суббота, 23 апреля 2016 г.

"РУССКАЯ АГАДА"

200

«Русская агада», или Исход евреев из Союза


22.04.2016

Вот уже много лет в канун Песаха я покупаю новую «Пасхальную агаду» с комментариями какого-либо известного раввина. За годы у меня скопилась целая полка пасхальных сказаний, но с каждым годом мне всё сильнее не хватает на ней книги с названием «Русская агада». Той самой, которая связывала бы исход из Египта с историей миллионов евреев, живших на огромной территории бывшего Советского Союза. Между тем напоминание мудрецов, что в Песах каждый еврей должен чувствовать себя так, будто это именно он и прямо сейчас выходит из Египта, относятся к нам, выходцам из СССР, может, куда больше, чем к другим евреям.
В самом деле, разве каждый из нас не был там своего рода рабом? Да, прежде всего, рабом идеи, за которую многие наши деды и прадеды отдали жизни. Но ведь и рабом власти, которая могла сделать с тобой в любой момент все, что угодно. Она, эта власть, определяла, где ты будешь жить, учиться и работать, выдавала талоны на рабский паек, а при желании – могла посадить или поставить к стенке. И разве это не мы были выведены однажды оттуда «рукою крепкой и дланью простертой» ради «детей наших и детей детей наших»?!
И как, читая в Агаде повествование о тайном седере, который справляли за закрытыми дверьми мудрецы в Бней-Браке, не вспомнить о тех тайных седерах, которые продолжали справлять в СССР за закрытыми дверьми евреи, сохранившие, несмотря ни на что, верность традициям? Иногда на таком седере случайно оказывался «обычный» советский еврей, и тогда он чувствовал себя на нем в роли «четвертого сына» из Агады, который до такой степени не понимал, что за столом происходит, что даже и не мог толком сформулировать вертевшиеся у него на языке вопросы.
О, эта вечная притча Агады о четырех сыновьях, вобравшая в себя историю моей семьи, как и семей миллионов других евреев! Вот мой прадедушка, вырвавшийся из «душного» мира своего местечка, поступивший в университет и считавший себя очень даже прогрессивным и просвещенным молодым человеком. Наступал Песах, он возвращался домой, садился за пасхальный стол и задавал вопрос «умного сына»: «Каковы порядки, законы и правила этого праздника?»
Но мой дед был уже довольно далек от религии, и волею судьбы ему не довелось побывать за столом прадеда. Зато он прочитал очень много умных книг о том, что Тора – это не более чем мифы и легенды древнего Израиля. Неудивительно, что когда он видел, как его отец по старинке, не из веры, а скорее от ностальгии по прошлому, в Песах ест мацу и читает Агаду, он задавал вопрос сына-нечестивца: «Папа, зачем тебе нужны все эти глупости?!»
Моя бабка, как ни странно, упорно продолжала праздновать Песах, очищала в его канун дом от хамеца и – нравилось это деду или нет – требовала, чтобы во все дни праздника в доме вместо хлеба ели мацу. Вот почему Песах для моего отца до приезда нашей семьи в Израиль был исключительно праздником, в который следует есть мацу, и окажись он в дни своей молодости на седере у деда, он непременно задал бы вопрос третьего сына, простака сына: «Что это?! Чем вы тут занимаетесь?!»
В нашем доме Песах уже никак не отмечался. Хотя бабка перед праздником обязательно присылала ящик мацы, но долгое время я, подобно четвертому сыну, даже не спрашивал, с чем связаны эти странные посылки. Уже здесь, в Израиле, я узнал, что Любавический ребе предлагал ввести в текст Агады пятого сына – еврея, который даже не знает, что сейчас Песах, и, возможно, даже мацы в глаза не видел. «Встаньте, выйдите на улицу и приведите его за свой стол!» – писал Ребе, понимая, что это – последний шанс сохранить этого еврея для народа.
Что дальше? Дальше Агада напоминает нам о том, что если бы не поддержка Предвечного, мы бы давно сошли с арены истории. «Ибо не только один-единственный враг восставал на нас, чтобы истребить нас, но в каждом поколении восстают на нас, чтобы уничтожить, но Святой, благословен Он, спасает нас от их руки». И это было еще до хмельнитчины, Кишиневского погрома, Петлюры, Холокоста, «дела врачей» и всего того, что за этим должно было последовать.
И сразу вслед за этим мы подходим, пожалуй, к самому неприятному для бывших советских, да и нынешних российских, украинских и прочих евреев месту Агады. Оказывается, не так страшен фараон, пытавшийся уничтожить нас физически, засадив в свои концлагеря или заставив твердить «Я знаю, город будет, я знаю, саду цвесть», сколько Лаван, пытавшийся отобрать у нашего праотца Яакова сыновей и превратить их в таких же арамейцев, каким был сам. Ассимиляция, полный отрыв от корней, своей истории и религии – вот он, самый страшный враг, угрожающий еврейскому народу, «губитель отца моего».
Слова о Лаване-арамейце звучат сегодня куда актуальнее, чем когда-либо: ассимиляция в еврейском мире продолжает набирать силу, всё больше евреев, оказавшись в рабстве у чужой и чуждой культуры, превращаются в «пятого сына». И как это непросто – выйти на улицу, найти его и тем более зазвать за пасхальный стол. Ведь он так привык к своему рабству, что искренне считает его подлинной свободой.
А вслед за повествованиями о рабстве идет напоминание о чудесах, знамениях и казнях, предшествующих нашему исходу. «Кровь, огонь и столбы дыма», – говорим мы, отливая несколько капель из своих бокалов. Разве мы не видели и их – авария на Чернобыльской АЭС, кровь, которая вдруг начала литься во многих национальных республиках, нередко вплотную подступая к нашим домам? И разве то, что происходило в теперь уже далекие 80-е и лихие 90-е с «великим и могучим», не напоминало десять египетских казней? Разве наша «доисторическая родина» не рухнула и не потеряла всю свою былую мощь, как три с половиной тысячи лет назад потерял ее Египет?!
Мы, разумеется, не относили все это к категории чудес, даже не мыслили подобным образом. Но если понимать под чудом события, противоречащие нашим привычным представлениям о естественном ходе вещей, то крушение СССР и последующий за ним массовый исход евреев с постсоветского пространства, вне сомнения, подпадают под это определение. Во всяком случае, еще в 1985 году ни один самый прозорливый западный футуролог, не говоря уже о советских экспертах, не мог предсказать такого развития событий.
У автора этих строк, как у многих других евреев, была своя ночь исхода. Почему-то самолеты в Израиль и в самом деле всегда вылетали поздним вечером или глубокой ночью, и эта ночь, по меньшей мере, для нас разительно отличалась от других ночей. Была у меня, разумеется, и «отвальная» со своеобразной «пасхальной жертвой» – шашлык из баранины. Были и предотъездные хлопоты, во время которых кажется, что не успеваешь ничего собрать и со всеми попрощаться, так что неудивительно – заквашивать тесто и в самом деле некогда, надо спешно печь его в том виде, в каком оно есть. В результате чего и получается маца, «хлеб бедности нашей», наш плач по брошенным в оставляемом доме пожиткам. Вот почему с таким трепетом читаются на седере строки из гимна «Дайейну»: «Если бы он вывел нас из Египта, но не совершил бы суда над египтянами, нам было бы достаточно и этого».
И уже затем Агада напоминает, что в любом поколении каждый еврей должен считать себя одним из вышедших из Египта – ибо «Не одних только отцов наших вызволил Святой, да будет благословен Он, но и нас вместе с ними… чтобы ввести нас в эту землю и отдать ее нам, как поклялся Он отцам нашим». Все это сбылось, и понятно, почему мне так не хватает на заветной полке «Русской агады», пропускающей традиционный текст сквозь призму недавней истории – того, что было со мной и со всеми нами.
Мне часто доводилось слышать, что заключительные слова Агады – «В будущем году в Иерусалиме» – безнадежно устарели, по крайней мере, для израильтян, и их можно изъять из текста. Дескать, никто, слава Б-гу, не мешает нам праздновать сегодня Песах в Иерусалиме, и мы давно уже никакие не рабы. Но стоит оглянуться вокруг, чтобы понять – эти слова по-прежнему сохраняют актуальность. Борьба за Иерусалим продолжается, он по-прежнему не отстроен и не «слит воедино», как об этом мечтал еще царь Давид.
Что же касается рабства, то многие ли из нас в самом деле уже вышли из Египта и тем более – вывели этот Египет из себя? Не продолжаем ли мы раболепствовать перед идолами чужих культур, зачастую отвергая собственную? Не маячит ли над нами дамоклов меч ассимиляции? Так что давайте не будем спешить вычеркивать что-то из старого текста. Лучше откроем в ближайшую субботу «Пасхальную агаду» и зададим вечный и мудрый вопрос: «Чем эта ночь отличается от других ночей?»
Автор о себе:
Родился в 1963 году на Украине, жил в Баку, а с 1991 года живу в Израиле. Печататься начал еще в 1980 году, профессионально заниматься литературой и журналистикой – в 1988-м. Здесь, в Израиле, продолжил: публиковался в различных газетах, был редактором газеты «Русский израильтянин», сейчас работаю заместителем редактора газеты «Новости недели». Выпустил в России 20 книг, шесть из них – в серии ЖЗЛ, но все на одну тему: евреи, евреи и еще раз евреи. А что поделаешь – кругом одни евреи!
Мнения редакции и автора могут не совпадать.

Петр Люкимсон
Jewish.ru

МАРЬЯН БЕЛЕНЬКИЙ. ПИСЬМО БОГУ


Письмо Богу. 

Марьян Беленький

— Будем говорить откровенно, — сказал доктор, — болезнь ваша неизлечима и осталось вам не так уж долго. Я могу назначить вам химиотерапию, от которой вас будет тош- нить и выпадут все волосы, но это лишь продлит ненадолго ваши мучения. Мой вам совет — не нужна вам никакия химиотерапия. Будь я вашим врачом в России, я бы вам этого не сказал.
— И что, действительно ничего нельзя сделать? — Марков не узнал своего голоса.
— Я вам дам направление к психологу. Вы сможете обсудить с ним все проблемы. Извините, но меня ждут другие больные.

Маркова подташнивало. От намеченного похода в Русский Магазин за селедкой и салом нечего было и думать. На улице сновали взад-вперед девушки в облегающих брюках и юбках, сквозь которые отчетливо проступала линия трусов. Ноготки их ножек в босоножках были выкрашены лаком разного цвета — у одной — желтые, у другой — зеленые…
— Они тут будут бегать взад-вперед, живые, а я… Ну почему я? И за что?
Он изо всех сил попытался представить себе — как все это будет без меня. Девчонки так же будут сидеть в автобусах, закинув ногу за ногу, в Русском Магазине так же будут продавать все 50 сортов колбасы и селедку «матиас», только его самого не будет… Как же так? Эта простая мысль не укладывалась в голове…
И тогда Марков решил написать письмо:
Уважаемый Бог! Я всю жизнь вкалывал по полторы смены, чтобы поднять детей, А дети сейчас в Израиле вкалывают по две смены, чтоб за квартиру заплатить. Сын говорит, что у них на заводе только русские и работают, израильтяне по 12 часов в день работать не приучены. Про меня дети уже не вспоминают. Материально им помощь я не могу, а советы мои им не нужны. Что я видел в жизни? Придешь домой вечером после работы — ноги гудят, перед телевизором посидишь, покушаешь и спать. И вот здесь теперь вроде кажется — живи в свое удовольствие, когда нет хамсина. А в Русском Магазине — и вареники, и колбаса всякая, только денег нету. Я первое время оглядывался — а ну подойдет кто-нибудь и скажет: „Ваш пропуск, гражданин?!“
Что мне в жизни осталось? Жена меня давно бросила, дети не звонят. В прошлый раз лекторша очень интересно говорила про разнообразное питание, но где взять на это деньги, так она этого не сказала. Я уже не говорю про икру, но больше ста грамм колбасы я себе позволить не могу, ну там еще грибы маринованные, капуста квашеная. Я пробовал сам делать, выходит гораздо дешевле, но как в Русском Магазине не получается. Женщины на меня уже внимания никакого не обращают. Так вот теперь еще это. Ну кому будет легче, если… А?
Марков вложил в конверт копию удостоверения личности, написал на конверте «Господу Богу». Потом подумал и дописал на иврите: «Адонай элокейну адонай эхад». Марков ходил в пенсионерскую ешиву — там платили сто шекелей в месяц и приносили на занятия печенье и колу. Приклеил марку и опустил письмо в почтовый ящик местной почты «для писем в Иерусалим».
***
Звонок телефона звучал нахально и без перерыва:
— Вы писали на имя Господа? — строго спросил женский голос, — не кладите трубку.
— Алло! — голос в трубке отдавал колоколом.
Так наверно, читал первосвященник в Храме. В трубке звучало какое-то эхо, повторявшее каждую фразу:
— Мы с товарищами прочли ваше письмо. Нам непонятно, чего же вы, собственно, просите.
— Как чего? Жить?
— Зачем?
— Как это зачем?
— Ну, понимаете, люди к нам обращаются с конкретными просьбами — одному нужно три месяца, чтобы роман дописать, другому — полгода на завершение открытия, третий просит неделю, чтобы слетать в Баку — дать по морде лучшему другу, что стучал на него в КГБ. А вам для чего?
— Да, Господи, выйдешь утром, пока не жарко, птички это самое, у девчонок бретельки от лифчика выглядывают из-под футболок, в лавке сметана 30-процентная без очереди…
— Значит, просто так? Этого многие хотят. (В трубке задумчиво промолчали). Ну, хорошо. В порядке исключения. Мы тут с товарищами посовещались и решили отменить ваш диагноз.
— Спасибо, товарищ Бог! А мне… Я что должен делать? Если вы рассчитываете на добровольные пожертвования, так у меня вместе с социальной надбавкой… — сами знаете.
— Знаем, знаем, как же.
— Может, в ешиву круглосуточную записаться?
— А ничего не надо. Живите.
— Господи, если уже все равно жить, так может сразу жить хорошо, а? Вы можете как-то договориться в нац. страховании насчет увеличения пособия? А то в магазин зайдешь, так слюна течет, а купить ничего не можешь.
— Э, нет, куда мне с ними тягаться? Ну ладно, меня другие клиенты ждут. Если что, пишите. Адрес вы знаете. Только не заказным. В трубке послышались гудки.
Сразу же после разговора у Маркова созрел План. Он положил в кулек ложку, поехал в Русский Магазин, купил за 28 шекелей баночку красной икры и сожрал ее, не отходя от кассы. Так он отметил свое второе рождение.
***
— Это поразительно — врач был в шоке, — неоперабельная опухоль в последней стадии исчезла! Скажите, что вы принимали?
— Да ничего, разве пива иногда выпьешь. Но конечно, не каждый день. С моей пенсией…
— Это просто поразительно! Я напишу статью в медицинский журнал.
А теперь мы оставим Маркова и перенесемся в другую семью где разговаривают муж и жена:
— Ох и доиграешься ты, Сашка, с этими письмами. С таким трудом тебя на почту пропихнули. Кто тебе дал право открывать чужие письма, звонить незнакомым людям, представляться то Снегурочкой, то президентом Израиля, то вообще господом Богом?
— А кто узнает? Ну кто? Письма-то не заказные. Кто проверит? А, может, я человеку жизнь спас.
— Тебе-то кто тебе спасибо за это скажет? Кто хоть шекель даст? Лучше бы в ночную охрану пошел. Худо-бедно, еще полторы тысячи приносил бы.
— А спать когда?
— Спать? А за квартиру за тебя Герцль платить будет?
Но Саша не слушал. Он распечатывал очередное письмо. На конверте аккуратным детским почерком было выведено:
Israel, Jerоsоlimo, santa Madonna.

УВИДИМСЯ?


 В доме, где живет мое семейство, живые стены. Считаю эту особенность исключительным достижением нашей жизни в Израиле и благодарен за эту особую, яркую, полноценную жизнь художнику Вениамину Клецелю.
 Так было всегда, в домах, себя уважающих. Так было в питерском  доме, в котором я родился. Это был радостный дом, наполненным временем, запечатленным в живописи и графике.
 Вот и художник Клецель подарил нам в Израиле такой дом, словно вернул в детство, но в детство особое, наполненное памятью о наших предках, о культуре, неведомой прежде
  ассимилированному еврею.

 Вениамин Клецель – художник подлинного возвращения. Знаю, что он невеликий знаток тонкостей еврейской культуры, но его знание я бы назвал «знанием талантливого сердца», а потому он догадывается от таких тайнах еврейского бытия, о которых может и не знать важный начетчик, прочитавший тысячи томов по названному предмету.
 Вениамин Клецель не носит кипу и не посещает, насколько мне известно,  синагогу, но практически каждая его работа наполнена радостным духом хасидизма: музыкой, танцем, добротой и мудростью.


 Люблю его тесную мастерскую на улице Яффо в Иерусалиме. Комната, наполненная сладкими запахами краски, похожа на атом, в глубинах которого кроется целая вселенная. Здесь, как и положено, все стены от пола до потолка завешаны полотнами художника. Есть и «запасник» на стеллаже. Все, как положено. Нет в этом мире Клецеля только одного: спекуляции своим даром, навязчивого желания понравиться и попытки быть «как все». Живопись Клецеля не украшает стены, не становится обоями своего рода. Она существует сама по себе, как окна в мир, открытый самим художником. Именно для этого нужно особое мужество, особая смелость, без которой живописец становится обычным маляром.

 Выставка живописи Вениамина Клецеля 2 мая 2016 г. Иерусалим ул.Гилель 27, открытие в 19 ч. Вход бесплатный. Увидимся?

БЫЛА ТАКАЯ МУЗЫКА

ИНЖЕНЕРНАЯ ФАНТАСТИКА


 

1. 


2.
Слайд2 (700x525, 494Kb)


3.
Слайд3 (700x525, 423Kb)

4.
Слайд4 (700x525, 309Kb)

5.
Слайд5 (700x525, 305Kb)

6.
Слайд6 (700x525, 276Kb)

7.
Слайд7 (700x525, 499Kb)

8.
Слайд8 (700x525, 332Kb)

9.
Слайд9 (700x525, 384Kb)

10.
Слайд10 (700x525, 457Kb)

11.
Слайд11 (700x525, 392Kb)

12.
Слайд12 (700x525, 433Kb)


12
Слайд13 (700x525, 318Kb)

14.
Слайд14 (700x525, 386Kb)

15.
Слайд15 (700x525, 341Kb)

16.
Слайд16 (700x525, 398Kb)

17.
Слайд17 (700x525, 390Kb)

18.
Слайд18 (700x525, 402Kb)

19.
Слайд19 (700x525, 408Kb)

20.
Слайд20 (700x525, 416Kb)

21.
Слайд21 (700x525, 381Kb)

22.
Слайд22 (700x525, 365Kb)

23.
Слайд23 (700x525, 358Kb)

24.
Слайд24 (700x525, 302Kb)


25.
Слайд25 (700x525, 386Kb)

26..
Слайд26 (700x525, 462Kb)

27..
Слайд27 (700x525, 418Kb)

28.
Слайд28 (700x525, 436Kb)

29.
Слайд29 (700x525, 473Kb)

30.
Слайд30 (700x525, 388Kb)

31.
Слайд31 (700x525, 490Kb)

32.
Слайд32 (700x525, 286Kb)

33.
Слайд33 (700x525, 377Kb)

34.
Слайд34 (700x525, 368Kb)

35.
Слайд35 (700x525, 439Kb)

36.
Слайд36 (700x525, 508Kb)

37.
Слайд37 (700x525, 211Kb)
 

 


Источник: http://www.liveinternet.r...
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..