подписывал воззвание за Бейлиса и писал заметку о том, что рад оправдательному приговору <…> Сколько там было натяжек, т. е. грязи». (Заметка эта, кстати, не разыскана.)
Но, пожалуй, именно 1917 год становится «пиком» блоковского антисемитизма.
Сначала о том, что было в промежутке. В годы Первой мировой войны в русском обществе разворачивается кампания за равноправие евреев. Блок (в отличие от многих других символистов) участия в ней не принимает: ни в сборнике «Щит», ни в переводах еврейской поэзии. В «Щит» Блока звали — он отказался. Отказался и подписать воззвание с призывом к отмене антиеврейских ограничений — с такой мотивацией: «Воззвания о снятии черты еврейской оседлости и об уничтожении процентной нормы я не подпишу, как не подписал бы и обратного, так как не считаю себя сведущим в государственной политике России. Я мог бы подписать только воззвание к добрым чувствам, свойственным русскому человеку, по отношению к людям, для которых смысл русского просвещения и дух русского языка во многих известных мне случаях непонятен или враждебен».
Другими словами, публично в этот период Блок занимает «нейтральную» позицию (хотя в контексте Первой мировой недружественный смысл этого «нейтралитета» был очевиден). Но в 1917 году евреи наконец получили равноправие и стали самым активным образом участвовать в политической жизни. И отношение поэта к еврейскому вопросу в этот период было связано с его общей позицией. Позицией, которая была глубоко наивной:
«Ненависть к интеллигенции и прочему, одиночество. Никто не понимает, что никогда не было такого образцового порядка и что этот порядок величаво и спокойно оберегается ВСЕМ революционным народом. Какое право имеем мы (мозг страны) нашим дрянным буржуазным недоверием оскорблять умный, спокойный и много знающий революционный народ?»
«Со временем народ все оценит и произнесет свой суд, жестокий и холодный, над всеми, кто считал его ниже его, кто не только из личной корысти, но и из своего еврейско‑интеллигентского недомыслия хотел к нему “спуститься”».
Евреи для Блока воплощали ту интеллигенцию, которая смотрит на народ свысока и чинит препятствия его свободному «творчеству» (результаты которого станут очевидны уже через несколько месяцев). В письме матери он пишет: «Меня очень беспокоит все кадетское и многое еврейское». Еще цитата: «Это — проклятое, кадетское, европейское, еврейское “ничего нет и ничего не будет” — лейтмотив “Речи” и Милюкова. Умные бескрылые люди».
На позицию Блока повлияла и обстановка в Чрезвычайной следственной комиссии, которую охарактеризовала близкая приятельница Блока, журналистка по фамилии Гуревич (правда, Любовь Яковлевна была православного вероисповедания и еврейка лишь наполовину, по материнской линии она была кузиной философа Ивана Ильина):
«Бойкие, шустрые, одержимые мелкими слабостями люди самоуверенно излагают свои мысли и проекты, не свободные иногда от каких‑либо затаенных личных расчетов, а другие, заторопленные, перегруженные разнородной работой, не успевающие заранее ничего обдумать, говорят длинные смутные речи, чтобы в конце концов поддержать мнение шустрых и напористых. Блок страдал при виде всего этого».
Среди этих «бойких» и «шустрых» было немало евреев. Блоку казалось, что они с равнодушным высокомерием относятся к той исторической трагедии, разбирать которую им пришлось. Кроме того, он, будучи поэтом, ожидал от следственной комиссии того, чего ожидать от нее не приходилось, — глубины исторического постижения и «творчества». И как результат — запись, которую до недавнего времени публиковали в сильно цензурированном виде:
«Чем более жиды будут пачкать лицо комиссии, несмотря даже на сопротивление “евреев”, хотя и ограниченное, чем более она будет топить себя в хлябях пустопорожних заседаний и вульгаризировать при помощи жидков свои “идеи” (до сих пор неглубокие), — тем в более убогом виде явится комиссия перед лицом Учредительного собрания. В лучшем случае это будет явление “деловое”, то есть безличное, в худшем — это будет посмешище для русских людей, которые — осудить не осудят, но отвернутся и забудут».
Интересно, что в данном случае Блок разделял «жидов» и «евреев», а вообще делал это не всегда.
Свобода совести. Карикатура из журнала «Стрелы». 1905
На подобном фоне стоит задаться вопросом о том, как складывалось общение Блока с коллегами, не только носившими еврейские фамилии, но и идентифицировавшими себя как евреи. Среди последних был, например, выдающийся историк литературы и мыслитель Михаил Осипович Гершензон. С Гершензоном переписывался Розанов, Белый писал о нем в частном письме, что он «не жид, а еврей, знающий, часто интересный». Если антисемиты готовы были в отношении Михаила Осиповича сделать исключение, то не потому, что он был «не похож» на еврея или как‑то старался свое еврейство затушевать, — напротив, он обладал весьма характерным обликом и отчетливым самосознанием. Приведем без комментариев дневниковую запись Блока (речь в ней идет об Иване Менделееве): «Итак, сидит Ваня, который злобно улыбается при одном почтенном имени Гершензона (действительно, скверное имя, но чем виноват трудолюбивый, талантливый и любящий настоящее исследователь, что родился жидом?)»
Портрет Михаила Гершензона. Леонид Пастернак. Фрагмент. 1917Фото: Википедия
Еще одна, и очень знаменитая запись — о выступлении Осипа Мандельштама на поэтическом вечере 21 октября 1920 года.
«Гвоздь вечера — И. (Иосиф. — В. Ш.). Мандельштам. Сначала невыносимо слушать общегумилевское распевание, постепенно привыкаешь, “жидочек” прячется, виден артист. Его стихи возникают из снов — очень своеобразных, лежащих в областях искусства только. Гумилев определяет его путь: от иррационального к рациональному (противоположность моему)».
К сожалению, этот «жидочек» (на сей раз в кавычках) заслоняет высокую оценку, данную собрату‑поэту, и интересную характеристику его творчества периода Tristia. Однако без «жидочка» не обошлось.
У Блока были и «друзья‑евреи» (как почти у любого антисемита) — тут можно вспомнить издателя Самуила Алянского (если уж не брать в расчет Любовь Гуревич). Но гораздо важнее то, что у него был диалог с евреями на еврейские темы — что гораздо менее типично.
Один из таких диалогов — с Любовью Михайловной Сигал, которая переписывалась с поэтом в 1913 году. В одном из писем к Блоку она размышляет:
«Мне кажется, что мистическая сущность еврейства настолько противоположна русской, что этим самым уже является враждебной, вредной ей <…> Я бесконечно люблю Россию, и вот теперь мне кажется, что ради ее блага, ради нее, может, лучше моему народу уйти прочь, пусть сионизм, так, может быть, будут сохранены два великих искусства, русское и наше, еврейское».
Другими словами — то же, что писали Белый и Жаботинский.
Блок ответил письмом, которое не сохранилось, но в нем были ссылки и на Вейнингера, и на Розанова, и на «юдофила» Владимира Соловьева, и слова о том, что «мы не должны забывать, что Христос был евреем». То есть эклектика дикая. Но точно не агрессивно враждебная.
Наконец в 1919 году появляется статья «О юдаизме у Гейне», родившаяся в ходе уважительной дискуссии в издательстве «Всемирная литература» с двумя евреями — Акимом Волынским и Виктором Жирмунским. Не соглашаясь с мнением Волынского, что Гейне по существу остался верен иудаизму, Блок пишет: «Я не знаю, простятся ли Гейне все его измены, все то непостижимое скопление непримиримых противоречий, которое он носил всю жизнь в своей душе и которое делает его странно‑живым для нашего времени… Я твердо знаю только, что ряд измен, проистекающих не от бедности и убожества, а от величайшей полноты, не от оскудения жизни, а от чрезмерного накопления жизненных сил, которые рвут душу на части, — совершил Гейне… Он чувствовал иногда natura naturata как дай бог арийцу, он способен дать в одной лирической строке откровение о natura naturata, не уступающее нашему Фету или Тютчеву. И это гениальное арийское чувствование natura naturata есть новая измена иудейскому гениальному чувствованию natura naturans».
Natura naturata (природа в себе) и natura naturans (природа творящая) — философские термины; суть здесь в том, что Блок, противопоставляя «арийское» и «еврейское», признает их равноценность и говорит о сочетании обоих начал в личности и творчестве Гейне — одного из любимых своих поэтов. Финал статьи особенно примечателен: «Речь Волынского — страстная филиппика против христианства на арийской почве. Когда такого рода филиппики раздаются со страниц каких‑нибудь современных газет или же диктуются даже относительно бескорыстно посторонними религии вопросами политики и политической экономии, поскольку эти вопросы можно трактовать бескорыстно, — это едва ли может кого‑нибудь затронуть серьезно. Но речи, подобные речи Волынского, основанные на глубоком интересе к вопросу, входящие в самый центр борьбы раздирающих христианство начал, имеющие под собой глубокие философские основания, — такие речи можно только приветствовать даже и доброму христианину, каким я себя считать не могу».
Перед нами текст, конечно, «расиалистский», говоря современным языком (но и Жаботинский, повторим, был «расиалистом»), — однако не расистский и ни в коем случае не антисемитский.
Наконец, в разговоре со Штейнбергом Блок демонстрировал интерес к идеям Шестова, но сожалел о том, что тот подписывается «русским» псевдонимом: позиция Шестова интересовала Блока именно как позиция еврея. В целом можно считать, что в последние годы жизни Блока его идеологическое отношение к еврейству стало более сбалансированным и глубоким — пусть и оставалось в иных отношениях предубежденным.
Как можно это подытожить? Никто не совершенен. У Блока были и другие недостатки, кроме антисемитизма, — например, он пользовался услугами проституток. Тем не менее он оставался не только великим поэтом, но и благородным человеком. Его тяжелые фобии практически не сказались на его творчестве и эстетических оценках, и в довольно ограниченной степени — на человеческих отношениях и общественной позиции. А ведь суду потомков подлежит именно это, а не дневниковые записи.
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..
