Среди части евреев разных стран довольно распространен стереотип, что все поляки того времени - антисемиты.
К 115-летию со дня рождения Чеслава Милоша.
В 1943 году во время восстания евреев в Варшавском гетто возле его стен нацисты установили карусель. Рядом с ней играла шарманка, а из-за стен были слышны выстрелы. Пока одни вели бои, гибли в пылающих домах, другие веселились. Крутящаяся карусель, радостное настроение горожан - всё это было видно из окон гетто. “В этом было нечто трагическое, - вспоминал один из руководителей восстания Марек Эйдельман, - это было нашим проклятьем…”
Но веселились не все поляки. Среди части евреев разных стран довольно распространен стереотип, что все поляки того времени - антисемиты. Ну или в лучшем случае - совершенно равнодушные к трагедии евреев. Да, конечно, первых было множество. А вторых - еще больше. Однако были и такие, как Чеслав Милош, поэт, мыслитель, лауреат Нобелевской премии по литературе (1980), Праведник народов мира.
Не вписывался в польский антисемитизм
Милош родился в Российской империи, в Ковенской губернии (ныне это в основном территория Литвы, а Ковно с 1917 г. - Каунас). Собственно, этнически Милош не поляк, а литовец. Однако дворянская семья его была польскоязычной, и развивался он преимущественно в лоне польской культуры. В то же время, как отметил поэт много лет спустя в своей Нобелевской лекции, в Литве, в Вильно, где он учился в гимназии и на факультете права в университете, “веками жили вместе разные языки и разные религии”. В Польше Милоша нередко считали литовцем, в Литве - поляком. А сам он чаще всего называл себя не литовцем и не поляком, а “последним гражданином Великого княжества Литовского”, известного своей полиэтничностью. Помимо польского, Милош мог разговаривать на литовском, русском и идише. Он впитывал в себя окружавшее его мультикультурное пространство межвоенной Литвы и навсегда сформировался как человек толерантных взглядов. Большое влияние на мировоззрение Чеслава оказал и его дальний старший родственник - французский поэт, литовский дипломат во Франции и еврей по матери Оскар Милош. Они много общались. Год младший Милош жил в Париже, изучал литературу.
Возвратившись в Вильно, который тогда входил в состав Польши, Чеслав заведовал редакцией на радио. Однако виленский воевода (глава Виленского края) укорял Милоша за большое внимание радио к национальным меньшинствам, в том числе к виленским евреям. В рамки внедрявшейся полонизации, усилившегося во второй половине 1930-х антисемитизма в Польше это никак не вписывалось. По требованию воеводы Милоша уволили. Правда, в центральной редакции Польского радио в Варшаве это восприняли как самоуправство регионального чиновника, и талантливый редактор стал работать в варшавской редакции.
В довоенной Польше Милош получил известность своими либеральными воззрениями, всегда последовательно выступал против польского антисемитизма. Видный польский журналист, общественный деятель, еврей Адам Михник рассказывал Радио “Свобода”: “В Польше базисом антисемитизма был синдром национал-католицизма, что настоящий поляк - это поляк-католик… Были теории, что евреи угрожают польской идентичности, и для Милоша это было как вызов. Он на эту тему писал очень строго… для него было абсолютно очевидным, что антисемитизм - это яд для польской культуры, для польской демократии, для Польши… он писал, что католицизм - это великий шанс для польской культуры, но нам надо его по-другому понимать, интерпретировать…”
И позднее Милош протестовал, когда слышал идеализацию Польши 1930-х, напоминал об антисемитских движениях, антисемитской прессе.
Спасение жизней
Грянула Вторая мировая война. Оккупация гитлеровцами Польши. В 1941-1944 гг. Милош входил в подпольную социалистическую организацию “Свобода”, был одним из организаторов подпольной литературной жизни Варшавы. Выпускал антинацистскую литературу. Стремился помогать тем, по кому нацизм ударил сильнее всего, - евреям.
1943 г. Милош и его младший брат Анджей спасли от гибели еврейскую семью Троссов. Проживавший в Вильнюсе Анджей Милош - активист местного польского подполья. В арендованном доме он организовал перевалочный пункт для евреев, бежавших из гетто. Затем они перебирались к партизанам или прятались в каких-то местах Литвы либо Польши, или примыкали к так называемым “семейным лесным лагерям” - в лесах пытались укрываться от нацистов от нескольких еврейских семей до нескольких сотен человек. Анджей сумел помочь убежать из Вильнюсского гетто Северину Троссу и его супруге. Затем при поддержке Владислава Рыньца - университетского товарища Чеслава - пару удалось переправить в Варшаву. Рыньца руководил транспортной фирмой, которая сотрудничала с подпольем и партизанами. Давая взятки немецким властям, компания провозила оружие, секретные документы, помогала и евреям. А в Варшаве Троссов уже взял под свое крыло Чеслав. Он нашел для них надежное укрытие, поддерживал деньгами.
Также Чеслав Милош аналогичным образом помог, как минимум, трем другим евреям. Он прятал в своем доме семью евреев Волкоминьских. В 1943 г. в период уничтожения Варшавского гетто Фелиции Волкоминьской и двум ее родственникам удалось покинуть гетто, они пришли к поэту, зная, что он не откажет в поддержке. Чеслав помог им приобрести фальшивые документы и снабжал финансами.
Семья Троссов погибла во время Варшавского восстания в 1944 г., когда город был значительно разрушен, и масса людей убита. Выжившая Ф. Волкоминьская в 1957 г. эмигрировала в Израиль. В конце 1980-х по ее инициативе институт “Яд ва-Шем” в Иерусалиме присвоил Чеславу и Анджею Милошам звания Праведников народов мира.
“Залпы за стенами гетто глушила лихая полька”
1943 г., Варшава. Пасхальное воскресенье. Милош ехал трамваем к своему другу, писателю Ежи Анджеевскому. На площади возле гетто трамвай надолго остановился. Поэт видел карусель, довольных людей. А в гетто шли бои. Нравственное возмущение, гнев поэта сразу материализовались в стихотворение “Campo di Fiori”. Милош подумал о казни итальянского астронома, философа Джордано Бруно:
В Риме на Кампо ди Фьори
Корзины маслин и лимонов,
Булыжник вином забрызган
И лепестками цветов…
Здесь, на Кампо ди Фьори,
Сжигали Джордано Бруно,
Палач в кольце любопытных
Мелко крестил огонь,
Но только угасло пламя -
И снова шумели таверны,
Корзины маслин и лимонов
Покачивались на головах.
Поэт проводит параллель между безразличием римлян и безразличием варшавян к сожжению Варшавского гетто, гибели евреев. Прошли века, и что изменилось? Равнодушие толпы к чужому страданию:
Я вспомнил Кампо ди Фьори
В Варшаве, у карусели…
Залпы за стенами гетто
Глушила лихая полька.
И подлетали пары
В весеннюю теплую синь.
А ветер с домов горящих
Сносил голубкáми хлопья,
И едущие на карусели
Ловили их на лету.
Трепал он девушкам юбки,
Тот ветер с домов горящих,
Смеялись веселые толпы
В варшавский праздничный день.
Особый акцент Чеслав делает на одиночестве гибнущих:
Мораль извлекая, скажут,
Что римляне ли, варшавяне
Торгуют, смеются, любят
Близ мученического костра…
О бренности мира людского,
О том, что забвенье приходит
Прежде, чем пламень угас.
Я же тогда подумал
Об одиночестве в смерти,
О том, что, когда Джордано
Восходил на костер,
Не нашел ни единого слова
С человечеством попрощаться,
С человечеством, что оставалось,
В человеческом языке…
И он был от них далеким,
Как будто прошли столетья,
А им и мгновенья хватило
Взглянуть на последний взлет.
И эти - одни в своей смерти,
Уже забытые миром.
Как голос дальней планеты,
Язык наш уже им чужд…
Кстати, перевод на русский принадлежит Наталье Горбаневской - поэтессе, еврейке по отцу, советской правозащитнице, одной из тех восьми героев, кто после вхождения в 1968 г. советских танков в Прагу вышел в Москве с протестом на Красную площадь.
А по вопросу об одиночестве высказался Марек Эдельман в беседе, опубликованной в издании “Новая Польша”. Он подчеркнул, что “власти польского подпольного государства, подчинявшиеся Лондону, и даже коммунистические - не хотели восстания в гетто. Они боялись, что это восстание перекинется на всю Варшаву”. И генерал Стефан Ровецкий, командующий Армией Крайовой, не стесняясь, сказал: “Господа, этого восстания не будет, так как мы вам не поможем, мы боимся. Слишком рано”. Прямого контакта у Еврейской боевой организации с ним никогда не было, общались через посредников. И еще Армия Крайова (АК) заявляла, что “у нас к вам нет доверия, оружия у нас мало, и мы вам не дадим”. Были те польские группировки, кто хотел поднять восстание, но “все они были подвязаны под лондонскую философию: не начинать слишком рано” (в Лондоне размещалось польское правительство в изгнании. - А. К.) В результате, например, единственный револьвер, который был в гетто до начала восстания, был получен от коммунистов. Первый выстрел был сделан из него. Восставшие сами покупали за большие деньги оружие… у немцев. Уже непосредственно “во время самого восстания АК нам уже помогала, давала оружие и т. п. Но… АК мобилизовала три батальона напротив гетто, и на протяжении трех недель никто нам об этом не сказал. Они никогда не хотели поддерживать с нами связь”.
Эдельман говорил, что стихи Милоша стали знаменем. Их копию удалось переправить в лес партизанам-евреям. “И что же эти парни, которые погибали от рук одних или других… сказали? “Наконец-то нас кто-то заметил”…” Милош не мог не заметить. Его стихи стали первой и, прямо скажем, одной из немногих реакций польской литературы на Катастрофу и на восстание в Варшавском гетто. Впервые так прозвучала тема восприятия польским обществом уничтожения евреев. А ведь были позднее и те, кто утверждал, что никаких каруселей и вовсе не было.
Совестливый же, глубоко сочувствующий поэт не находил себе места. “Мы не смотрели в глаза друг другу, - вспоминал после войны Милош о ночах 1943 г., когда в гетто проходили бои. - Стоя на балконе, мы слышали крик из гетто. От этого крика в жилах застывала кровь. Это был крик тысяч людей, которых убивали. Он несся сквозь безмолвное пространство города посреди красного зарева пожаров, под равнодушными звездами, в ту кроткую тишину садов, в которой растения усердно выделяли кислород, воздух благоухал, а человек чувствовал, что жить хорошо. Было что-то особенно жестокое в этом спокойствии ночи, красота которой и людское злодеяние ударяли в сердце одновременно”.
“Что скажу ему - я, Жид Нового Благовещения”
И еще одно знаменитое стихотворение Милоша на ту же тему в том же 1943-м (в переводе поэта Сергея Морейно) - “Бедный христианин смотрит на гетто”.
Человек видит руины сожженного гетто:
Фосфорическое пламя с желтой стены
Облизывает волосы людей и животных…
Занялась и осела крыша, стены, оплавлен фундамент,
Осталась вытоптанная, песчаная, с обугленными
стволами без листьев
Земля.
И он боится крота-охранника, который роет туннель, обследуя тела:
Его мешков под глазами, как у патриарха,
Сиживавшего часто при блеске свечей,
Почитывая великую книгу судеб.
Что скажу ему - я, Жид Нового Благовещения,
Две тысячи лет надеющийся на возвращенье Христа?
Мой изувеченный труп откроется его взору,
Дав повод числить меня среди прислужников смерти:
Необрезанных.
Так Милош рассуждает о страхе поляка, христианина перед разрушением еврейского мира, об ощущении своей доли вины за происходящее. Известный польский журналист, публицист Ежи Турович признавал на страницах издания “Новая Польша”: “Мы знаем, что люди, восприимчивые к чужому несчастью, люди, которые пробовали что-то делать, спасать евреев, были в меньшинстве. Зато немалая часть общества сохраняла равнодушие, мотивируя это либо словами: “Это нас не касается”, либо так: “Немцы истребляют евреев, но нас тоже истребляют”. Они… сравнивали совершенно несравнимые ситуации - несмотря на все жертвы, понесенные польским народом…”. Были, конечно, в Польше и те, кто радовался, что Гитлер очищает страну от евреев.
“Ну а что насчет 100 процентов?”
В 1951 г. Милош эмигрировал из просоветской Польши. Будучи атташе по культуре Польши во Франции, он попросил там политического убежища. В 1953 г. в Париже вышла его книга с красноречивым названием “Порабощенный разум”, принесшая ему широкую известность на Западе. В ней Милош анализирует, как работает мысль человека в странах “народной демократии”, т. е. при тоталитарном строе. А предмет наблюдений - среда писателей. Весьма показательно, что эпиграфом к книге Милош взял слова мудрого, безымянного “старого еврея из Прикарпатья”, которые он встретил в произведении польского писателя Станислава Винценца: “Если двое спорят, и у одного из них честных 55% правоты, это очень хорошо, и нечего больше желать. А если у кого 60% правоты? Прекрасно, великое счастье, и пусть он благодарит Господа Бога! А что сказать о 75%? Мудрые люди говорят, что это весьма подозрительно. Ну а что насчет 100%? Тот, кто утверждает, будто он прав на 100%, это страшный злодей, паскудный разбойник, прохвост величайший”. В контексте книги это звучит сигналом против тоталитарного единомыслия, препятствующего под соусом стопроцентной правоты всякому инакомыслию.
Осознание
Размышляя над характерными образами коллег, писатель в том числе фокусируется и на проблемах антисемитизма. Вот, например, Ежи Анджеевский. Перед Второй мировой войной он публиковал свои рассказы в журнале правого толка, который не пользовался в литературных кругах хорошей репутацией, поскольку “литературные круги Варшавы состояли преимущественно из евреев или же из людей, которые недоброжелательно относились к расистским и тоталитарным тенденциям”. Журнал выступал против евреев, коммунистов и либералов, за “сильного поляка”, за “католическое государство польской нации”. И Анджеевский там даже не просто публиковался, но и заведовал литературным отделом.
Но, когда в 1938 г. Германия выслала из страны 14 тыс. евреев с польскими паспортами, и польская общественность собирала средства для помощи изгнанникам, Анджеевский тоже не остался в стороне. После чего ему уже нечего было делать в антисемитском журнале. Это случай человека, который в определенный период своей биографии не брезговал ксенофобией, но затем сумел с ней расстаться. Во время войны в доме у Анджеевского прятались евреи. Их мысли и чувства, “еврейскую ситуацию” в Польше он отразил в рассказе “Страстная суббота”.
Беспринципность
А вот иной пример. Талантливый своеобразный поэт Константи Галчинський. И в то же время алкоголик, сумасброд. В книге он зашифрован под именем Дельта. Галчинський никогда не выказывал политических склонностей, но во второй половине 1930-х ударился в крайне правый национализм. Редактор журнала антисемитского направления долго старался привлечь его к сотрудничеству, и в конце концов ему это удалось. Дельта восхвалял марширующие колонны “фаланги”, предсказывал в стихах и статьях новую Варфоломеевскую ночь для евреев, либералов и левых. На самом деле расовые проблемы были ему совершенно безразличны. У него было много друзей-евреев, и в тот же день, когда появлялись его расистские материалы, он приходил пьяный к этим друзьям, падал перед ними на колени, просил прощения и клялся им в любви. Его реальная враждебность к евреям ограничивалась евреями-писателями, с которыми он конфликтовал в литературном кафе. А еще он жаждал толпы поклонников. Националистическое “движение” в то время приобретало массовые масштабы, и Дельта хотел шагать вместе с массами. Он с гордостью рассказывал о тысячах молодых людей, которые знают наизусть его стихи. А еще нашел себе в лице редактора журнала мецената и контролера своего пьянства.
Таким образом, Милош здесь показывает, сколь разнообразны могут быть предпосылки для проявлений антисемитизма. Далеко не всегда на собственно юдофобской почве.
Глупость
Затем началась война. Галчинського мобилизовали в армию, и он попал в плен к немцам. А в Варшаве господствовал террор: “Печальными были плоды националистической лихорадки в Европе… Те, которые еще недавно склонны были смотреть на Германию как на образец, теперь оказались объектом охоты, погибали под залпами расстрельных взводов и в концентрационных лагерях”. Редактор правого издания, где печатался Дельта, стал одним из активнейших деятелей подполья: “Его худое еврейское лицо возбуждено было ожесточением (как многие антисемиты в нашей стране, он был полуевреем), глаза лихорадочно горели, из его сжатых уст вырывались слова призыва к немедленному действию”. Вскоре гестапо напало на след его организации. Редактор был расстрелян в лесу под Варшавой… “Это была, впрочем, мягкая форма смерти. Хуже было бы, если бы редактор разделил судьбу трехмиллионной массы польских евреев, к которой он как полуеврей мог бы быть причислен. Он оказался бы в гетто… Оттуда наверняка его послали бы, как других, в газовую камеру”. Тут, как видим, Милош поднимает несколько проблем: сегодня выступающие в поддержку тоталитарных антисемитских движений завтра сами могут стать их жертвами; евреи-полукровки, стесняющиеся своей еврейской “половины”, могут превратиться в антисемитов, но при этом для нацистов они по-прежнему останутся евреями.
Бродский, Ват, древнееврейский язык
Еврейские темы, евреи часто присутствуют и в других работах Милоша, на разных страницах его биографии. Он поднимает проблему антисемитизма, рассказывает о своих столкновениях с антисемитами в мемуарной книге “Родная Европа”. Дает образы евреев в книге “Азбука”, составленной в форме энциклопедического словаря. Анализирует труды философа Льва Шестова. Размышляет о навсегда исчезнувшем еврейском Вильнюсе: “Это был город огромной сосредоточенной энергии, издательств, выпускавших книги на иврите и идише, столица, местопребывание литературы и театров. С этой точки зрения с Вильнюсом мог конкурировать только Нью-Йорк”. В 1945 г. Милош работает вместе с Анджеевским над сценарием фильма об убежавшем из гетто пианисте Владиславе Шпильмане, однако сценарий оказался так изуродован цензурой, что Чеслав убирает свое имя из перечня сценаристов. Будучи профессором отделения славянских языков и литератур Калифорнийского университета США, Милош изучает древнееврейский, чтобы переводить Ветхий Завет. Приглашает в США Александра Вата - польского писателя-еврея, прошедшего сталинские тюрьмы. Ему было что рассказать, и Милош месяцами записывает на магнитофон их беседы. Так появляется двухтомная автобиографическая книга Вата “Мой век”. Стихи Милоша активно переводят на русский, в том числе и поэт Иосиф Бродский. Они становятся близкими друзьями, лестно отзываются о поэзии друг друга. В Нобелевской лекции Милош называет философа Симону Вейль и Оскара Милоша своими учителями, “в школе которых я был смиренным учеником”, и возмущается безумием отрицателей Холокоста.
Еврейская девушка
Примечательный эпизод есть в “Порабощенном разуме”. Милош повествует, что, сидя на террасе парижского кафе или идя улицами большого города, он часто впадает в особое состояние: “Я смотрю на проходящих женщин: буйные волосы, гордо поднятые подбородки, стройные шеи, линии которых рождают восхищение и желание, - и тогда появляется у меня перед глазами всегда одна и та же еврейская девушка. Ей было, наверно, лет двадцать. Ее тело было крепкое, великолепное, радостное. Она бежала по улице, подняв руки, с выставленной вперед грудью: она кричала душераздирающим криком: “Нет! Нет! Нет!” Необходимость умирать была для нее непонятна: эта необходимость умирать, приходящая извне, не имеющая никакого соучастия, никакой подготовленности в ее теле, которое было создано для любви. Пули автоматов СС настигли ее в этом крике протеста…”.
Милош полагает, что “неотвратимость, с которой эта картина возвращается, - и всегда в такой момент, когда сам я ощущаю в себе упоение красотой пребывания среди людей… это основа любви к человеческому роду: эту любовь, пожалуй, невозможно понять, если, глядя на толпу смеющихся женщин, не вызываешь в памяти эту еврейскую девушку как одну из них, как тождественную им и все еще присутствующую”.
“Сделал ли я то, что должен был сделать?”
При вручении Милошу Нобелевской премии Шведская академия подчеркнула: “С бесстрашным ясновидением показал незащищенность человека в мире, раздираемом конфликтами”. Одной из “незащищенностей” можно назвать антисемитизм, против которого Милош постоянно боролся.
В одном из своих стихотворений он размышляет:
Сделал ли я то, что должен был сделать?
Я был гостем в доме под облаками,
Где реки текут, возрождаются травы,
Но, хотя был призван, понимал слишком мало…
Думаю, Чеслав Милош успел сделать очень много.
Источник: ЕВРЕЙСКАЯ ПАНОРАМА
