среда, 29 июля 2015 г.

ВОЙНА АЛЕКСАНДРА ВОЛОДИНА


Александр ВОЛОДИН: «Жалость и стыд — вот что я вынес с фронта». Интервью 2001 года

Разговор замечательного драматурга Александра Володина с обозревателем “Новой газеты” Аллой БОССАРТ в Ленинграде-Петербурге накануне Дня Победы
07.05.2001
РИА Новости

— Александр Моисеевич, вы едва ли не единственный писатель-фронтовик, для кого тема войны не стала главной.
— У меня нет ностальгии по войне.
— Она же ностальгия по молодости...
— И по молодости. Моя молодость протекала довольно угрюмо. Я ни разу не видел в глаза своей матери. Она умерла в Минске. Ни разу не видел отца. Он женился на женщине, которая поставила условие: без ребенка. Я жил у дальней довольно богатой родни на правах бедного родственника. В школе мне собирали как неимущему на ботинки. Когда ходили смотреть “Чапаева”, за меня скидывались по десять копеек. Я постоянно страдал от унижения. И мечтал почему-то о деревне, заваленной снегами, где небо ниже над землей, чем в городах... Кончил полугодичные учительские курсы, 18 рублей хватило до Уваровки, недалеко от Москвы. Там меня взяли учителем — сразу после десятого класса. В первый же день напоили, и началась такая грязь... Все стучали друг на друга и требовали того же от меня. А, думаю, хрен с ним, пойду в армию — пусть там решают, что делать со мной. Это было за два года до войны, мне еще не исполнилось семнадцати. Казарма меня добила... И вот сбежал я в самоволку, на свидание. В то время как раз... ой, забыл чин... ну, начальник всей армии...
— Маршал?
— Да, маршал Тимошенко издал указ: если рядовой не подчиняется приказу офицера, тот может “воздействовать физически”. По морде. Если же боец вновь не подчиняется, офицер имеет право стрелять.
— И вы попались?
— Да, напоролся, помню, на капитана Линькова. “Боец, стоять, кругом!” Но, наверное, устаешь от долгого унижения. “Что, стрелять в меня, сука, будешь? Ну и стреляй!” И я пошел. Конечно, он не выстрелил.
— А что за девушка, ради которой вы так рисковали?
— Смешная девочка... Пережидаю дни до призыва у родни. Вдруг звонит какая-то. И стала разыгрывать меня, так забавно! А потом предложила встретиться. Тут надо кое-что понять. Нечаянно я услышал, как мой троюродный брат-красавец сказал: “Интересно, Шурика сможет когда-нибудь полюбить женщина?” Я взял маленькое зеркальце, посмотрел на себя в профиль и понял: не сможет. Женщина в белом, как снежная королева, такая прекрасная, что я могу только боготворить ее издали... И вот та девушка, что звонила, представилась мне такой. И я говорю: не надо встречаться. За четыре дня до призыва! Вы, говорю, придете вся в белом, прекрасная, а я — вы не знаете, что увидите... Словом, полный идиот... Болван, точнее. А она в ответ: да не такая уж я белая и прекрасная, я как раз черненькая, маленькая. Ну мы и встретились. И вот призыв. Женщины провожают нас, бегут за грузовиками, плачут. А моя некрасивая не плачет. Кричит на бегу: “Видишь, какая у тебя будет бесчувственная жена!”
— “Пять вечеров”, я помню...
— Да... Описал. А тогда думаю себе: жена? Уже? Да пошла ты на фиг, черненькая, маленькая, почему не беленькая и не прекрасная!
— Чем же кончилась история с капитаном Линьковым?
— Да ничем особенно. Считали потом малость чокнутым. Но относились, хорошо.
— А дедовщина?
— Речи быть не могло!
— Это почему же?
— Дисциплина была железная. Немецкая. Мы ж дружили с Германией. Брали пример.
— А ведь много написано о том, что у нас, по сути, не было армии. Ни техники, ни обмундирования, ни подготовки.
— Верно, военной машины не было близко. Все заменяла страшная дисциплина. Страшная и глупая. Нас не учили стрелять, не учили ползти по болоту с полной выкладкой, а учили шагистике и послушанию. Не было салаг и дедов. Все одинаково унижены и одинаково мечтают о свободе. Потом, во время войны, рядовые стреляли в спину ненавистным офицерам... А на срочной службе мы жили ожиданием, когда же кончатся эти два года. Но за вторым годом пошел третий, четвертый, пятый...
— С каким чувством вы шли на фронт, когда поняли, что свобода не светит, а светит совершенно другое?
— Вот именно, что свобода! Это было в Полоцке. Всех нас повели в Дом Красной армии смотреть кино. А я потихоньку сбежал посмотреть на людей, честно говоря, на женщин... И вдруг ребята валят — счастливые, обнимаются и кричат с восторгом: “Ура! Война!” Начало войны означало конец службы. Свободу от казармы. Идем на запад, увидим другие страны, две-три недели — и мы, конечно, побеждаем. Но прошло не две недели. И нашего командира, который был похож на Наполеона и которого мы обожали, расстреляли. Потому что он понимал: не мы самая сильная армия в мире и свободы никакой нет...
— А вы понимали тогда?
— Наше отделение, все девять, думали как один человек. Каждый относился к казарме как к ГУЛАГу, который окружает свободная страна...
— Когда вы поняли, что вся страна — ГУЛАГ?
— Очень не скоро. Мы вырвались на свободу войны. И всё боялись, сидя на линии обороны, что не успеем разгромить этих сук, которые хотят отнять у нас мирную жизнь в нашей прекрасной стране! Но в какой-то миг я увидел: это война с марсианами. Мы сидим на линии обороны, над нами летят какие-то огромные воздушные сооружения. Тихо-тихо. А там где-то, сзади, приглушенные взрывы. Они стреляли из автоматов. А мы из винтовочек. А потом открылось самое страшное. Мы не вперед шли, не на запад, а на восток! Мы были в окружении. И долго-долго мы прорывались. И сколько было дезертиров! И не одолеть этих марсиан.
— Война миров?
— Да. Война миров. Проходишь деревнями — и только обгорелые печки. И ребята, теряя головы, бросались в магазины, хватали бутылки, пили, пили, хватали из касс деньги, деньги, деньги... Но когда доходили до большой, трудной реки — эти деньги выкидывали, они были тяжелые. А крестьянки давали нам молоко за так...
— Вы уже понимали, что все было обманом?
— Конечно. Мне говорил Василь Быков: “Думаешь, кто такой Матросов? Нашли пьяного солдата и бросили на амбразуру...” Много было вранья. А правда была вот какая: “Мне кажется, что я магнит, что я притягиваю мины. Разрыв — и лейтенант хрипит, и, значит, смерть проходит мимо. В своих разляпанных сапогах ты сейчас побежишь в атаку по полю, где вперемешку лежат враги наши заклятые и мы, прекрасные. Мой лучший друг Суродин с горьковского завода остался там, на поле, откуда меня вынесли: я видел, как он лежит на животе и в спине у него воронка. Насквозь. А мы — вперед, вперед, и все вперемешку, и страшная, разрушительная радость, когда смерть берет не тебя, а другого... И уже глотки раскрываются, чтобы кричать, чтобы они там, далеко, испугались: сколько нас, какие мы страшные... Я люблю одну строчку Тарковского: “И влился голос твой в протяжный и печальный стон “ура”... Мы кричали “ура” тенорами... Оставались ли мы людьми? Вот вопрос.
— Что такое любовь на войне?
— Что значили для нас женщины, рассказать невозможно. Но все эти прекрасные в белом, ночная пытка моего созревания, были не для рядовых. Замечательно рассказал о военной любви Петр Тодоровский. Но у меня другой опыт. Люблю? Кого? Любовницу генерал-майора? Да нет, не бывает так. Любовь на войне доставалась генералам. А солдаты смотрели издали. Переписывались, все до одного, с кем угодно! Сочиняли себе любимых, невест...
— Но у вас-то была настоящая невеста?
— Да. Я писал той девочке. Некрасивой. Больше-то некому было. Вот она сейчас прошла там, по коридору.
— Ваша жена теперешняя?! Вы всю жизнь женаты на одной женщине?
— Вот так, как ни странно. Хотя у меня была и другая семья и младший сын, Алеша. Та женщина, актриса, умерла. И мой старший сын взял Алешу с собой в Америку. Все это — военное похмелье, расплата за глупые и жестокие игры, которые, как казалось многим, война спишет. Не списала. Сидят старые осколки, шевелятся, бродят и болят... Вот как у меня в левом легком. Красивая женщина в резиновых перчатках мяла меня, мяла... Ах, как было больно! А она говорит: “У нас в госпитале нет анестезии. Мы не можем сделать тебе обезболивание. Кричи, легче будет”. И резала по живому. Потом оказалось, что осколок-то она мне не извлекла. Он у меня и до сих пор. Оброс кровью, землей, жилами... Мне недавно приснился сон. Мой друг Суродин, которого я оставил с воронкой в спине, спрашивает: “Помнишь, как мы суп ели?” — “Какой суп?” — “Ну, пили еще...” — “А! Пили — конечно, помню!” — “А тост свой помнишь?” И я вспомнил тост: если хоть один из нас останется, чтоб он прожил свою жизнь за двоих! И вот Суродин, которого больше нет, спрашивает: “Ну а живешь-то ты как?” А я говорю: “Как живу? Принял в семь утра, потом допил. Вредно для нутра, зато допинг. Мне уже пора, а вам — рано. Что же до нутра — так там рана. Берегу ее, пою водкой. Вот житье мое. Живу вот как”...
— И это за двоих? Или работа, успех — это доля “того парня”, как и смерть?
— Успех? Да, случаются неожиданности. Идешь по Литейному, а навстречу — молодой мужик, здоровый, но лицо сморщенное, испитое. Увидел меня, встал на колени, поднял руки вот так и говорит: “Вы тоже алкоголик!” Значит, кому-то это близко. А другому — другое близко. А кому ничего не близко, прочитает и подумает: что за муть собачья... И правильно. Презираю свою писанину.
— После фильмов и спектаклей, что шли по всей стране, по всему миру, после “Ники”, “За честь и достоинство”, после “Триумфа” и чего там еще?
— Я не считаю, что достоин всего этого. Никогда я не верил в себя. Мне стыдно за все, что я написал. Я не хотел давать Товстоногову пьесу “Пять вечеров”, “Фабричную девчонку” в “Современник”... Просил Олега: выброси в помойку и дай слово, что никому не покажешь! Всю жизнь я прожил в стыде, в неловкости, в неуверенности: не получилось, скучно, бездарно, никому не интересно... Вот это мне оставила война. Как будто кого-то все время обманывал, все время лицедействовал... И мне стыдно за мои награды.
— За литературные или за военные?
— Военная одна — “За отвагу”. Сидит у меня в легком, никуда не денешься. Но литературные — ведь я знаю, что не достоин их. Их дают не за то, что хорошо написано! Время пришло — вот и дали! Я ненавижу свои руки, которые писали эти слова. Я смотрю на страницу и думаю: вот идиот! Люди награждают друг друга, потому что у каждого втайне есть это чувство нереализованности, каждый ощущает свою бездарность, и нет критериев...
— Я думаю, вы сильно обольщаетесь насчет ваших собратьев. Да и критерии не они устанавливают.
— Критерий на самом деле один. Мой двоюродный брат, режиссер военно-морского театра, однажды сказал: “Художник должен испытать страх смерти”. И он его испытал. На подводной лодке. Где и остался навсегда...
— А вы разве не испытывали?
— Испытывал. Да. Но я никогда не умирал по-настоящему... И радость от того, что “смерть опять проходит мимо”, всегда сменялась чувством стыда. Стыдно. Жалость и стыд. Вот что я вынес с войны.
— С чем люди приходили после победы? Какими они заставали себя, страну, близких?
— Сначала было счастье. Свобода и уверенность, что жизнь будет прекрасной. Мы вернулись в победившую страну — и это было торжество. А потом распинали Зощенко. Я был на этом собрании. Он начал было каяться... И вдруг закричал: “Не мучайте меня! Дайте мне спокойно умереть!” Все сидели, как на похоронах. А Меттер и я — захлопали. И Симонов сказал: два товарища в задних рядах присоединили свои аплодисменты к аплодисментам английских буржуазных сынков. Тогда я понял все. Я понял больше, чем понимал народ своим массовым сознанием — глупым и уродливым.
— Как вы думаете, почему именно ветераны, обманутые, обесчещенные, униженные, так горячо поддерживают коммунистов?
— А жизнь клали — за что? За что боролись? За дерьмо? Лучше сдохнуть, чем признаться себе в этом. Я думаю, что со временем массовое сознание будет меняться. Но мы этого не увидим. Потому и будут здоровые мозги у народа, что мы, ***, вымрем.
— А теперешние ребята — вот они-то марсиане и есть.
— Да! Точно так поменялись полюса человечества.
— Отъезд ваших сыновей был для вас большой драмой?
— Володю, старшего, не выпускали восемь лет. Вот что было драмой. При этом здесь он не мог работать, его область, названия которой я даже не выговорю, считалась неперспективной. А там он стал звездой. И Алеша теперь почти такой же знаменитый математик.
— Вы бы хотели жить с ними?
— Я преклоняюсь перед моим старшим сыном. Я даже не пишу ему писем. Я не могу спорить с ним. Рядом с Володей я, как в зоне какого-то мощного интеллектуального излучения. Трудно быть в слишком большой близости от светила...
— А он питает к вам те же чувства?
— Он никогда не сказал бы об этом вслух. Он мог бы сказать обо мне так: “Писатель, временно известный в районе Касриловки”...
— Мне кажется, вы немножко культивируете среди своих близких и вообще у публики такое отношение... Унижение паче гордости. Нет?
— Высокое мнение о себе для меня — самое отвратительное качество. Неуверенность в себе — самое понятное и близкое мне чувство.
— И ваша мировая известность не поколебала вашей неуверенности в себе?
— Нет. Что присуще, от ситуации не зависит.
— Фундамент личности?
— Совершенно верно. Мне на минное поле ступить было легче, чем на огромную сцену Большого театра, когда вручали “Триумф”. Путин, вся элита... Что я нес! Кричал что-то про старый-престарый рассказ Битова “Пенелопа”... Потом не мог найти ступенек: все одинаково залито алым, я спотыкаюсь, возвращаюсь назад, чувствую себя полным идиотом... Полунин мне сказал: ты отнял у меня роль, я хотел сыграть маленькую клоунаду, но после тебя это уже невозможно.
— Александр Моисеевич, это правда, что вы проиграли “Триумф” в лохотрон?
— По-моему, это была какая-то другая премия... Мне еще Путин сказал тогда: “Что-то мы стали с вами часто встречаться”... Да, лохотронщики разыграли такую блистательную семейную сцену, что мне стало их жалко, и я все им отдал. И мне не хватило денег на билет. И тогда они скинулись и отдали мне часть, рублей 150. Благородно, правда? Мне всех жалко. Бедную врачиху, которая без толку ковырялась с моим несчастным осколком, мачеху мою голодную, жену и ту, другую женщину, и лохотронщиков, и солдат, и алкоголиков в пивной напротив — всех. Ты помнишь “Снежную королеву”? Помнишь, девочка Герда нашла своего мальчика, растопила его сердце, и они, счастливые, уехали в свой Солнечный Узбекистан. Мне всегда было жалко Снежную Королеву. Мою одинокую в белом, о которой все мечтают, но никто никогда ее не полюбит.

"УДАЧИ И БЛАГОПОЛУЧЬЯ" АЛЕКСАНДРА ВОЛОДИНА


Талантливейший драматург совершенно хасидского толка. Его притчи, сценарии и пьесы, - одна из вершин русской драматургии. А стихи, как вид дневника: не для печати, для себя то, о чем нельзя сказать иначе.

Александр Моисеевич ВОЛОДИН (Лифшиц)

СТИХИ РАЗНЫХ ЛЕТ


Судьба
Рассеянно меня топтала,
без злости, просто между делом.
Рукой махнула, перестала,
а растоптать и не успела.
Потом слегка посовестилась
и вяло оказала милость:
подкинула с небесной кручи
удачи и благополучья.
А под конец, зевнув устало,
вдруг закруглилась, как сумела,—
несчастьями не доконала,
счастливым сделать не успела.
1938-й, 39-й, 40-й...
Тогда служили по три, четыре, пять лет, не отпускали никого. До предстоящей войны, которая оказалась неожиданной.

Казарма, красноармейская служба.
Мальчишки, виновные без вины.
Уставы, учения, чистка оружья.
Почетные лагерники страны.
Служили, служили, служили, служили...
Бессрочное рабство. Шинели — ливреи.
Несметная армия в мирное время.
Эпоха нежизни, года-миражи.

* * *

Аккуратно перед наступленьем
все по кружкам разливают водку.
Порошенный снегом суп глотают,
хлеб дожевывая на ходу.
Мы с Суродиным сидим в сторонке.
Может быть, последний ломоть хлеба,
может быть, последний раз из фляги
водку разливаем пополам.
Выпили. Чтоб тот, кто уцелеет,
помнил этот день оглохший, белый,
и домой вернулся, и за друга
две хороших жизни пережил!
У него в спине была воронка.
Мелкая воронка, но в спине.
1942


Из дневника
Нас времена всё били, били,
и способы различны были.
Тридцатые. Парадный срам.
Тех посадили, тех забрили,
загнали в камеры казарм.
Потом война. Сороковые.
Убитые остались там,
а мы, пока еще живые,
все допиваем фронтовые
навек законные сто грамм.
Потом надежд наивных эра,
шестидесятые года.
Опять глупцы, как пионеры,
нельзя и вспомнить без стыда...
Все заново! На пепелище!
Все, что доселе было,— прах:
вожди, один другого чище,
хапуга тот, другой, что взыщешь,
едва держался на ногах...

* * *

Снега незрячие. Слепые
дожди сшивают с небом землю.
Ее заносят тихой пылью
ветра, от года к году злее.
Несут тяжелые уроны
войска от танковых атак.
Убитых вороны хоронят
на безымянных высотах.
И кажется, быть пусту миру.
Народы мечутся в падучей.
На снос назначена квартира.
Другая где? Найдется лучше?

* * *

Отпустите меня, отпустите,
рвы, овраги, глухая вода,
ссоры, склоки, суды, мордобитья —
отпустите меня навсегда.
Акробатки на слабом канате,
речки, заводи, их берега,
на декорационном закате
нитевидные облака,
мини-шубки, и юбки, и платья,
не пускайте меня, не пускайте,
на земле подержите пока!

* * *

Неверие с надеждой так едины,
то трезвое неверье верх берет
и блик надежды угасает, стынет,
но так уже бывало. В прошлый год,
и в прежний век, и в те тысячелетья
надежды все обманывали нас.
И вновь неверью нечем нам ответить,
и свет надежды все слабее светит,
слабее светит, как бы не погас...

* * *

Олегу Ефремову


Как безупречна гибель в блеске сцены
Порок кляня. И шпагою звеня.
Но в жизни
смерть постигли перемены.
Сначала речь покинула меня.
Порок бушует, как е... мать,
и прежде бесновался в мире этом.
А я замолк. Не пользуясь моментом,
хотя по роли требуется мат.
Стою без слов. Не досказав. Немой.
Не уползти, не скрыться за кулисы.
Текст расхватали подставные лица,
хотя, признаться, не ахти какой.
А правда ныне смело вопиет,
и требует снести и переставить,
и срочно непотребное исправить.
Разверст ее кровоточащий рот.
И вот — вперед. Ликуя и трубя.
Такое время. Полоса такая.
Забыл слова. Смолкаю. Отвыкаю.
Сначала отвыкаю от себя.

Маленький гимн
К черту подробности жизни. Детали!
Когда выпивали, вы не взлетали?
Над скрупулезьем недели, над бытом,
которым, сознаться, почти что добиты,
в котором тонули, сосредоточась
на униженьях и почестях, то есть
на тех же подробностях и деталях.
Когда выпивали, вы не взлетали?
Жизнь не теряла вялость и прелость?
Вам не легчало? Вам не летелось?
И вот уже нет рангов и кланов,
и жизнь обретает другие мерки.
В размытом виде светится главное,
а второстепенное меркнет...

* * *

Давно уже я не справляюсь
с отяжелевшим бытием.
Оно в войну еще сломалось.
Со сломанным вот так живем.
Пить и молиться. На замок
замкнувшись. А по телефону
жена ответит: “Занемог,
кремирован и похоронен...”
Но дети! Чисты ваши лица.
Как счастливо я с вами жил!
Я по утрам за вас молился,
а вечерами с вами пил.
Боюсь, что жизнь меня накажет
продленьем долгим. Все теперь
живут подолгу. “Рано,— скажет.—
Придется доживать тебе”.
И детям буду странен я,
беспомощен, нескладен, болен...
Другим запомните меня.
Не в нынешней, а в прежней роли...

* * *

Открыться жизни! Распахнуть наружу
окно мое. Я сон души нарушу!
Как долго заперта была в глуши.
Распахнута душа моя, дыши!
Смотри во все глаза, что происходит
в открытом мире! Появился СПИД!
Кто едет, кто дорогу переходит.
Кто в семь проснулся, кто до часу спит!
Какие толпы населяют Землю!
Какие дети на траве растут!
Как наш народ теледебатам внемлет!
Какие компроматы реют тут!
Какие перемены происходят!
То к лучшему, то к худшему они.
Какие громы в поднебесье бродят...
Проснулась ты, душа моя?
Усни.

* * *

От обожанья уклонялись.
Различно опускались вниз.
Те слишком быстро соглашались,
те слишком долго береглись.
Но некогда одна из вас,
сама своей не зная силы,
неясным светом заслонясь,
нас обожанию учила.
Чтобы потом когда-то, где-то
и вы, встречаясь на пути,
светили нам таким же светом,
как некогда она. Почти.

* * *

Недвижно пылают закаты.
Рассветы восходят сурово.
Готовы к убийствам солдаты
и беженцы к бегству готовы.
Готовы супруги к разлуке,
готовы к беде властелины.
Тем временем полдень над лугом
склоняется, жаркий и длинный.
Готовы к обманам святоши
и к недоеданию дети.
Готовы могилы.
И все же
рассветы восходят и светят...

* * *

Здесь перестроек механизмы,
приоритеты плюрализма
и что-то брезжит впереди.
Но долгосрочные прогнозы
нам обещают только грозы
и в лучшем случае дожди.
Под недостроенною кровлей
начальство с приостывшей кровью
сидит разрозненной толпой.
А впереди?.. На все вопросы
ответ прямой: “Возможны грозы
и дождь на годы проливной”.
Хоть наша вера и ветшает —
прогноз не врет. Не обещает
тепла. Спасибо и на том.
Но вдруг, подросши, наши дети
снесут сырые бревна эти?
Прогноз пророчит и погром.

* * *

Во Франции неважные дела.
Квартиры дорожают и вообще...
Но Франция вполголоса поет
Под контрабас, ударник и рояль.
В Италии, глядишь, то наводненье,
То Папа умер, то землетрясенье —
Она поет, поет под мандолину,
Или гитару, или просто так.
Америка в преступности увязла
И с неграми никак не разберется —
И те поют. И белые, и негры.
Приплясывая перед микрофоном,
Блистая приглушенным саксофоном...
А нам и Бог велел. Поем народные.
Цыганские. Старинные. Походные.
Блатные. Философские. Победные.
Полезные. Безвредные. И вредные.
На шаре тесненьком
Столпились мы,
Друг другу песенки
Поем из тьмы...

Плес
Здесь некогда я жил в гостинице,
еще счастливым был тогда.
Приехал с городом проститься,
другие минув города.
Здесь некогда, ведомый счастьем,
я на холмах набрел на чашу,
иначе как назвать не знаю,—
земная впадина средь чащи
простерлась, сдержанно блистая.
Травнистый кратер всей Земли.
Господня, думалось, криница.
Березы наискось росли,
счастливые над ней склониться.
И мнится: рощу перейти —
и чаша тихо заблистает.
А вот ищу — и не найти.
И местные о ней не знают.
И каждый мудрой головой
покачивает: мол, едва ли.
Тут все известно, а такой,
как вы искали, не видали.
Нет чаши. Нет березок. Свет
не светится на дне криницы.
Душа могла и ошибиться,
и счастья не было. И нет.


* * *

Это, что ли, жизнь кончается?
Пять. Четыре. Три...
Под ногой доска качается —
и конец игры?
Это значит — притомились?
До свиданья всем?
Но со счета где-то сбились.
Десять! Восемь! Семь!
Сроки снова отменяются.
Это мне за что?..
Правилам не подчиняются.
Триста! Двести! Сто!

РУССКАЯ ОППОЗИЦИЯ СЕГОДНЯ


Не раз писал, что русская оппозиция нынешней власти в Кремле - чистая комедия, если не фарс. Странные нынче пошли к России революционеры, чуть ли не близнецы самой власти, только слегка победнее. "Жирные годы" нефте-долларов и эту публику превратили в "жирных котов", а какие из таких милых и сытых зверушек бунтовщики-диссиденты. Пусто на политической сцене России, если не считать одинокой фигуры Путина с компанией. Вот это одиночество и есть причины высочайшего рейтинга власти. Так и будет, пока не появятся на просторах северной державы "коты" худые и злые, которым будет нечего терять, а пока Кремль в полной безопасности. В любом случае, Ксению Собчак он совсем не боится, просто потому, что сама Ксения в ужасе от потери привычного "жизненного уровня" с водителем и домработницей.


"Собчак рассказала, что скорее уехала бы в Америку: "Там большая русская диаспора. Делала бы карьеру на русском телеканале там. Еще есть Рига. Пошла бы работать к Гале Тимченко в "Медузу" редактором". Оппозиционерка призналась, что, при всей своей обеспеченности, "не потянет" проживания в британской столице. "Да, я долларовый миллионер, но для того, чтобы обеспечить тот уровень жизни, который я люблю, – чтобы был водитель, домработница, квартира нормальная, – этого не хватит, – отметила Ксения Собчак. – В Лондоне мои друзья, долларовые миллиардеры, живут в таких квартирах, в которых, честно говоря, тесновато. Там другой уклад жизни".

При использовании материалов ссылка на «IzRus.co.il» обязательна". 

 Удивительно, что эта неглупая дама даже не понимает, что говорит. Видимо, не в курсе она, как живет 90% граждан России, которых она стремится направить на путь истинный.

ПРЕОДОЛЕТЬ ЗЛО


 
В Саратове состоялась презентация книги "Преодоление сталинизма". Это сборник архивных материалов и политических комментариев, подготовленный совместно партией "Яблоко" и обществом "Мемориал". В книге представлены ранее не публиковавшиеся документы, свидетельствующие о личном контроле Сталина за ходом репрессий на всех уровнях, а также дана политическая оценка ключевых вопросов истории России в ХХ веке.
Тираж книги "Преодоление сталинизма" невелик – 1000 экземпляров. Поэтому составителям так важно представить ее в регионах. Для этого в офис саратовского отделения партии "Яблоко" были приглашены журналисты и представители общественных организаций. Они, по мнению организаторов встречи, сумеют рассказать об издании широкому кругу потенциальных читателей. Прочитать же книгу можно на сайте партии "Яблоко". 
Редактор сборника, исполнительный секретарь политического комитета партии Галина Михалева главным достоинством издания считает политическую оценку сталинской системы и октябрьского переворота 1917 года: 
– По-моему, это единственная политическая партия, которая ставит вопрос настолько жестко. Не просто осуждение большевизма и сталинизма, но это и оценка легитимности режима. Мы считаем: режим, созданный большевиками, продолжавшийся все советское время, нелегитимным, потому что большевики захватили власть силой. Без того, чтобы преодолеть это прошлое и внятно оценить его, мы не можем двигаться в будущее, потому что это прошлое тянет нас вниз, как гири на ногах, сохраняя все структуры отношений власти и граждан, которые сложились в то советско-сталинское время. Граждане по-прежнему винтики, власть по-прежнему решает все сама, использует граждан просто как строительный материал для создания собственного благополучия

Реклама:
Значительную часть книги составляют документы из архива общества "Мемориал" Российского государственного архива и архива администрации президента. Все они публикуются впервые. Эти документы свидетельствуют о том, что участие Сталина в массовых репрессиях не ограничивалось только общими директивами. Он постоянно контролировал задания по расстрелам и санкционировал дополнительные квоты.

Оперативный приказ от 30 июля 1937 года – в конце текста таблица с утвержденным количеством людей, подлежащих репрессиям по разным регионам страны. В строке "Саратовская область" цифра – 3000 человек. Сколько всего саратовцев пострадало за годы репрессий, не известно до сих пор. Говорит председатель регионального отделения общества "Мемориал" Лев Дельцов: 
– Точные данные неизвестны. Но можем предположить, что несколько сот тысяч было репрессировано в Саратовской области, и плюс еще высланы и тоже репрессированы крестьяне – около миллиона. Это примерные цифры.
– Сведения о репрессированных сообщаются по заявлениям прямых потомков. А если их не осталось? Почему до сих пор не составлены точные списки всех пострадавших от сталинского режима?
– Это политика нынешней власти. Как она скрывала данные о Катыни, точно так же скрывает и о другом преступлении, когда практически уничтожали наиболее работящих людей, наиболее культурных людей. Мы знаем, что очень много ученых было репрессировано. В том числе известно, что у нас Вавилов в 1943 годы был похоронен в общей могиле. Жена приехала в Саратов. Она даже не знала, что он находится в Саратовской тюрьме. Держать в неизвестности и скрывать – это правило с первых дней советской власти. По-моему, оно по сей день превалирует. То есть у нас все действия власть практически не являются прозрачными.
Своего рода "ренессанс" сталинизма не миновал и Саратовскую область. Не прекращаются дискуссии то об установлении памятника вождю, то о возвращении Заводскому району города названия Сталинский. Говорит председатель регионального отделения партии "Яблоко" Дмитрий Коннычев: 
– Лик генералиссимуса выглядывает из очень многих решений власти и касается жизни очень многих людей, когда они попадают под несправедливую государственную машину какого-то чиновника, который плевать хотел на гражданские права и свободы. Мы думаем, что через просвещение, через заявление нашей позиции мы, удаляясь от чисто политической позиции партии "Яблоко", сумеем убедить более значимое количество общественных групп (а далее – и политических оппонентов) в том, что гражданская война и сталинизм ХХ века – это абсолютное зло, оно повториться не должно.

Ольга Бакуткина
Источник: svoboda.org


 Любопытный у меня разговор состоялся как-то с одним сталинистом. Он мне говорит:
 - Вы, евреи, так ненавидите Сталина, потому что он всех хотел к ногтю.
 - Точно, - сказал я. - Хотел, но не успел всех, а то, что ВАС успел убить, почти собственноручно, миллионов не меньше 20 - это, конечно, не в счет?
 Стал он мне доказывать, что не 20, а от силы 10. Вон он - идиотизм сталинизма. 

МАРШАЛЫ СТАЛИНА

Первые пять маршалов Советского Союза (слева направо) сидят: Тухачевский (расстрелян), Ворошилов, Егоров (расстрелян); стоят: Будённый и Блюхер (арестован, умер в Лефортовской тюрьме от пыток).
 

Ордена недаром нам страна вручила,
Знает это каждый наш боец,
Мы готовы к бою, товарищ Ворошилов,
Мы готовы к бою, Сталин–наш отец.
В бой за родину, в бой за Сталина,
За него сумеем постоять,
Кони сытые бьют копытами,
По руке у шашки рукоять.
Эту песню я пел 1 мая 1941 года вместе с седьмым классом на демонстрации.
И вот сейчас, спустя 74 года, приближается страшная годовщина – 22 июня. Я, помнящий весь этот день так, как будто это было вчера, вспоминаю сегодня не только тех бойцов и командиров, кто воевал, погиб или выжил, но и тех, кто не успел принять участие в защите своей страны. Не успел. А почему?

Мне довелось видеть некоторых командиров Красной Армии того, предвоенного периода. Два моих близких родственника были ветеранами. Дядя Петя в юности был в отряде красных партизан на Украине, а дядя Эрнест был рядовым красноармейцем, участником польского похода 1920 года. Каждому из них удалось сохранить связи с несколькими однополчанами, которые изредка бывали у них дома. Зная, что я, десятилетний мальчик, очень интересуюсь гражданской войной и вообще военными проблемами, каждый из них по одному или по два раза приглашал меня на эти встречи. Там собиралось по пять–шесть человек. Их лица до сих пор у меня перед глазами, может быть потому, что я впивался в них взглядом, видел в них героев, предмет для подражания. Ведь я, как и все мальчишки, мечтал участвовать в будущей неминуемой великой и последней войне, которая будет и мировой революцией.
Да, я помню их, еще молодых, лет под сорок, веселых, бодрых. Все разговоры вертелись только вокруг двух тем: воспоминаний о «боях и походах» и неизбежной войне с фашистской Германией и с японскими самураями. Вся жизнь этих людей была полностью связана с Красной Армией. Из рядовых бойцов они, продвигаясь по карьерной лестнице, прошли почти за двадцать лет путь до должностей, впоследствии соответствовавших званиям майора, подполковника, полковника (тогда звания только еще вводились). Погон не было, помню шпалы и ромбы.
И вот что впоследствии рассказал мне дядя Петя, полковник Петр Дмитриевич Игнатов (он сам был арестован в 1937 году, но освобожден перед войной): из его друзей-однополчан к началу войны не осталось н и о д н о г о. И абсолютно то же самое сообщил дядя Эрнест. Все были либо арестованы, расстреляны, отправлены в лагеря, либо в лучшем случае уволены из армии.
Странно? Нет. Вот цифры, которые я уже однажды на «Эхе» оглашал, но скажу еще раз, этого требует память о командирах, не доживших до войны.
В 1937-38 гг. были расстреляны:
Маршалы – 3 из 5;
Командармы (соответствует генералам армии) – 14 из 16;
Комкоры (генерал-полковники) – 58 из 62;
Комдивы (генерал-лейтенанты) – 122 из 201;
Флагманы флота 1 ранга (полные адмиралы)– 2 из 2;
Армейские комиссары 1 ранга – 2 из 2;
Армейские комиссары 2 ранга – 15 из 15;
Корпусные комиссары – 25 из 28;
Бригадные комиссары – 34 из 36;

Расстреляны 8 заместителей наркома обороны, 68 из 85 членов Военного совета при наркоме обороны, начальники 13 военных академий. В бригадном звене армии репрессировано 373 командира, в дивизионном – 222, в корпусном – 93, в высшем – 41. Всего в должностях от комбрига до маршала – 412 человек. Полковников расстреляно 379. Все это накануне войны!
Откуда данные? Российский Государственный Военный Архив, Российский центр хранения и изучения документов новейшей истории, Картотека дел военной коллегии Верховного суда СССР (50 тысяч карточек), фундаментальный труд полковника О.Ф. Сувенирова «Трагедия РККА» с  мартирологом, насчитывающим 2 тысячи фамилий, и много других работ.
Как объявил Ворошилов в своем выступлении на заседании Военного совета 29 ноября 1938 г., «весь 1937-1938 годы мы должны были беспощадно чистить свои ряды. За все время мы вычистили больше четырех десятков тысяч человек».
40 тысяч опытных командиров « вычищено» в то время как некомплект командиров для армии составлял 240 тысяч, как сообщал впоследствии учившийся в одной группе со мной в Московском Институте Востоковедения Вадим Кирпиченко, будущий выдающийся разведчик. «Во время войны, – рассказывал Кирпиченко, уже будучи генерал-лейтенантом, – когда я служил солдатом, у меня было два командира дивизиона–один с пятью классами образования, другой – с шестью».
Из доклада начальника управления боевой подготовки генерала В.Н. Курдюмова: «из 225 командиров полков, привлеченных на сбор, только 25 человек оказались закончившими военное училище, остальные 200 человек – это люди, окончившие курсы младших лейтенантов…» Вот лейтенанты и вели полки в бой после 22 июня; не удивительно, что немцы за четыре месяца дошли до Москвы, взяв в плен почти 3 миллиона бойцов и командиров.
Корпусной командир Н.В. Куйбышев, приняв командование Закавказским военным округом, обнаружил, что из 7 командиров дивизий было арестовано 5, а из 26 командиров полков осталось 7. Кстати, Куйбышев (брат того члена Политбюро, в честь которого переименовали город Самару), награжденный тремя орденами боевого Красного знамени, был объявлен агентом германской, польской, литовской и японской разведок. И, естественно, расстрелян.
Письмо Жукова Константину Симонову: «Мало того, что армия, начиная с полков, была обезглавлена, она была еще разложена» («Маршал Жуков: Каким мы его помним», с. 86).
И вот я думаю: посмеют ли сегодняшние фальсификаторы истории, оправдывающие сталинские репрессии, утверждать, что все эти командиры, прошедшие путь от стрелков и конников до командующих соединениями – все были шпионы и вредители?
Посмеют ли все эти жуковы и  стариковы отрицать, что тысячи командиров, подобных тем, кого я видел в десятилетнем возрасте (и лица которых – вот они, передо мной, в моей памяти, простые лица русских офицеров) – пали жертвами сталинского террора, были «вычищены» из Красной Армии, или расстреляны, отправлены на каторгу на основании абсолютно ложных обвинений?
Посмеют ли эти типы утверждать, что прославившиеся в Испании Герои Советского Союза генералы Павел Рычагов и Иван Проскуров, дважды Герой Советского Союза Яков Смушкевич (легендарный генерал Дуглас, организатор воздушной обороны Мадрида), расстрелянные в 1941 (сорок первом!) году, когда уже шла война, были репрессированы справедливо как шпионы и враги народа?
Я заранее знаю все жалкие и подлые увертки сталинистов: «шла такая волна, такое время», «надо было избавляться от “пятой колонны” накануне войны». «Под колесо истории неизбежно попадали и невинные люди, но войну-то выиграли».
Вспоминаю дневник Геббельса, его рассказ о том, как радостно хохотал Гитлер, узнав о процессе Тухачевского и уничтожении Сталиным собственной военной верхушки. Ведь не будь этого, фюрер, возможно, и не посмел бы на нас напасть…
Многие спросят: да почему же это? Что, Сталин специально, сознательно уничтожал командование собственной армии?
Нет, конечно. Военные были лишь небольшой частью огромной массы репрессированных. Гражданские партийные кадры пострадали не меньше. Были расстреляны 98 из 139 членов и кандидатов ЦК партии, избранных на 17-м съезде. Из 136 секретарей райкомов партии Москвы и Московской области на своих постах осталось 7. К октябрю 1938 г. «пересажали третий состав райкомов и обкомов» (Центральный архив ФСБ. Ф.3.Оп. 5. Д.82.Л.361). Дипломаты и разведчики были уничтожены почти целиком. В Контрразведывательном отделе Главного управления ГБ последовательно были арестованы 20 начальников отдела и отделений, 26 их заместителей и помощников. Вождю нужно было сменить аппарат, наполнить все поры государственного организма людьми, поднятыми, взметенными вверх им самим и потому преданными исключительно ему, «птенцами гнезда Петрова».
И я знаю, что некоторые скажут: «Вот-вот, Сталин верхушку ликвидировал, ленинско-троцкистско-бухаринскую». Опять ложь. Кропотливые исследования показали, что в общей массе репрессированных элита составляла 8%, остальные – простые люди, рабочие, крестьяне, служащие, интеллигенция. И не только. Помню, в 1971 г. читал лекцию в Духовной академии, в Троице-Сергеевой лавре; потом, во время беседы один высокопоставленный духовный чин почти что на ухо сказал мне: По имеющимся в Патриархии данным, при Ленине и Сталине было расстреляно около 10 тысяч священников».
Их-то для чего стрелять и в Гулаг гнать? Чтобы страху божьего нагнать на весь народ, вот для чего. Чтобы пикнуть люди боялись.
И добился своего. Боялись и верили. Но беда в том, что и сейчас верят. Спросите людей на улице – скажут: «Да, слышали о репрессиях. Шпионов, вредителей ликвидировали. Говорят, много невинных людей пострадало – жаль, но время было такое». По данным опросов, 45% населения полагают, что репрессии были оправданны. Они не могут и не хотят представить себе ошеломленные лица военных, отдавших Красной Армии всю жизнь – да, всю свою жизнь! – и взамен получивших, после жутких избиений и пыток, звание «враг народа», а затем пулю в затылок.
А я вот их помню. Какими они были еще д о э т о г о, когда им в страшном сне не могло присниться, что с ними сделает тот, за кого они всегда провозглашали первый тост.
Помню я и уцелевшего полковника Максимовича, вместе с которым выступал на лекторских семинарах в 60-х годах, и его слова: «Белогвардейцы много плохого натворили во время гражданской войны, но вот уж чего им совсем нельзя простить – это того, что они не убили Сталина под Царицыном в девятнадцатом году».

ЦИОЛКОВСКИЙ-МИСТИК

Циолковский и его евросоциализм


Циолковский сам себя считал не техником, а философом. Он был одним из первых гуманистов-социалистов России, причём опиравшийся на опыт Германии и США. Интересны его идеи переустройства общества, основанные на ранжировании общества, прямой демократии, власти судей и евгенике. Причём мужчины и женщины в таком обществе имели бы свои правительства.
Писатель (и бывший эсер-боевик) Виктор Шкловский, несколько раз встречавшийся с Циолковским и специально для этого приезжавший в Калугу, в 1928 году записал следующий разговор с ним:
«Вечер. Циолковский меня спросил:
- Вы разговариваете с ангелами?
- Нет, – ответил я тихо в слуховую трубку.
- По строению головы могли бы разговаривать.
- А вы? – спросил я.
- Я постоянно разговариваю.
Я не испугался, поняв, что ангел – вдохновение».
Циолковский считал ангелов всего лишь высшими разумными существами, более совершенными, чем люди. Согласно его концепции, люди в будущем и в результате космоантропогенной эволюции как раз и должны превратиться в ангелов. «Человек тоже преобразится, – писал он в начале XX века, – и старого, грешного человека, живодёра и убийцы, уже не будет на земле. Будет его потомок совершенный ангелоподобный».
Циолковский в беседе с Чижевским пояснял свою мысль:
«Многие думают, что я хлопочу о ракете и беспокоюсь о её судьбе из-за самой ракеты. Это было бы грубейшей ошибкой. Ракеты для меня – только способ, только метод проникновения в глубину Космоса, но отнюдь не самоцель. Недоросшие до такого понимания вещей люди говорят о том, чего в действительности не существует, что делает меня каким-то однобоким техником, а немыслителем».

В подавляющем большинстве биографий Циолковский представлен именно как «однобокий техник», а не мыслитель мирового масштаба, коим он себя осознавал с ранних пор.
Мечты об идеальном человеке неотделимы в мировоззрении Циолковского от мечты об идеальном общественном строе. Знакомясь с философским наследием мыслителя-космиста, нетрудно убедиться, что размышления и работы, посвященные совершенствованию общества, занимают в его творчестве значительное место. Особенно интенсивно он начал заниматься этой проблемой после Февральской и Октябрьской революций, когда воочию убедился, что окружающая действительность более чем далека от совершенства. Он уже в апреле 1917 года написал программную статью «Идеальный строй жизни», где сформулировал своё кредо, впоследствии повторенное не единожды. Вместо неизбежных насилия и горя предлагался путь просвещения, основанный на уступчивости, милосердии и прощении.
Циолковский предлагает модель переустройства общества, основанную на принципах коллективизма и взаимовыручки. Задолго до начала социалистического строительства в России он не скрывал своей приверженности принципу «высшей коммуны» и иллюстрировал его возможности на примере низшей ячейки социальной организации:
«В каждой ячейке будет народоправство. Общество выбирает на определённое или неопределённое время судью, исполнителей, учителя детей и взрослых, техника, врача, проповедника нравственности и разрешителя браков. Последняя должность может соединяться с должностью судьи. Также должность учителя может совмещаться с должностью учёного и техника. Итак, в примитивном обществе можно ограничиться: судьею – он же проповедник нравственности, разрешитель браков и всяких спорных вопросов; учителем – он же учёный и техник; врачом, тоже учёный и техник; исполнителями, т. е. представителями силы, здоровья, добродушия, повиновения. Учитель и врач могут замениться одним лицом. Всего для примитивной ячейки понадобятся двое кроме исполнителей. Судей может быть два или более. Они управляют по очереди – то живя в своей ячейке, то переходя в высшую. Это главное лицо в обществе. Его решения не нарушаются, пока он судья. Но его могут во всякое время лишить этого звания».
Подобная низшая ячейка – лишь первая ступень в прогнозируемом идеальном общественном устройстве.

Следующий шаг – социальная ячейка второго класса, или мир избранных. Он состоит из мужчин и женщин, доказавших свою приверженность идеалам добра и справедливости и избранных путем голосования. При этом мужчины выбирают мужчин, женщины – женщин. Возраст избирателей и избранников не ограничен: дети голосуют и избираются наравне со взрослыми. Далее иерархия строится по тому же принципу: из ячейки второго порядка (или разряда) избирается следующая ячейка – третьего и далее – четвёртого порядка. В результате высшее общество окажется состоящим из наилучших людей.
«Сущность предлагаемого преобразования общества состоит в том, чтобы установить демократическую республику вроде американской, существующей в Соединенных Штатах Америки и доступной людям и сейчас по их свойствам. Но это в низах. Одновременно из них выделяются общества всё более и более близкие к коммунизму. Низшие же общества понемногу, может быть в течение столетий, переходят к другому строю, коммунистическому, введённому сознательно и добровольно».
Он описывал и регламентировал в мельчайших подробностях жизнь виртуального общества будущего. Вот как, к примеру, весной 1917 года представлялись ему законы и способы избрания представительной власти:
«Избирают все желающие обоего пола с определённого обществом сознательного возраста, ну хоть с 15-20 лет. Избирающим должна быть хорошо выяснена цель избрания и желательные качества избираемых. Каждый избиратель может быть избран. Для разъяснения сущности выборов могут быть назначены предварительные выборы наиболее толковых людей с ораторскими задатками. Но такой талант не есть ещё указатель на пригодность избираемого как члена высшего общества. Это тоже должно быть выяснено избирающим.

Весьма важно упростить способ выборов в смысле быстроты, точности и правдивости. В низшем обществе они должны быть тайные, так как взаимная зависимость современного мира мешает им быть открытыми для всех. Выбирать нужно всех взрослых членов поочередно, например по алфавиту.
Каждый держит в зажатой руке шарик чёрный или белый, чего никто не знает. Он подходит к ящику и кладет, под покровом, шарик в отверстие. Шарик задевает колокольчик и звонит. Сотне человек довольно 2 минут, чтобы положить шарики. По весу шариков можно проверить, не положил ли кто зараз два или более, хотя это видно и по звуку колокольчика. Положим, Иванов получил белых шаров больше всех других. Тогда он и выбран.
В обществе может быть закон, по которому только получивший более 1/3 всех шаров, или голосов, считается избранным. Тогда иное общество может остаться без начальства и высшего состава. В таком случае ему дают избранных из других обществ, где есть избыток. Из него оно и избирает. Для определения достоинства или годности всех, примерно ста, членов потребуется, значит, около 600 минут, или 10 часов.
Избранный не может быть исключён из высшего общества иначе как за преступление, т. е. за нарушение основных законов или частных законов общества. И то он подвергается суду избравших. Извергнутый исключается на определённое время и может быть снова избран низшим обществом для высшего. Последнее опять его может обвинить, а низшее оправдать или избрать. Только самое низшее может исключить временно из своего общества на отруба, а в случае серьёзных проступков лишить свободы на некоторое время.
Этот закон исключения применяется ко всем обществам, т. е. каждое общество может возвратить за проступки своего члена следующему низшему обществу. Это, рассмотрев поступок своего бывшего члена, может оставить его у себя, а может и ещё понизить. Но может и не найти состава преступления, т. е. вновь избрать изгнанного в то же высшее общество, и оно не может его не принять. В самом низшем обществе поступают так же – вплоть до лишения свободы. Но тут контроля не может быть, так как более низших обществ нет. Отрубники иногда талантливы и влиятельны, но официальных прав голосования не имеют.

Это страшно важный закон. Пренебрежение им может служить причиною введения деспотии. Надо поставить всех избранных в зависимость от всего человечества. При нарушении закона этой зависимости не будет: высшие общества будут зависеть только от самих себя и потому могут исключать несогласных с ними членов и развратиться.
Дети избранных, достигшие совершеннолетия, помещаются в основные общества. Там они своими заслугами и качествами могут возвышаться и переходить в высшие общества, насколько хватит сил и таланта. Иногда они снова достигают родителей, а иногда подымаются и выше их.
Браки возможны только между членами обществ одного класса, например, женщина 3-го класса не может выйти замуж за мужчину 2-го класса. Цель – улучшение пород на основании явлений наследственности».
Одной из самых интересных футурологических идей Циолковского можно признать требование раздельного существования власти по половому признаку. Мужчины избирают мужчин, женщины – женщин. Соответственно, и управляют сами собой: у мужчин своё правительство, у женщин – своё.
Сохранению лучших биотических, физиологических и психических свойств человека и человечества Циолковский уделял особое внимание. Эта проблема ставится во многих его работах. Аргументация следующая. Пока что мы можем уничтожать страдания и не допускать их только на Земле. Что же необходимо для этого? Прежде всего все существа должны быть сознательными, то есть понять, что страдания недопустимы, и стремиться к совершенству. Несовершенных людей, не способных это понимать, быть не должно. Убивать их, разрушая тело или уничтожая его голодом или холодом, нельзя, так как это погружает мир во зло. Значит, надо заботиться о них, как о себе.Нужно только не давать им размножаться. Тогда с течением времени они незаметно и быстро исчезнут с лица земли. Оставляя несовершенным свободу размножаться, мы делаем зло, так как наполняем мир несчастными, которые будут проклинать родителей за свои муки.

Размножение, и довольно быстрое, – вещь крайне важная. Только тогда человек будет господином Земли и хорошо устроится, когда население увеличится раз в тысячу. Сначала просто всячески поощряются обыкновенные браки по любви. Для этого на содержание детей родителям выдается достаточная сумма или продукты. Многодетных матерей следует награждать. Затем нужно провести опыты по улучшению породы людей. Отборные мужчины-производители, по согласованию с женихами и их невестами, оплодотворяют последних. Забеременев, женщина может жить с женихом до рождения ребенка и нового зачатия (производителем), после чего муж опять вступает в союз с той же женой. Один хороший производитель, таким образом, может в течение своей жизни оплодотворить тысячи женщин.
Циолковский не побоялся заявить о «праве первой ночи», но не с деспотической точки зрения, а с целью улучшения рода, и притом безо всякого насилия. Кто не хочет исполнять предложенного – и не нужно. Насилий быть не должно. Причем все женщины будут драгоценны, даже плохие, ведь их детей можно улучшить. Первое поколение уже много совершеннее. Второе будет ещё лучше (так как качество матерей повысится от хороших производителей) и т.д., «пока все люди не обратятся в плодовитых красавцев, здоровых и умниц». Возможно также искусственное оплодотворение, которое позволит преодолеть чувство ревности, зависти или ложного унижения мужей.
Циолковский действительно разделял и развивал евгенические идеи. Но при его жизни они считались вполне научными и пропагандировались многими выдающимися учеными – до тех пор, пока не были взяты на вооружение, политизированы и дискредитированы германскими нацистами. Конкретные же предложения Циолковского по «улучшению человеческого рода» ориентировались на их ненасильственное и добровольное осуществление.

Циолковский был одним из первых гуманистов-социалистов России, причём опиравшийся на опыт Германии и США (первую он видел в качестве лучшего социального государства того времени, Америку же – как образец лучшей политической системы и местного самоуправления). Это во многом отличало его от русских народников, также предлагавших множество утопий, но ориентировавшихся на «русский дух». Возможно, лишь христианские социалисты-евангелисты во главе с Иваном Прохановым, также видевшими идеалом устройства США, во многом имели идеи, схожие с идеями Циолковского.
ТОЛКОВАТЕЛЬ
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..