воскресенье, 23 ноября 2014 г.

НА ПОРОГЕ КРОВАВОЙ БОЙНИ

Израильские офицеры пограничной полиции патрулируют 
Храмовую гору ( (photo credit:REUTERS)
Мартин Шерман, JPost

13 ноября 2014
 
Перед нами тяжелое испытание самого серьезного рода. Перед нами много, много долгих месяцев борьбы и страданий.
- Уинстон Черчилль, Первое выступление в Палате общин в качестве премьер-министра, 13 мая 1940
 
Военное поражение Израиля будет означать физическое уничтожение значительной части населения и политическую ликвидацию еврейского государства ... И не в этом историческая травма ... Проиграть единственную войну - это проиграть все ... 
- Игаль Алон, тогдашний министр иностранных дел, октябрь 1976

Эта статья не для тех, у кого слабый желудок. Она не для тех, кто хочет быть уверен, что, в конце концов, все будет "хорошо". Она не дает ни проблеска оптимизма, ни какой-либо утешительной перспективы счастливого конца.
В самом деле, если евреям нужно сохранить свой политический суверенитет, обозримое будущее предвещает им, как сказал Черчилль, "кровь, тяжелый труд, слезы и пот".
Скопление грозовых туч над Израилем
Над Израилем скопились грозовые тучи. Практически на всех фронтах сгущаются зловещие тучи, и если предвещаемые ими грозные вихри поразят нас все сразу, я далеко не уверен, что еврейское государство выдержит разрушительность их совместного удара.

С тех пор, когда я в середине 2011 года начал писать статьи в серии “Into the Fray” (“Давайте спорить”), я неоднократно предупреждал об опасностях политики контрпродуктивных компромиссов и уступок правительства. Я предупреждал, что такая "кавалькада капитуляции" не вызовет ничего у наших противников, кроме потребности во все более далеко идущих уступках, как это и происходит на самом деле.

2 декабря 2011 года, я писал в своей колонке:
«Принимая политику постоянных попыток избежать столкновений, в которых он имеет преимущество, Израиль может в конце концов оказаться вынужденным участвовать в противостоянии, в котором он преимущества не имеет".
Именно такая опасная ситуация теперь начинает развиваться на наших глазах.

И со стороны всех своих арабских соседей, и внутри своих границ, и даже далеко от границ - Израиль сталкивается с грозным спектром угроз - от ущерба от экономических санкций и международной изоляции, через убийственные теракты, джихадистские мятежи и внутренние восстания до призрака оружия массового поражения и ядерного Ирана. Все это объединяется с тревожной скоростью в многогранную опасность, ставящую под возможно беспрецедентную с момента создания государства угрозу самое выживание еврейского национального государства.
Неправильное толкование поля боя
Следующие одно за другим правительства неправильно интерпретировали поле боя, и пребывая в плену соблазнительного обмана политкорректности, основывали свою политику на ошибочных принципах, резко расходящихся с диктатом политических реалий.

Чтобы понять это жесткое обвинение, в первую очередь необходимо понимать, что существуют два исходных и противоположных контекста конфликта. В первом из них политика компромисса и уступок вполне может быть допустима, а в другом такая политика катастрофически неуместна.

В первом контексте стороны интерпретируют любые уступки в качестве подлинной согласительной инициативы и чувствуют себя обязанными ответить встречной уступкой. В этом контексте процесс будет двигаться в сторону разрешения конфликта путем ряда уступок и контр-уступок.

В альтернативном конфликтном контексте, однако, один из оппонентов интерпретирует льготные инициативы не как примирительные жесты, сделанные добросовестно, а как знак уязвимости и слабости, сделанный под принуждением, предвещая поражение.

Тогда инициативы не вызывают никаких взаимных примирительных жестов, а скорее требуют дальнейших уступок.

Если уступить требованиям, то процесс, вместо сворачивания и перехода к мирному урегулированию разногласий, будет только усугубляться в направлении либо капитуляции, либо широкомасштабного насилия. Другими словами, как только одна сторона понимает, что ее противник действует недобросовестно и может быть обуздан только силой; или другая сторона понимает, что она уже добыла все возможные ненасильственными методами уступки, имея в виду, что дальнейшие приобретения могут быть получены только с помощью силы, положение стороны, желающей двустороннего удовлетворения, ухудшается.
"... Если вы не боретесь, когда победа близка..."
Если сторона оказывается в ситуации, равной второму контексту, но выбирает политику, подходящую для первого, катастрофа неизбежна.

К сожалению, на протяжении более двух десятилетий, именно это делало израильское правительство, с разной степенью близорукого рвения и / или вынужденного согласия. Если не будут приняты безотлагательные, надежные и решительные меры по исправлению положения, катастрофа неизбежна.

Не может быть никаких сомнений в том, что арабо-израильский конфликт гораздо больше напоминает второй контекст, чем первый. В конце концов, ни одна болезненная уступка Израиля, сделанная с начала 1990-х годов, не привела к какому-либо примирительному ответу его арабских противников. Наоборот, все уступки встречали все больше непримиримости и упрямства настаивать на дальнейших односторонних шагах по умиротворению.

Из-за чрезмерной сдержанности и недостаточной решимости, Израиль неумолимо погружается в ужасную ситуацию, о которой с убийственным красноречием предупреждал Уинстон Черчилль в первом томе своей серии книг о Второй мировой войне, метко названном “Грядущая Буря”.

Он предупредил:
"Если вы не будете бороться за право, когда вы можете легко выиграть без кровопролития; если вы не будете бороться, когда ваша победа, несомненна и не достается слишком дорогой ценой; вы можете прийти к моменту, когда вам придется бороться, имея все шансы против себя и только сомнительные шансы на выживание. Дело может быть даже хуже. Возможно, вам придется бороться, когда нет надежды на победу, потому что лучше погибнуть, чем жить рабами".
"... Физическое вымирание и политическое уничтожение..."
Хотя многие захотят отрицать это, такая ситуация вполне возможна для евреев Израиля, если политика разорительной сдержанности продолжится. Если сейчас подвергающиеся беспрецедентным международным нападкам израильтяне лишатся государственного суверенитета, то они могут стать не столько «рабами», сколько вполне могут быть низведены до статуса “неверных” зимми на своей родине.

Прошлые военные и экономические успехи Израиля были настолько ошеломляющими, что они скрыли истинную шаткость еврейской политической независимости в регионе.

Для тех, кого уже усыпило ложное чувство самоуспокоенности весьма заметными признаками силы и мощи - такими, как высотные здания и модернистские автострады, благотворным напоминанием должна стать мрачная оценка асимметрии конфликта и хрупкости еврейского национального существования, сделанная Игалем Алоном в престижной публикации Министерства иностранных дел.

Алон, по мнению многих, воплощение умеренной государственности, предупредил:
"... военное поражение Израиля будет означать физическое вымирание значительной части населения и политическую ликвидацию еврейского государства. ... Арабские государства могут позволить себе ряд военных поражений, но Израиль не может позволить себе проиграть ни одну войну. И не в этом [окончательная, следовательно терпимая] историческая травма...
Проиграть единственную войну значит проиграть все ... ».
Разорительные результаты сдержанности и отступления
Горькие плоды израильских отступлений и сдержанности изобилуют в каждом направлении и на каждом фронте.

В некоторых случаях они близки к полной спелости, в других, до сих пор не созрели. В некоторых случаях беда находится на расстоянии вытянутой руки, в других ее удалось избежать, а точнее - задержать, часто больше благодаря удаче, чем здравому смыслу.

На севере, одностороннее бегство ЦАХАЛа, по распоряжению Эхуда Барака в 2000 году, оставило Южный Ливан и брошенных христианских союзников Израиля Хезболле, которая превратила эту страну в грозный арсенал ракет, поливающий Израиль дождем, несущим смерть и разрушения миллионам израильтян. Нерешительное и ошибочное руководство правительства Эхуда Ольмерта во Второй ливанской войне 2006 года позволило превосходящей численностью и оружием Хезболле утверждать, не без правдоподобия, о стратегической победе (или, по крайней мере, не поражении) над IDF.
Отвратительная Резолюция Совета Безопасности ООН 1701, предложенная безнадежно неумелой Ципи Ливни, тогдашним министром иностранных дел, позволила региону получить еще более угрожающий арсенал, ощетинившийся десятками тысяч еще более смертоносных ракет и, как сообщается, угрожающими туннелями атаки, прорытыми под границей.

Только по милости Всевышнего, или благодаря удаче, если вы предпочитаете, во время операции “Несокрушимая скала” в Газе ранее в этом году, Хезболла была занята гражданской войной в Сирии. Следовательно, она не могла открыть второй фронт и использовать в полную силу этот арсенал (и эти туннели) против Израиля, что, возможно, перегрузило бы защитную способность системы обороны Железный купол.
Уступки более опасны, чем когда-либо
Было бы безрассудно предполагать, что такое стечение обстоятельств будет повторяться в любом будущем сценарии. На самом деле, спустя только 10 дней после окончания операции “Несокрушимая скала” ЦАХАЛ объявил, что он "строит планы и готовится" к "очень жестокой войне» против Хезболлы, которая, по словам информированных источников, "сейчас накопила три года опыта боев, большие военные возможности и значительную уверенность".

Немного на восток бушует поразительное варварство сирийской гражданской войны, дающее пугающую перспективу общей границы с “Исламским государством и/или филиалами Аль-Каиды и подчеркивающее, каким безрассудным было бы отказаться от Голан и передать их убийственному режиму Асада, в слабой надежде торгов за обмен земли на мир.

Вдоль восточной границы Израиля, Хашимитская монархия Иордании при господстве исламистских элементов выглядит все более шаткой. Неустойчивую ситуацию в стране усугубляют орды беженцев (по сообщениям, более 600 000), спасающихся от жестокости в Сирии, и проникшие исламистские агитаторы, которые предъявляют невыносимые требования, увеличивая нагрузку на социальные и экономические ресурсы Иордании и подрывая стабильность режима. Учитывая угрозу возможности замены монархии радикальными мусульманскими элементами или даже превращения ее в марионеточный режим, контролируемый ими, территориальные уступки в Иудее-Самарии, примыкающей к королевству с запада, становятся еще более опасно бредовыми, чем раньше.
Огромная протяженность земель, контролируемых исламистами
Даже если бы удалось прийти к какому-то шаткому соглашению с довольно нерелевантным и никого не представляющим Махмудом Аббасом, то нужно ответственно предположить, что он очень скоро был бы заменен более экстремистскими силами, такими как ХАМАС (вспомним прецедент в секторе), или еще хуже.

Израиль столкнулся бы с опасной перспективой огромного, непрерывного участка территории, контролируемой исламистами - от восточных границ Большого Тель-Авива до текущей границы Иордании с Ираком, и дальше, до районов, находящихся под железным правлением “Исламского государства”.

То же в Синае, где существуют мрачные перспективы падения полуострова под ударами джихадистских элементов, которые египетской армии все труднее обуздать.

Одна из самых опасных групп боевиков, действующих в Синае, Ансар Бейт аль-Магдис, недавно поклялась в верности “Исламскому государству”, вероятно, чтобы позволить себе иметь больше денег, оружия и новобранцев для войны против правительства Каира.

Вся эта дикость неизбежно будет давить на протяженную южную границу Израиля, простирающуюся от Газы до Красного моря. Если ракетные обстрелы Эйлата продолжатся, туризм в город прекратится, и он потеряет свой основной источник дохода, без которого само его существование глубоко сомнительно.
На пороге кровавой бойни?
Этот пугающий перечень вряд ли исчерпывает все опасности, стоящие сегодня перед еврейским государством. Ни слова не было сказано о возможности третьей интифады со стороны палестинцев Иудеи-Самарии или возобновления пожара в Газе. Возможно, самая серьезная угроза из всех - это перспектива восстания арабских граждан Израиля, если они почувствуют слабость и шатания со стороны евреев.

Эта угроза материализуется, если арабы не будут убеждены, что евреи не потерпят никакого вызова, изнутри границ Израиля или извне, своему национальному суверенитету и политической независимости.

После стольких лет контрпродуктивных уступок и компромиссов, маловероятно, что ситуацию можно поправить консенсуальными средствами. Для исправления положения потребуются широкомасштабные принудительные меры.

Сегодня требуется не сдержанность, а демонстрация безжалостной решимости.

Если евреи не подадут недвусмысленный сигнал, что любой вызов их суверенитету будет встречен подавляющей смертоносной силой, они будут все более и более становиться жертвами такой силы в руках своих арабских противников.


Мартин Шерман (www.martinsherman.org) - основатель и исполнительный директор Израильского института стратегических исследований.

МАДЛЕН ОЛБРАЙТ ЗАГОВОРИЛА

Олбрайт

 
Путин хороший тактик, но плохой стратег, - Олбрайт
Фото: AmericaRU.com / Chris Usher
По мнению экс-госсекретаря США Мадлен Олбрайт, Евросоюз противостоит агрессии России «безлико и неэффективно», что играет на рукупрезиденту Владимиру Путину. Об этом она заявила, выступая на совместной пресс-конференции с бывшим министром иностранных дел Чехии Карлом фон Шварценбергом, передает «Голос Америки». 

Олбрайт назвала Путина «хорошим тактиком, но плохим стратегом», аргументируя это тем, что российский президент перестарался и добился совершенно противоположного результата, чем тот, на который рассчитывал. «Своими действиями он объединил Европу, вместо того, чтобы ее расколоть», - подчеркнула экс-госсекретарь США. 

Она также выразила мнение, что Путин продолжит дестабилизировать Европу, не прибегая при этом к масштабному военному конфликту: «Он, конечно, не будет вторгаться в Европу с большой армией. Он будет разными способами ее «подгрызать», для того чтобы внести в ситуацию хаос и дезориентировать». 

Схожую мысль озвучил и Шварценберг. «Путин достаточно умен, чтобы не развязывать большую войну, не втягивать в нее много людей. В этом сейчас искусство российской внешней политики», - заявил он. 

И ЗДЕСЬ ЕВРЕИ ВИНОВАТЫ

Катастрофа во Внуково: взят ''израильский'' след

22.10.2014 09:44  
Кто виноват в катастрофе во Внуково, в которой погиб глава французского нефтяного гиганта и еще трое людей, пока неизвестно. Однако российские СМИ уже нашли "израильский" след: у одной из компаний по уборке снега, непонятно как связанных с инцидентом, есть бенефициар в Израиле.
Эмблема аэропорта
ТЕГИПРОИСШЕСТВИЯРОССИЯ
Российские власти все еще ведут расследование катастрофы в московском аэропорту Внуково, в результате которой погиб глава французского нефтяного гиганта Total Кристоф де Мажери и еще трое людей. Одна из версий гласит, что нетрезвый водитель снегоуборщика врезался в шасси лайнера. Пресса проводит свое "расследование" инцидента и уже нашла "израильский" след, хотя и размытый.

Как сообщает газета "Известия", после катастрофы аэропорт Внуково в срочном порядке сменил компанию, отвечающую за уборку снега. Вернее не компанию, а ее название на официальном сайте. 20 октября название было ЗАО "Аэросервис", а днем 21 октября, после крушения самолета, его изменили на ООО "Аэро-Сервис". Не исключено, что пресс-служба аэропорта ранее просто не знала, как точно называется фирма, но разница существенная. Действующих в России ЗАО (закрытых акционерных обществ)"Аэросервис" в государственном реестре четыре, но с подходящей специализацией и местонахождением лишь одно. Действующих ООО (Обществ с ограниченной ответственностью) "Аэро-Сервис" с дефисом и без дефиса — более десяти. Среди них специализируются на авиасервисе всего три.

И тут выясняется, что бенефициаром одного из этих обществ с ограниченной ответственностью оказалась израильская фирма Martash Holdings, которой владеет сын бывшего министра транспорта Подмосковья Денис Кацыв. Он известен тем, что американские правоохранители ведут дело о его причастности и причстности его отца - Петра к хищению из российского бюджета почти 5,5 млрд рублей с использованием компаний фонда Hermitage Capital. Сергей Магнитский, аудитор фонда, погиб после того, как опубликовал данные о хищениях.

Отметим, что речь идет лишь об одной из четырех компаний, которые, возможно, работали в аэропорту Внуково. При этом, Петр Кацыв занимал должность главы подмосковного Минтранспорта с 2001 по 2012 год, и до 2012 года состоял в совете директоров ОАО "Международный аэропорт "Шереметьево".

Бывший министр Подмосковья мог перебраться в Израиль


Подробности: http://izrus.co.il/oligarhi/article/2014-10-22/25826.html#ixzz3Jty4r6E2
При использовании материалов ссылка на «IzRus.co.il» обязательна. 

КОНСТАНТИН БОРОВОЙ ПРЕДРЕК



 
Предприниматель и политик Константин Боровой , лидер партии "Западный выбор" и бывший депутат Государственной думы, используя метод физико-математических расчетов, предрек скорую кончину режима Владимира Путина.
Свои выкладки Боровой подтверждает схемой, словно из школьного учебника: бассейн (это доходы России) наполняется водой через трубу (это валютные поступления), а через другую трубу вода вытекает (то есть распределяется, в том числе среди населения). Пересыхание бассейна, считает Боровой, уже к весне приведет к социальному взрыву в стране, который завершится новой революцией и, в частности, свержением памятников Ленину. Главный памятник вождю мирового пролетариата – на Октябрьской площади в Москве – Боровой планирует демонтировать лично. Константин Боровой рассказал Радио Свобода о своем видении российского будущего.
– За основу расчетов я взял бюджет следующего года, который, в отличие от бюджета 2014 года, составлен очень осторожно. Этот бюджет – дефицитный, и дефицитность его заметно растет. В первую очередь это связано с тем, что падают мировые цены на энергоресурсы – основной источник финансирования бюджета. Очень существенно меняется ситуация с прожиточным минимумом – в связи с ростом цен, в связи с тем, что Россия из-за границы получает основные продукты питания, а это значит, что растут цены, в связи с изменением соотношения между долларом и рублем. К Новому году пенсии и зарплаты основной массы бюджетников окажутся в границах прожиточного минимума, не говоря уж о пенсионерах. Отсюда легко вычислить: физическое выживание граждан станет невозможным где-то в марте 2015 года, если не будет изменена политика, которую проводит Путин, а, судя по всему, она изменена не будет.
– Если предположить, что с вашей схемой ознакомятся обитатели Кремля, если они внимательно отнесутся к вашим предостережениям, – может быть, они отыщут какой-то вариант для спасения – для спасения собственной власти прежде всего?
– Насколько я знаю, последние усилия Путина сводятся к тому, чтобы попытаться убедить Барака Обаму и всех остальных начать переговоры, начать движение в сторону компромиссов. Это отчаянная попытка как-то переломить ситуацию, изменить ее. Для Путина ситуация – тупиковая. Выход из военного конфликта с Украиной означает для Путина потерю власти, но и проигрыш в этом противостоянии тоже означает потерю власти. А других вариантов не существует. Какие-то компромиссные решения, на которые Путин уговаривает своих западных партнеров, просто невозможны – они противоречили бы международной практике, принципам международных отношений. Смириться с тем, что теперь какой-то стране будет позволено решать территориальные вопросы с помощью силы, – значит, вернуться если не в XIX век, то уж точно в XX.
– Как вы относитесь к теории о том, что ценами на нефть управляет мировая закулиса? Говорят, что именно эта закулиса, недовольная попытками России вновь подняться с колен, искусственно снизила цены на нефть, чем и создала экономические трудности Москве... 
– Это основная позиция Путина и его окружения: проблемы России – следствия мести за ту политику, которую проводит Кремль. Но есть же законы рынка, в соответствии с которыми цены регулируются спросом и предложением. Искусственным образом увеличить спрос не под силу никому. Все, что связано с новым технологическим уровнем использования энергоресурсов, – результат прогресса человечества. И если бы не было Путина и его военной машины, то человечество все равно пыталось бы найти альтернативные источники энергии, пыталось бы замещать существующие источники энергии, потому что они не бесконечны. Это естественный процесс, исторический. Между прочим, в той же степени, в которой естественным историческим процессом является стремление народов к демократии, к свободе.
Это не злокозненность, так сказать, президента Обамы или сенатора Маккейна, которые хотят установить демократию во всем мире. Это естественное стремление народов. Западных лидеров, скорее, можно обвинить в сдержанности, слишком большой осторожности – очень долго и очень осторожно они принимают решения, необходимые для противостояния военной машине Путина.
– Что-то я не заметил у русского народа какого-то повышенного стремления к демократии и свободе. А почему вы думаете, что резерв долготерпения российского народа столь невелик, что дальше марта не хватит? Может ведь и так случиться, что народный гнев будет обращен не против памятника Ленину и кремлевских башен, а против национал-предателей, "пятой колонны", "западных наймитов".
– Да, безусловно, в пропаганде этот мотив используется очень серьезно, мы видим попытки найти врагов отечества и внутри страны, "пятую колонну", и злокозненных ненавистников-русофобов в США и Европе. Но последние социологические опросы говорят о том, что выздоровление народа все-таки происходит. Пока медленно, потому что эффект от санкций, может быть, еще неочевиден для всех. Пока медленно, но все-таки меняются предпочтения. Народ уже не согласен на любые жертвы ради того, чтобы показать "кузькину мать" Западу. Поддержка Путина снижается.
Аналогии, которые, пожалуй, уместны в этом случае, – это аналогии с фашистской Германией после 1945 года. Была стопроцентная поддержка политики Гитлера со стороны народа вследствие пропагандистских кампаний, в результате агрессивной милитаристской политики. К 1948 году, к моменту принятия новой конституции Германии, эта поддержка испарилась. Выздоровление происходит и в России, и оно произойдет тем быстрее, чем эффективнее будет действие санкций.
– Константин, в своем послании вы обращаетесь к тем, кто в марте или в апреле, по вашим расчетам, пойдет крушить памятник Ленину на Октябрьской площади в Москве, с просьбой оставить этот монумент вам. А вот что если вы ошибаетесь – и не только памятник Ленину устоит, но еще и на Лубянскую площадь вернут памятник Дзержинскому? Что тогда делать?
– Ничего не нужно делать. Я обсуждал это с одним крупным политиком американским, и он сказал очень точно и очень правильно: лекарство (санкции) принято, а теперь нужно просто ждать, пока оно подействует. Все это мы многократно проходили – с Милошевичем, с Саддамом Хусейном и Муамаром Каддафи. В целях пропаганды они могут восстановить и памятник Дзержинскому, и еще один памятник Ленину соорудить, или даже памятник Путину, но это не может изменить общих закономерностей развития человеческой цивилизации – от дикости и варварства к прогрессу, к правам человека, технологическому развитию. Чем больше они сегодня в Государственной Думе принимают варварских законов, тем очевиднее становится: изменить что-то они уже не могут. История над ними смеется, – считает политик и предприниматель Константин Боровой. 
Андрей Шарый
Источник: svoboda.org

ГУБЕРМАН НА УКРАИНЕ

Игорь Губерман
СМЕХ СКВОЗЬ СЛЁЗЫ

Игорь Губерман: "Все, что я хочу сказать о Путине, произносится лишь ненормативной лексикой"

Таисия БАХАРЕВА, «ФАКТЫ»
19.11.2014
Размер текста: Абв  Абв  Абв  

В столице Украины прошел творческий вечер известного советского и израильского поэта и писателя
Знаменитые «гарики» — иронические четверостишия Игоря Губермана — принесли их автору любовь и обожание читателей. Появившись из-под пера поэта, они тут же уходят в народ, словно горячие пирожки: «Одна мечта все жарче и светлей, одну надежду люди не утратили, что волки превратятся в журавлей и клином улетят к е… ни матери!» Игорь Губерман предпочитает сам декламировать свои творения. Причем делает это с явным удовольствием, отнюдь не стесняясь нецензурной лексики, которой переполнены его детища.
Игорь Миронович давно и крепко связан с Украиной. Он родился в Харькове, учился в Москве, пять лет отсидел в лагере в Сибири. Последние тридцать лет поэт живет в Израиле, но часто наведывается в Россию и Украину, которая, по признанию Игоря Мироновича, его «незаживающая рана». Он внимательно следил за событиями, которые разворачивались в Украине на протяжении последнего года. Говорит, что часто порывался приехать к нам, но смог выбраться только сейчас. В Киеве поэт и писатель встретился со своими поклонниками на творческом вечере. Каждый стих, продекламированный со сцены, был встречен бурными аплодисментами. «Мое сердце с Украиной!» — признался Игорь Миронович, отсыпая горсть искрометных «гариков» в адрес России. Два часа он провел на сцене один на один со зрителем. Сделал лишь короткий перерыв на перекур, признавшись, что несмотря на преклонный возраст — мастеру 78 лет — до сих пор не может избавиться от нескольких вредных привычек и ироничного отношения к самому себе: «В толпе замшелых старичков уже по жизни я хромаю, еще я вижу без очков, но в них я лучше понимаю…»
— Игорь Миронович, в каком возрасте вам жилось комфортнее всего?
— Мне всегда комфортно было. Но, конечно, в молодости легче. Ведь тогда девки были красивше. Так что, если спросить меня, о каком периоде своей жизни я вспоминаю с тоской, наверное, отвечу: о самом молодом.
— Вы и тогда были непотопляемым оптимистом?
— Конечно. Знаете, здесь нет моей заслуги, думаю, это у меня гормональное. Скорее всего, от отца. Отец был советским инженером, на всю жизнь испуганным 1937 годом. Поэтому и шутки у него были печально-оптимистические. В 70-е годы, когда я еще жил в Советском Союзе, были популярны кухонные посиделки с друзьями. Там можно было поговорить на все темы, осудить советскую власть, выпить водки. Папа жил с моей семьей, и когда у меня собирались друзья, мог подойти к столу и сказать: «Гарик, тебя посадят раньше, чем ты этого захочешь».
— Кстати, о «гариках». Как появилось это название?
— Вместе со мной. Меня зовут Игорь, но дома всегда звали Гариком. Бабушка произносила мое имя замечательно: «Гаринька, каждое твое слово лишнее!» Но в последние годы я замечаю, что появились сотни мариков, юриков, петиков, васиков. Одна старушка выпустила три тома ириков. Графоманы — это кошмар! Хотя есть у них и одно потрясающее достоинство. Среди многих страниц бреда, неправильной грамматики может вдруг появиться четверостишие, которое никогда не напишет профессионал. Один мужик из Екатеринбурга прислал мне большую поэму про историю России. Жуткая вещь. Но где-то в середине, на уровне Киевской Руси, потрясающие строки: «Но как бы тело не болело, стрелу татарскую кляня, оно у князя было цело и даже село на коня». Таким строчкам поэты могут позавидовать.
— И вы?!
— Я тоже завистлив. Как литератор. Меня не интересуют ни деньги, ни власть, ни новая машина, ни молодая жена. Я завидую удаче на том поле, на котором мог сыграть и сам — чужим четверостишиям. Хотя мне грех жаловаться на судьбу. В конце концов мне удалось издать все, что выходило из-под моего пера. А есть же авторы дивных стихов, которые так и остались неизвестными. Вот такое народное стихотворение, явно написанное интеллигентом: «Слесарь дядя Вася меж берез и сосен, как жену чужую, засосал ноль восемь». Мне прочитали стих, и я чуть не помер от зависти, потому что написано в моей поэтике. Я мог его сочинить, но это сделал кто-то другой: «Посланный на … иду по дороге и думаю: «Пьяный ты скот! Ведь по этой дороге шел в борьбе и тревоге боевой восемнадцатый год».
— Знаете, что несмотря на непростой жизненный путь вас называют везунчиком?
— Слышал. Тут все очень просто. Моя самая большая удача — женитьба на Татьяне (дочь писателей Юрия и Лидии Либединских. — Авт.). Как говорится, бабу, конечно жалко, но… Это все шутки. На самом деле, мне в этом смысле несказанно повезло. В семейной жизни я счастлив уже 50 лет. Не знаю, как жена, но выбора у нее просто нет. По совету одного своего приятеля, я при заполнении анкеты в графе «семейное положение» пишу — безвыходное. Жена на меня часто обижается, что я смеюсь над семьей, но она сама надо мной издевается, как хочет. Года два назад в мае у нас произошло забавное событие. В кабинет, где я работаю, через распахнутое окно влетел голубь и затрепыхался по комнате. Жена моя, увидев это, стала кричать: «Гони, гони его скорее, а то он на тебя насрет как на литературный камень!» У нас в Израиле есть замечательный праздник — День семьи. Я жене написал очень нежный стих, после которого она долго думала, продолжать ли со мной разговаривать. «Много лет мы вместе, двое, как единый организм, за окошком ветер воет, навевая оптимизм».
— Рассказывают, что в Тель-Авиве вы местная знаменитость.
— Не знаю, как насчет знаменитости, но на улице меня действительно узнают. Признаюсь, очень приятно. Особенно, когда мы идем с женой куда-то вдвоем и какой-нибудь известный человек, увидев меня, кланяется. Уж тут я чувствую необыкновенный прилив сил, особенно, если накануне дома Татьяна об меня ноги обтирала. Кстати, вспомнил забавную историю, связанную с узнаванием. Меня в Мадриде, в музее Прадо, в мужском сортире опознал русский турист. Стоим так, тесно прильнув, прижавшись к нашим писсуарам. Почему тесно? В старой Одессе над писсуарами часто вешали объявление: «Не льсти себе, подойди поближе». Это писали уборщики. Так вот, стоим мы, друг на друга не глядя, вдруг он наклоняется к моему уху и спрашивает: «Вы Губерман, который пишет «гарики»? И, не прерывая процесса, жарким шепотом стал мне говорить немыслимые комплименты. Я в это время, из чистой вежливости чуточку скосив на него взгляд, с ужасом увидел, что он пытается из правой руки переложить кое-что в левую, чтобы пожать мне руку. В общем, я ушел первым…
— Вы пишете на заказ?
— Несколько лет назад со мной произошла забавная история. Мне в Иерусалим позвонил владелец какой-то крупной туристической конторы из Нью-Йорка: «Игорь Миронович, через нашу контору тысячи людей ездят в разные страны мира. А к вам в Израиль боятся из-за вашей ситуации напряженной. Прошу вас, напишите что-нибудь такое призывное». И гонорар хороший пообещал. Вот я на фоне старого города и записал обращение к собратьям: «Мы евреям душу греем, и хотя у нас бардак, если хочешь быть евреем, приезжай сюда, мудак». Не знаю, поставил ли он в свой проспект мое воззвание, но гонорар таки прислал.
— Вы покинули Советский Союз за несколько лет до его развала.
— Это было в 1987 году, тогда, честно говоря, трудно было предположить, чем все закончится. Перестройка началась в марте 1985 года. Год или полтора не верилось, что в России будет такое счастье, как свобода. И я писал недоверчивые стишки. Сейчас, когда в России в отношении свободы наступило сильное похолодание, многое из написанного тогда стало актуальным: «Вожди России свой народ во имя чести и морали опять зовут идти вперед, а где перед, опять соврали». Вот стих, который когда-то был лично посвящен Горбачеву: «Доблестно и отважно зла сокрушая рать, рыцарю очень важно шпоры не обосрать». Еще один из моих любимых: «А россияне живут и ждут, улавливая малейший знак, понимая, что на… т, но не зная, когда и как». Я хорошо помню, как узнал о том, что могу покинуть Союз. В конце 1987 года нас с женой вызвали в ОВИР, и дивной красоты чиновница сказала, что Министерство внутренних дел приняло решение о нашем выезде. Тогда я написал: «Нас много лет употребляли, а мы по слабости и емкости, послушно гнулись, но страдали от комплекса неполноцелкости».
— Россия, похоже, вновь мечтает о возврате в Советский Союз.
— У меня есть один стишок, который я, по-моему, в книги никогда не вставлял. Просто предупреждал своих друзей, живущих на Западе: «Получив в Москве по жопе, полон пессимизма, снова бродит по Европе призрак коммунизма». И еще два моих любимых о России: «Везде все время ходит в разном виде, мелькая между стульев и диванов, народных упований жрец и лидер Адольф Виссарионович Ульянов». «Я Россию часто вспоминаю, думая о давнем дорогом, я другой такой страны не знаю, где так вольно, смирно и кругом».
— У вас есть четверостишие, которое более всего подходит для Путина?
— Извините, но на этот вопрос я отвечать не стану. Во-первых, я иностранец и мне неловко отзываться о лидере другого государства. А во-вторых, если мне все же придется об этом человеке говорить, то я нарушу постановление Российской думы о запрете на бранные слова. Поскольку все, что я хочу сказать о нем, произносится лишь ненормативной лексикой.
— Что огорчает вас сейчас?
— Меня как непотопляемого оптимиста трудно расстроить. Даже вспоминая годы, проведенные за решеткой, умудряюсь шутить. Помню, в ссылке я встретился с одним заключенным. Он рассказывал, что у них в лагере сидел еврей по фамилии Райзахер. Он был хозяйственником, что-то украл и загремел. Знаете, какая у него была кличка? Меняла.
Старость навевает грусть. Правда, я и на эту тему умудряюсь шутить: «В органах слабость, за коликой спазм, старость — не радость, маразм — не оргазм». Несколько лет назад произошла забавная история в Лос-Анджелесе. Я выступал в крутом зале человек на 500. Озвучил эту шутку — смех вспыхнул одновременно и тут же потух. В резко наступившей тишине какая-то женщина громко и грозно сказала своему мужу: «Вот это запомни!» Впрочем, я считаю, что во всем надо уметь находить положительные стороны: «Полон жизни мой жизненный вечер, я живу, ни о чем не скорбя, здравствуй, старость, я рад нашей встрече, я ведь мог и не встретить тебя». «На свете жить с азартом так опасно, повсюду так рискованны пути, что понял я однажды очень ясно: живым из этой жизни не уйти».

ЕЩЕ 4 ГОДА?

Путин отказался быть пожизненным президентом


Президент России Владимир Путин не намерен оставаться пожизненным правителем страны. Об этом он, как передает ТАСС, заявил во время общения с журналистами в воскресенье, 23 ноября. 
Фото: Кирилл Кудрявцев / Associated Press
На вопрос, может ли он остаться на посту главы государство пожизненно, президент ответил: «Нет. И для страны неправильно, вредно, и мне не нужно. Есть сроки, отведенные Конституцией России. Считаю важным соблюдать требования, предусмотренные Основным законом. Видно будет, как сложится ситуация, но в любом случае срок моей работы ограничен Конституцией»
Путин отметил, что Конституция в нынешнем видет позволяет ему избираться в 2018 году, но это «совсем не значит, что я приму такое решение».
«Буду исходить из общего контекста, внутреннего понимания, своего настроения. Разве об этом сейчас надо думать? 2014 не закончился, а вы говорите про 2018. Столько времени впереди, сколько еще воды утечет…», — пояснил он.
Говоря об охлаждении отношений России с Западом, Путин заявил, что «не для того стал президентом страны, чтобы удовлетворять личные амбиции». «Если мы хотим похлопывать друг друга по плечу, называться друзьями, ездить в гости и на "восьмерку", а вся ценность неформального общения заключается в разрешении посидеть рядом, без учета наших интересов и внимания к позиции России при решении тех или иных ключевых вопросов, тогда зачем это нужно?» — сказал он.
Путин добавил, что не испытывает неудобств от осложнения отношений с западными странами. «Что мне дискомфорт? Мне результат нужен», — заявил он.
Глава государства также выразил мнение, что лидерство в мире определяется не рейтингами, а реальной мощью страны, добавив, что рейтинги зачастую могут быть и элементом политической борьбы.
Владимир Путин был избран президентом России в 2000 году, во второй раз — в 2004 году, в третий — в 2012 году. С 2008 по 2012 гг. возглавлял правительство страны. 

МРАЧНОЕ ПРОРОЧЕСТВО


 Эту линогравюру Оскар Рабин сотворил задолго до нефтяной холявы, в 1969 году. Мрачное пророчество.

АРАБСКАЯ ШИЗОФРЕНИЯ И ЕВРЕЙСКИЙ МАЗОХИЗМ


 
/ От редакции:
Наступит ли такой день, когда вместо бесконечной болтовни, господа депутаты займутся своей непосредственной деятельностью по принятию таких законов государства Израиль, которые бы чётко регламентировали права, обязанности и ответственность всех граждан Израиля, не зависимо от вероисповедания и национальности.
По любым проявлениям не повиновения законам Израиля всему, без исключения,  гражданами Израиля должно быть решение суда о лишении гражданства и выдворение из страны. Никому не позволено жить по двойным стандартам, то есть пользоваться всеми благами государства и при этом не признавать само еврейское государство и выступать в той или иной форме против него.
Если законодатели в ближайшее время не примут законы, о которых шла речь выше, то мы , простые законопослушные граждане, будем вынуждены указать всем болтунам в Кнессете на дверь.
Всех, кто согласен со мной, прошу писать на  адрес: briliant40@gmail.com  
С уважением.                Леонид Ходос               14 ноября 2014 года
_______________________________________________________
:   Арабы Израиля пестуют ненависть, евреи – комплекс "избиваемой женщины". Сколь долго может продолжаться эта патология? 
Развиваясь по спирали, то ослабевая, то набирая силу, конфликт между еврейским большинством и арабским меньшинством приближается к точке не возврата. Можно ли предотвратить это трагическое развитие? Пока еще можно, но успешное лечение требует точного диагноза. Сколь бы неприятным он ни был.
Как известно, в любой ссоре виноваты оба партнера. 

Арабы Израиля страдают своего рода раздвоением личности. С одной стороны, они хотят быть гражданами Израиля, пользоваться его благами и наслаждаться высоким уровнем жизни. С другой, арабское общество поражено вирусом антиизраилизма. Они перенимают идеологические клише палестинцев, пестуют былые несчастья, видят в евреях колонизаторов, сравнивают их с крестоносцами. В Израиле действуют филиалы ФАТХа в лице БАЛАД и РААМ-Тааль, и ХАМАСа в виде Северного крыла Исламского движения во главе с Реадом Салахом. Арабские интеллектуалы требуют от Израиля отказа от еврейской идентичности и создания "государства для всех", которое станет со временем арабским государством с еврейским меньшинством или без оного. Арабские общественные организации, "Высшая арабского наблюдательная комиссия", "Масауа" и "Адала", призывают к бойкоту Израиля. 

Галилея покрыта сетью нелегальных исламских арабских начальных школ и детских садов. Арабские проповедники и религиозные лидеры, как тот же Салах, нагнетают истерию по поводу осквернения исламских святынь на Храмовой горе и раздувают религиозный фанатизм. Арабские сайты ведут "электронную интифаду", и только глупец может верить, что она не перерастет со временем в "интифаду" подлинную – с камнями, ножами и "бутылками Молотова". 
Старшие поколения израильских арабов хранят память о судьбе своих единоплеменников, которые бежали из Израиля в 1948 году. У молодежи нет этой печальной памяти, зато они озлоблены, отравлены пропагандой, чувствуют, что Израиль слаб и неуверен в себе, и это только подстегивает их к агрессии. 
Однако вина - не только на арабах. На протяжении десятилетий Израиль проводил политику так называемой "корректирующей дискриминации", когда арабы получали права, блага и льготы лишь потому, что они - ...арабы. 

Фактически это означает вседозволенность. Делай, что хочешь, подстрекай, провоцируй, оскорбляй – тебе все сойдет с рук. Зоаби знает, что можно называть убийц детей "борцами за свободу", участвовать в нападениях на солдат на "Мави Мармара", поносить полицейских. Тиби может сравнивать операцию в Газе с Катастрофой. Бараке - называть правительство "оккупационным режимом". Талеб ас-Сана - открыто призывать к террору. Можно ездить Асаду и в Катар, прославлять ХАМАС и "Хизбаллу", глумиться над страной, которую представляют. Можно, как преподаватель Хайфского университета д-р Джабарин, призывать к изоляции Израиля - "расистскому", по его словам, государству. Все сходит с рук. 
Поведение Израиля – типичный пример синдрома "избиваемой женщины", причем, чем больше над ним издеваются, тем больше он корит себя за свои прегрешения. 
В арабском обществе немало тех, кто хочет видеть Израиль своим домом. Израиль отталкивает их и протягивает руку своим ненавистникам. Это не – не фигура речи, а самая что ни есть печальная реальность. В июне 2013 года Адел Хидми, дважды отсидевший в тюрьме за соучастие в терроре, получил степень доктора наук по химии в Еврейском университете. Когда ректор, вручая премию террористу, протянул ему руку, Хидми отказался ее пожать. 

Евреи Израиля – пока еще не запуганное меньшинство в штетл. Они пока еще - большинство, и Израиль – их государство. В их праве представить меньшинству выбор: стать законопослушными и лояльными гражданами, или, если они идентифицируют себя с палестинцами, ФАТХом и ХАМАСом, отправляться в Рамаллу, Газу, Шхем или в любое место на земле. Отправляться поодиночке, семьями, кланами, или даже не меняя места жительства в рамках обмена территориями и населением. Арабы Вади-Ара имеют полное право быть частью своего народа в составе ПА. И не следует мешать им это право реализовать во всей полноте. 

В ВАРВАРСТВО ИЗ ВЕКА В ВЕК



Борис Туманов, Газета.ру
Специфичность России заключается в том, что определенные социальные характеристики неизбежно воспроизводятся на каждом витке ее исторического существования
Если абстрагироваться от широко распространенного и тщательно культивируемого в самой России заблуждения о «мистической непредсказуемости» русской души, а следовательно, и российского общества, то выяснится, что эволюция нашей страны поддавалась и поддается вполне рациональным прогнозам.


Сорок лет спустя после смерти Петра Великого французский философ Гельвеций указывал в своих «Максимах», что радикальные революционные преобразования в той или иной стране, вызванные не общественной потребностью, а субъективной волей авторитарного гения, располагающего абсолютной властью, неизбежно выдыхаются с исчезновением просвещенного диктатора.

Ибо, пояснял Гельвеций, ни одна нация не может постоянно воспроизводить во власти людей, способных, а главное, сознательно намеренных эти преобразования продолжать. А это значит, заключал автор «Максим», что со смертью Петра Великого Россия была обречена вновь впасть в варварство.
Уточним: говоря о варварстве, Гельвеций имел в виду, разумеется, не национальную культуру и нравы, а состояние общества, включая уровень его социальной эмансипации, характер его взаимоотношений с властью, а также характер его экономики.
С этой точки зрения его прогноз был убедительно подтвержден и проиллюстрирован почти два столетия спустя опальным советским экономистом Александром Спундэ, чудом уцелевшим в сталинской мясорубке.
А.П. Спундэ видел причину послепетровского «варварства» в изначальной неэффективности «крепостной фабрики, созданной Петром Первым для решения непосредственной узкозлободневной задачи – преодоление военной слабости России».


В одном из своих трудов, увидевших свет лишь во времена хрущевской оттепели, Спундэ напоминает о том, что в XIII–XIX веках черная металлургия была одним из основных двигателей экономического прогресса. А затем он приводит выразительнейшую таблицу, из которой видно, что «поднятая Петром Великим на дыбы» Россия в 1718 году произвела 26 тыс. тонн чугуна, оставив далеко позади себя Англию, Францию и тем более США. В 1740 году эта тенденция замедлилась: Россия – 32 тыс. тонн, Англия – 20 тыс. тонн, Франция – 17,7 тыс. тонн и США – 1 тыс. тонн.
Ну а дальше – обвал по нарастающей.
1830 год: Россия – 183 тыс. тонн, Англия – 629 тыс. тонн, Франция – 270,7 тыс. тонн и США – 167,7 тыс. тонн. 1860 год: Россия – 330 тыс. тонн, Англия – 3982 тыс. тонн, США – 934 тыс. тонн и Франция – 892,2 тыс. тонн.
Результат этого отставания российское общество испытало на себе в 1917 году.
Так вот, опираясь на этот анализ и справедливо видя в «сталинской индустриализации» прямое повторение петровских «реформ», Спундэ в одной из своих тайных рукописей уже на рубеже сороковых и пятидесятых годов предсказал случившийся в конце прошлого века коллапс «социалистической экономики», повторив, возможно, сам того не осознавая, давнишний прогноз Гельвеция.


Разумеется, сегодня каждый благонадежный россиянин знает, что Англия специально наращивала производство чугуна, чтобы навредить России. Но от Гельвеция и Спундэ было бы несправедливо требовать признания, что регулярное «впадение России в варварство» намеренно провоцировалось западными ненавистниками нашего Отечества.
Поэтому они и возлагали ответственность за российскую стагнацию на неизменность отношений между авторитарной властью и инертным обществом, неспособным к самостоятельному осознанию и артикуляции своих гражданских интересов и прав.


Это явление нельзя назвать чисто русским: вся Европа тоже прошла когда-то через крепостное право и через абсолютизм. Специфичность России заключается в том, что эти социальные характеристики неизбежно воспроизводятся на каждом витке ее исторического существования.
Еще совсем недавно многие политологи и экономисты, как в России, так и на Западе, считали, что вовлеченность России в рыночную экономику, ее постепенное врастание в мировой экономический процесс могут естественным образом предотвратить ее очередное сползание в державную закостенелость. По существу, сторонники такой точки зрения игнорировали тот очевидный факт, что и в дореволюционные времена рыночная экономика в России тоже была не в состоянии изменить традиционную природу ее власти.


Как замечал тот же Александр Спундэ, «национальный русский капитал даже в условиях, обеспечивающих высокую норму эксплуатации, не мог компенсировать миллиарды, проедаемые помещиками, сановниками, полицейской машиной и т.д.».
Впрочем, столь же наивными представляются и надежды тех, кто надеялся и, может быть, все еще надеется на то, что «нарождающийся в России средний класс» станет преградой для авторитарных тенденций в постсоветской власти, ибо еще в конце прошлого века народник Николай Михайловский констатировал очевидную склонность отечественного предпринимателя к государственной экономике:


«Европейской буржуазии самодержавие – помеха, нашей буржуазии – опора». Согласитесь, ведь как в воду глядел!
Действительно, достаточно посмотреть, чему сопротивляется сегодня наша новая «буржуазия», и станет ясно, что ее поведение полностью укладывается в формулу Михайловского. А сопротивляется она тому, чего она не умеет и чему она не хочет учиться – состязательной, то есть конкурентной экономике, которая существенно отличается от нашей «экономики фаворитизма».

В этом смысле дореволюционные реальности нашего «вассального капитализма» полностью совпадают с сегодняшними. Вплоть до трагикомических исключений в виде феномена «белых ворон». Таких, например, как Савва Морозов, который открыто заявлял премьер-министру Сергею Витте о необходимости «покончить с самодержавием» и финансировал большевиков. И таких как Михаил Ходорковский, который вслух мечтал об установлении в России парламентской республики. Правда, второму повезло чуть больше. Спустя век после самоубийства (изрядно похожего на убийство) в Каннах Саввы Морозова Михаил Ходорковский был приговорен всего лишь к длительному тюремному заключению и, в конце концов, оказался в Европе.



В этом контексте возникает закономерный вопрос: а какую бы роль отвел бы Владимиру Путину на нынешнем этапе российской истории прозорливый Гельвеций? Увидел бы он в российском президенте нового Петра Великого? На первый взгляд Владимир Владимирович Петра Алексеевича в чем-то даже обошел. Он не только «то академик, то герой, то мореплаватель, то плотник», но еще и зоолог, планерист, археолог, пожарный, историк и даже географ. Судя по всему, в ближайшее время он займется еще и языкознанием. Но вот поднял он Россию вовсе не на дыбы, а всего лишь с колен, да и то, если верить официальной пропаганде.
Поскольку с «выплавкой чугуна», то есть с производством конкурентоспособной продукции, а в целом и с экономикой дела у нас обстоят, как известно, не ахти как хорошо.
А вот что же касается склонности к авторитаризму, то, согласитесь, Владимиру Владимировичу в этом отношении до первого русского императора безмерно далеко, не говоря уже о «чудесном грузине».

Кстати, тезис о том, что деспотический характер власти в России является органическим противовесом имманентному бунтарству «непросвещенного» русского народа настойчиво вбрасывался в общественное сознание уже в те годы ельцинского правления, когда о существовании Владимира Путина еще никто не слышал. Так что давайте не будем стрелять в пианиста, он всего лишь следует отечественным традициям.
Точно так же, как следует отечественным традициям председатель Конституционного суда Валерий Зорькин, сокрушающийся об отмене крепостного права, этой главной скрепы русского общественного единства. И чем, скажите, этот его недавний вопль души отличается от вполне патриотической инициативы дворян Козловского уезда, которые еще в 1767 году обратились к государыне-императрице с требованием не учить грамоте «подлых людей», дабы они не могли подавать «доношения» на знатных и заслуженных дворян?


Тем более что проблема защиты властвующих персон от нареканий «подлых людей» была и остается главным императивом нашей власти на всем протяжении российской истории. Так что вставать с колен, чтобы по-прежнему оставаться на месте, привалившись к державному забору, право, не имело никакого смысла.
Разве для того, чтобы показывать «кузькину мать» соседям и прохожим.


Источник: http://www.szona.org/o-to...
Автор: Борис Туманов, Газета.ру

КАМЕРА ПЫТОК опыт литературного монтажа


 Демографический взрыв неизбежно ведет к перестройке человеческой цивилизации, становится причиной глубоких и мелких кризисов, придает особый характер противоречиям между народами, государствами и культурами.
Думаю об этом, когда вижу на экране телевизора толпы беснующихся фанатиков под зеленым флагом. Именно их можно считать ударным отрядом грядущей перестройки мира.
Конфликт этот, как мне кажется, не так уж сложен. Толпа, некое коллективное сознание, атакует личность, Богодуховную сущность потомков Адама и Евы, их сложившиеся в тысячелетиях представления о свободе, гуманизме и правах человека.
Атака эта не сегодня началась и не завтра, конечно же, закончится.
Фанатики ислама – всего лишь преемники большевизма и нацизма. При внешнем различии идеологий в главном они едины: человек – ничто, толпа – всё.
В этих заметках я сделал попытку исследовать страницу истории, близкую русскоязычному читателю. Страницу, когда коллективному сознанию толп удалось уничтожить в СССР то, что волей или неволей противилось массовому психозу так называемых строителей коммунистического будущего.
Нормальное человеческое сообщество состоит из людей добрых и злых, грешников и святых. На тех, в ком всего понемногу, и тех, в ком нет ничего, кроме пустоты. Общество ненормальное делится на палачей и жертв. Причем роль палача всегда размыта до неуловимого хаоса коллектива, массы. У жертвы всегда есть имя и посмертная если не слава, то память о тяжкой, мучительной роли в трагикомедии, именуемой жизнью.
…Как медленна, спокойна природа. Как чужда она всяким революционным преобразованиям, как терпелива эволюция. И как угрожающе быстро меняются человек и среда, которую он создает вокруг себя. Столетия на наших глазах превращаются в годы, годы в дни, дни в минуты, минуты в секунды… Род человеческий похож на безумного бегуна, который из последних сил увеличивает скорость, не догадываясь, какую дистанцию ему предстоит преодолеть.
Ликует форвард на бегу.
Теперь ему какое дело!
Недаром согнуто в дугу
Его стремительное тело.
Николай Заболоцкий, “Футбол”
Николай Алексеевич Заболоцкий был футбольным болельщиком. В те далекие времена многие замечательные люди страстно любили эту новую игру, а зрители на стадионе все еще не были толпой, как, впрочем, и в более позднее время, в середине пятидесятых годов прошлого века, когда и я начал ходить на стадион.
В те годы роль толпы и палача исполняло “государство рабочих и крестьян”, а публике запрещалась всякая самодеятельность по созданию массовых объединений. Футбольные болельщики были футбольными болельщиками – и только.
К началу матча ручейки болельщиков сливались в один широченный пояс вокруг зеленого поля, но круг этот состоял их людей совершенно разных: каждый “болел” по-своему и кричал своим голосом свои слова и размахивал руками так, как мог это делать только он.
Собранные на радость победы или на печаль поражения люди не были толпой, не были фанатами, ряженными в одну форму, не орали хором, не раскачивались в такт, не устраивали из собственных тел “волны”.
Бузил народ спонтанно, не было в те годы войны кланов, не было сведения счетов после игры, подчас кровавых. Футбол был футболом, а не поводом к ненависти и агрессии. Футбол принадлежал, как правило, сам себе и болельщикам, а не дельцам от рынка и толпам фанатов.
Глядя на то, что делается во всех собраниях, на то, что делается на свете с условными приличиями и увеселениями, мне поразительно ясна стала, кажется, никогда еще не приходившая мне мысль, что кучей, толпой, собранием делается только зло. Добро делается каждым отдельным человеком порознь.
Лев Толстой, “Дневник”, 15 февраля 1895 года
Какой, к чертям, Нострадамус с его прогнозами! Написал все это “зеркало русской революции” как раз накануне безумного “века толп”, века победы зла, а не победы над злом, как думают и сегодня любители революционных преобразований.
Индивид умер, да здравствует масса! Вот тот суровый факт, который открывает для себя наблюдатель современного общества. В результате упорной и ожесточенной борьбы массы, кажется, повсюду одержали поразительную и бесповоротную победу. Именно они ставят новые вопросы и вынуждают изобретать новые ответы, поскольку их сила является реальностью, с которой отныне нужно считаться.
Серж Московичи, “Век толп”
История землян, как нам рассказывают об этом умные книги и бесстрастные летописи, соткана из непримиримых противоречий, череды конфликтов народов и государств. Если верить Московичи и доброй дюжине блистательных умов в философии, разного рода войны: локальные, гражданские, мировые – всего лишь видимость реального конфликта: сражения между толпой и личностью, подлинной культурой и ее суррогатом.
В рассказе Рея Брэдбери “Улыбка” остатки несчастного человечества, обвинив во всех своих бедах культуру прошлых веков, уничтожают ее следы и возвращаются в пещеры. Такой поворот событий еще как-то понять можно, а тут и без ядерной зимы, если верить французскому философу Сержу Московичи, удалось толпе победить личность, упразднить за ненадобностью гений человеческий.
Я пробую босой ногой прибой поэзии холодной,
А где-то кто-нибудь другой – худой, замызганный, голодный,
С разбегу прыгнет в пенный вал, достигнет сразу же предела,
Где я и в мыслях не бывал.
Вот в этом, видимо, все дело.
Борис Слуцкий
И вдруг пустота, зияющая пустота. Никто не собирается прыгать в “пенный вал”. Некому прыгать.
С волками площадей отказываюсь выть, – писала Марина Цветаева. Воя не было, был голос. Нынче и голосов не слышно – один вой.
Вот и все. Смежили очи гении,
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении,
Стали слышны наши голоса.
Давид Самойлов
Но что-то повелело гениям “смежить очи”? Как удалось толпе одержать “бесповоротную победу”? Почему понятная зависть подмастерья к мастеру, бездарности к таланту породила такую яркую, всепобеждающую ненависть и разрушительную силу?
Тема необъятная. Автору этого монтажа она не по силам. Хотел бы остановиться всего лишь на одной стороне упомянутой победы масс, связанной с насилием над личностью, насилием физическим и моральным, когда схватка между индивидуальностью и толпой перешла в стадию жестокого поединка не на жизнь, а на смерть.
Поначалу решил собрать свои доморощенные размышления на эту тему, но по мере чтения сопутствующих материалов все больше убеждался, что пустое это занятие, и силу документа можно лишь слегка дополнить, да и то в исключительных случаях.
Несомненно, что для рядового читателя ХХ века история телесных наказаний интересна и поучительна не столько в смысле познания самого института телесных наказаний – института ныне отжившего или, вернее, отживающего, сколько в отношении всестороннего изучения быта и нравов народа, практиковавшего в продолжении веков членовредительство, боль и срам, как законные и обычные средства воздействия на нарушителей закона.
Николай Евреинов, “История телесных наказаний в России”
Исследование это написано в 1909 году. Всего лишь век назад. Автор – либерал и демократ – был убежден, что пишет последнюю главу в истории пыток. Ему и в голову не приходило, что наступление толп только начинается, а пытка – необходимая составляющая грядущей победы масс.
Начался обыск. Отобрали два чемодана рукописей и книг. Я попрощался с семьей. Младшей дочке было в то время 11 месяцев. Когда я целовал ее, она впервые пролепетала: “Папа!”. Мы вышли и прошли коридором к выходу на лестницу. Тут жена с криком ужаса догнала нас. В дверях мы расстались.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
В России в тридцатые и сороковые годы государство производило писательских вдов в таких количествах, что к середине шестидесятых из них можно было создать профсоюз.
Соломон Волков “Диалоги с Иосифом Бродским”
“Воспоминания” Надежды Мандельштам – настольная книга Иосифа Бродского. Он не раз рекомендовал ее интеллектуалам Запада – больным злокачественной левизной. Увы, на день сегодняшний – больным неизлечимо. В мемуарах Надежды Яковлевны читаю:
Гражданская смерть – ссылка или, еще точнее, арест – потому что сам факт ареста означал ссылку и заключение, приравнивался, очевидно, к физической смерти и являлся полным изъятием из жизни. Никто не сообщал близким, когда умирал лагерник или арестант; вдовство и сиротство начиналось с момента ареста.
В “Дневнике” Евгения Шварца много пронзительных и горьких страниц посвящено жене Николая Заболоцкого – Екатерине Васильевне: Внезапное вдовство – не вдовство, но нечто к этому близкое. Так в те дни ощущалась разлука.
“Вождь и учитель”, разрушая Россию, осиротил весь подвластный народ. Сиротство стало не исключением, а нормой. Пытка, мука сиротством все годы гражданской войны, раскулачивания, террора…
Вдовство, сиротство, но и детоубийство. У Юлия Марголина в “Путешествии в страну Зэ-ка”, в книге о ГУЛАГе:
Лагеря, где 10-15 миллионов человек в лучшей поре их физического расцвета проводят долгие годы, – осуждают их на бесплодность, на суррогаты чувства, мужчин на разврат, женщин на проституцию. В нормальных условиях эти люди давали бы жизнь ежегодно сотням тысяч детей. В лагерях совершается величайшее детоубийство мира.
“Вождь народов” сократил население подвластного государства не меньше чем на треть, тем же были заняты и Адольф Гитлер, и председатель Мао, и Пол Пот в Камбодже…. Толпы побеждают, уничтожая себя же. За личностью – Эрос – любовь, за толпой – Танатос – смерть.
В атмосфере покоя и тишины массы бессильны. Только в динамике, причем шумной, – они обретают чувство своей правоты и значимости.
В советских фильмах, я заметил, очень много лишнего шума… Что-то подобное я ощущал в ресторанах на Брайтоне. Где больше шума, там и собирается народ. Может, в шуме легче быть никем.
Сергей Довлатов, “Соло на ундервуде”
“Быть никем” – это и значит быть в толпе, быть с толпой. Шум без толпы существовать может: ну там грохот водопада, шелест листвы, пение птичек, а вот толпа без шума невозможна. Без шума, переходящего в вой и грохот, и постоянного желания действия.
Даже сама телесная сущность Гитлера, посредственная и банальная, не ограничивала его страсть к движению, позволяя раствориться в человеческой массе. Лишь действие гарантировало ему стабильность. “Быть” значило для него “делать”. Вот почему Гитлер и его режим не могли обходиться без врагов.
Альбер Камю, “Бунтующий человек”

И сегодня посредственным и банальным политикам приходится “растворяться в человеческой массе”, идти навстречу толпе и вместе с толпой. Искать без устали врага. И действовать, действовать, действовать…
И вечный бой! Покой нам только снится.
Сквозь кровь и пыль
Летит, летит степная кобылица
И мнет ковыль...
И нет конца! Мелькают версты, кручи...
Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
Закат в крови!
Закат в крови! Из сердца кровь струится!
Плачь, сердце, плачь...
Покоя нет! Степная кобылица
Несется вскачь!
Александр Блок – еще одна жертва действия: смятый, раздавленный в шаге талант. Движение затягивает, завораживает, берет в плен. Толпы, несущиеся в неведомом направлении и неизвестно зачем, уводят человека от тишины, природной лени и привычки к созерцанию. Толпа никогда бы не смогла одержать победу без жестокости как формы и сути действия, без динамики насилия.
Почему страдаешь ты,
Для чего живешь?
Ничего не знаешь ты, –
Да и знать не надо.
Все равно погибнешь ты,
Так же, как и я.
Николай Олейников, 1937
Арестован как враг народа 3 июля 1937 года, 24 ноября этого же года расстрелян. “Погибнешь – не умрешь”, – писал Олейников. Велик русский язык! Всего лишь одно слово, а возможность тихо и мирно скончаться в положенный срок на своей постели исключена полностью. Не обычная смерть следует за прожитой жизнью, а г и б е л ь: нечто насильственное, преждевременное.
Живой Олейников в дневнике великого сказочника Евгения Шварца:
Это был человек демонический. Он был умен, силен, а главное – страстен. Со страстью любил он дело, друзей, женщин и – по роковой сущности страсти – так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил.
Толпе не нужны ангелы и демоны. Толпа приемлет людей без лиц, существ расчеловеченных.
Я не в состоянии был поверить, пока не увидел сам, что существуют такие чудовища в образе людей, которые готовы убивать ради удовольствия, доставляемого им убийством, которые рады рубить и кромсать на части тела других людей и изощряться в придумывании необыкновенных пыток и смертей.
Мишель Монтень, “Опыты”
Шестнадцатый век – век Монтеня. Был у меня соблазн добраться до источников более древних, но передумал. Зачем ломиться в открытую дверь, когда и так все ясно.
Автор современный, Ю. Антонян в книге “Жестокость в нашей жизни” пишет: Вообще, насилие в руках агрессивного и жестокого человека приобретает самостоятельное, самодовлеющее значение как орудие установления его власти. В момент применения насилия, терзая, пытая, уничтожая другого, причиняя ему страшные страдания, преступник ощущает всю полноту своей власти. Быть может, именно в этот момент, без остатка порабощая свою жертву, он живет наиболее полной жизнью.
Массы, значит, побеждают, используя “пещерные навыки”, природную склонность человека к садизму и его стремление к любой форме власти. Жестокость и толпа синонимы? Но не все так просто. Достоевского Федора Михайловича никак к толпе не отнесешь. Личность, да еще какая, но вот что писала о классике жена Николая Евреинова – Анна в брошюре “Подполье гения”: “Сам Достоевский выдумывал муки и мучительства только потому, что они волновали его самого. Повышая свое сладострастие через экзекуцию над героями, он повышал свое творческое напряжение. Таков был его путь, но не пройди он его, не было бы у нас Достоевского”. Вывод любопытнейший. Достоевский и Франц Кафка, казалось, антиподы, но вспомним новеллу Кафки “В исправительной колонии”. Неужели и этот классик “через экзекуцию над героем повышал свое творческое напряжение”?
А как быть с предчувствием беды, с той догадкой, что вскоре действительность затмит самые чудовищные фантазии мастеров слова?
Первые дни меня не били, стараясь разложить меня морально и измотать физически. Мне не давали пищи. Не разрешали спать. Следователи сменяли друг друга, я же неподвижно сидел на стуле перед следовательским столом – сутки за сутками.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”

На маленьком стуле сидит старичок,
На нем деревянный надет колпачок.
Сидит он, качаясь, и ночью и днем,
И туфли трясутся на нем.
Николай Заболоцкий, “Сказка о кривом человечке”, 1926
За стеной, в соседнем кабинете, по временам слышались чьи-то неистовые вопли. Ноги мои стали отекать, и на третьи сутки мне пришлось разорвать ботинки, т.к. я не мог больше переносить боли в ступнях. Сознание стало затуманиваться, и я все силы напрягал для того, чтобы отвечать разумно и не допускать какой-либо несправедливости в отношении тех людей, о которых меня спрашивали. Впрочем, допрос иногда прерывался, и мы сидели молча. Следователь что-то писал, я пытался дремать, но он тотчас будил меня.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Мандельштама Осипа Эмильевича допрашивали с тем же пристрастием, что и Николая Алексеевича Заболоцкого.
Его изнуряли бессонным режимом, многочасовыми допросами, мучили ярким светом, от которого болели глаза и воспалялись веки, кормили соленым, а пить не давали, сажали в карцер, надевали смирительную рубаху, он слышал за стеной камеры плачущий голос жены… И уже не мог понять – явь это или галлюцинации.
Виталий Шенталинский, “Рабы свободы”
Не спи, не спи, художник,
Не предавайся сну,
Ты – вечности заложник –
У времени в плену.
Сомнительны поэтические советы, пусть и облагороженные метафорой гения. Не знаю, смог бы Борис Леонидович Пастернак написать эти строчки, испытай он невыносимую боль в ступнях, мучительную жажду и пытку невозможностью сна.

Стали кони, кончилась работа,
Смертные доделались дела…
Обняла их сладкая дремота,
В дальний край, рыдая, повела.
Не нагонит больше их охрана.
Не настигнет лагерный конвой,
Лишь одни созвездья Магадана
Засверкают, став над головой.
Это финальные строчки стихотворения Николая Заболоцкого “Где-то в поле, возле Магадана”, написанного в 1956 году, – в первый год “хрущевской оттепели”. Сибирский мороз убил стариков, и не думавших сопротивляться смертному сну. В пыточной камере “серого дома” паровое отопление действовало исправно. Заболоцкий не мог вырваться на “свободу”, как это удалось сделать несчастным, старикам из его же реквиема по погибшим: замерзнуть во сне. Ни холода, ни сна, ни жизни…
Читаю вольный пересказ Николая Заболоцкого великой фантазии Франсуа Рабле “Повесть об удивительных подвигах великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля”:
По дороге меня ограбили разбойники. Это случилось в большом лесу, около ушей. Спасаясь от разбойников, я забрел в какую-то деревеньку и там заработал себе немного деньжонок. И знаете как? Тем, что спал. В этих местах людей нанимают поденно для того, чтобы спать. Бездельники зарабатывают от пяти до шести су в день. Те же, кто умеет громко храпеть, могут зарабатывать до семи с половиной су.
Свидетельствует об этом удивительном приключении сам Франсуа Рабле, а вместе с ним и его переводчик на русский язык – Николай Алексеевич Заболоцкий. Оба мастера слова были проглочены добрым великаном Гаргантюа. Соавторы смогли выспаться вволю, да еще и заработали изрядно на своем собственном сне. И не было им страшно в желудке Гаргантюа. Было весело и прибыльно….
По временам в камеру возвращались уже допрошенные; зачастую их вталкивали в полной прострации, и они падали на наши руки; других же почти вносили, и мы потом долго ухаживали за этими несчастными, прикладывая холодные компрессы и отпаивая их водой…
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Ладейников прислушался. Над садом
Шел смертный шорох тысячи смертей,
Природа, обернувшаяся адом,
Свои дела творила без затей.
Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы,
И страхом перекошенные лица
Ночных существ смотрели из травы.
Природы вековечная давильня
Соединила смерть и бытие
В один клубок, но мысль была бессильна
Соединить два таинства ее.
Николай Заболоцкий, “Ладейников”; начато стихотворение в 1932 году, завершено в лагерном 1947-м.
“И страхом перекошенные лица”. Даже лицо травы перекошено страхом. Лицо любого растения. Страх – закон живой природы. Историки, филологи, психиатры давно исследуют феномен страха, диссертации защищают, книги пишут толстые, но нет ничего ценней опыта, своего собственного опыта.
Однажды в море у Ашкелона попал в сильное течение. Гребу к берегу из последних сил, но будто не трогаюсь с места. И тут мне стало страшно, так страшно, что тело мгновенно набрало лишний центнер веса. Понимаю, что вот-вот пойду на дно. Все, думаю, “прощай, свободная стихия”. И тут вспомнил о детях, о старике-отце, как они без меня, если не вернусь? Только подумал, и страх словно волной унесло. Лег на спину, поплыл вдоль берега, не сопротивляясь течению и сил набираясь. С полкилометра так плыл. Чувствую, ослабело течение, можно и обратно, так и догреб, отлежался на песочке – и домой.
Тоже мне великое открытие! Всем давно известно – страх парализует, убивает человека раньше смерти. Толпа победы одерживает страхом. Так умеет ногами топотать и рожи корчить, что целые страны и народы готовы пасть на колени, но в то же время и сама она, толпа, в вечном испуге перед вождем-пастухом, его злой волей.
Я был вынужден создать вокруг себя ореол страха, – признавался Наполеон своему биографу Лас Казу, – иначе, выйдя из толпы, я имел бы много желающих есть у меня из рук или хлопать меня по плечу.
У зловещего старца из Дублина
Брови были ужасно насуплены.
Коль по делу какому
Выходил он из дому –
Разбегались все жители Дублина.
Эдвард Лир, “Книга бессмыслиц”*
Правы Эдвард Лир, Бонапарт и поэт Николай Заболоцкий: все в этом мире пропитано страхом. Расскажу еще историю из личного опыта.
Давным-давно косил траву на лесной полянке. Не один, а в компании со стариком Чеканом. С непривычки устал, стал невольно притормаживать. Чекан заметил и говорит:
– Ты траву-то не жалей, вон как клонится от страха, косить тяжельче будет.
Не понял, спрашиваю:
– Как это от страха?
– А так, кому охота, чтобы его под корень.
Смотрю – и в самом деле к рассвету стояла трава прямо, только и тяжести, что роса на ней, а тут испуганно никнет прямо на глазах. Это я потом догадался, что солнце припекать стало, и я тут со своей косой не при чем, а тогда поверил Чекану… Ладно, чего там, я и сейчас верю.
Трава боится жука и косы, а человек боится всего на свете. Ну не каждый, конечно. Есть герои, никак без героев, но героизм – это не правило, а исключение, просто потому, что человек, способный на подвиг, – личность, а значит, смертный враг толпы.
Чем спастись от паралича страха? В истории с морским течением все банально и очевидно: забудь о себе, несчастном, – глядишь, и выберешься. В пыточной камере все не так просто. Там “течение” страшнее: в смерть тянет или в безумие.
Не дай мне Бог сойти с ума. / Нет, легче посох и сума. Строчки эти цитируют часто, но Пушкин Александр Сергеевич не безумия страшился как такового. В стихотворении этом он не боялся тронуться умом на “необитаемом острове”, только бы не в среде себе подобных, не в палате № 6. Не безумия боялся А. С. Пушкин, а потомков Адама. Он будто знал, что падет жертвой человека толпы, безликого убийцы, способного выстрелить первым. Дуэлей в жизни Александра Сергеевича было много, но ни разу он не нажал на курок раньше противника.
…первой мыслью моей было: защищаться! Защищаться, не дать убить себя этим людям, или, по крайней мере, не отдать свою жизнь даром! В камере стояла тяжелая железная койка. Я подтащил ее к решетчатой двери и подпер ее спинкой дверную ручку. Чтобы ручка не соскочила со спинки, я прикрутил ее к кровати полотенцем, которое было на мне вместо шарфа. За этим занятием я был застигнут моими мучителями. Они бросились к двери, чтобы раскрутить полотенце, но я схватил стоящую в углу швабру и, пользуясь ею как пикой, оборонялся насколько мог и скоро отогнал от дверей всех тюремщиков.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Как только монах увидел, что враги ускакали, он выхватил меч и уложил на месте своих сторожей. После этого он вскочил на лошадь и кинулся по пятам за врагами. А Гаргантюа в это время уже отразил нападение, и враги, попробовав его дубины, снова обратились в бегство.
Франсуа Рабле, “Повесть об удивительных подвигах великого Гаргантюа, отца Пантагрюэля”
Норма? Безумие? Какой мир реальней: созданный Рабле, Свифтом, Маркесом, Гоголем, Гофманом, Булгаковым, или тот, в котором мы все тоскливо тянем лямку?
Чтобы справиться со мной, им пришлось подтащить к двери пожарный шланг и привести его в действие, струя воды под сильным напором ударила меня и обожгла тело. Меня загнали этой струей в угол и, после долгих усилий, вломились в камеру целой толпой. Тут меня жестоко избили, испинали сапогами, и врачи впоследствии удивлялись, как остались целы мои внутренности – настолько велики были следы истязаний.
Николай Заболоцкий “История моего заключения”
А все ли люди – это люди? – писал Новалис. – Ведь и совершенно иные существа, нежели люди, могут выступать в человеческом обличье.
Гений Чарльза Спенсера Чаплина тоже был краток: “Толпа людей похожа на чудовище без головы”. Говорит это жаждущий аплодисментов старый клоун Кальверо в “Огнях рампы”.
“Без головы”, без мозга, без разума. “Чудовище”, живущее одними инстинктами: завистью, ненавистью, страхом….
Фон Папен, проложивший нацистам дорогу к власти, писал впоследствии: Что касается меня, – то я допустил одну важную ошибку, недооценив наглую напористость национал-социалистов, с которой они стали воплощать в жизнь свою “Новую идею”, адресуясь при этом не к буржуазии, все еще мыслящей категориями Х1Х века, а к широким массам, и в первую очередь к их инстинктам, а не их рассудку.
В ХХ веке власть отбросила “старую этику” за ненадобностью, поместив в камеру пыток тех, кто все еще пытался жить и творить по ее канонам. Пройдет почти четверть века со дня ареста Заболоцкого, и другой великий поэт попадет в эту камеру. Впрочем, не пытки это были, а всего лишь побои. Другое время – другие правила игры, но все те же нелюди властны над судьбами людей.
Из “Диалогов с Бродским” Соломона Волкова:
Волков. Как у вас сложились отношения со следователем?
Бродский. Ну, я просто ни на какое общение не шел, ни на какие разговоры. Просто держал язык за зубами. Это их выводило из себя. Тут они на тебя и кулаками стучать, и по и морде бить.
Волков. Что, действительно били?
Бродский. Били. Довольно сильно, между прочим. Несколько раз.
В общем, сначала пуля в затылок или смерть от голода и холода, а затем стали “пороть на конюшне”, чтобы не забывал раб, холоп и смерд, кто в доме хозяин.
Бродский о тюремном и ссыльном своем опыте ничего не написал. Поединок этот с властью был ему неинтересен. Зачем тратить слова на стоны и жалобы? Рассказ Заболоцкого “История моего заключения” – своего рода исповедь, заклинание, но и вера в слово, способное что-то изменить в окружающем мире. Иосиф Бродский и не думал сводить счеты с обидчиками. Да и к жалобному слову относился без иллюзий. Люди, искалеченные сталинской машиной пыток, искали в жалобе не просто возмездие, но возможность утраченной гармонии. Иосиф Бродский не желал вступать в диалог, спор, конфронтацию с любой властью. Он был сам по себе, и враждебный ему мир зла – сам по себе.
Худощавая мисс из Афин
Была дверью расплющена в блин.
Но вскричала спокойно:
“Это вовсе не больно!”
Та отважная мисс из Афин.
Эдвард Лир, “Книга бессмыслиц”
“Это вовсе не больно”, – готов был утверждать всем своим существом Иосиф Бродский. “Солидарность с горем” – это не жалоба. Это всего лишь – солидарность. Талант Заболоцкого невольно восставал против авторитарного режима самим размером дарования. Иосиф Бродский был прямым и явным врагом репрессивной системы в СССР. Будущего лауреата Нобелевской премии избивали, судили и сослали как врага. И Бродский, прекрасно сознавая это, даже любовался собой, отбывая принудительные сельхозработы:
…Топорщилось зерно под бороной,
и двигатель окрестность оглашал.
Пилот меж туч закручивал свой почерк.
Лицом в поля, к движению спиной,
я сеялку собою украшал,
припудренный землицею, как Моцарт.
Поэт не дал возможность толпе запугать себя, оставить навечно в камере пыток и страха. “Моцарт” неприкасаем, пусть и в колодках, неподсуден и свободен.
Стихи раннего Иосифа Бродского очень похожи на восторги позднего Николая Заболоцкого:
Хлестало, будто из баклаги,
И над собранием берез
Пир электричества и влаги
Сливался в бешеный хаос.
А мы шагали по дороге,
Среди кустарников и трав,
Как древнегреческие боги,
Трезубцы в облако подняв.
“Мы шагали”. В шаге подобном еще и попытка с толпой-победительницей слиться. Может, и простит тогда, не казнит самосудом, примет за своего. Вождю-людоеду кланяться было стыдно. Толпа все-таки не вождь. А может, и не толпа она вовсе, а пресловутый народ?
Сельскую жизнь я люблю. И дело не только в единении с природой. Когда поутру встаешь в деревне, – да, впрочем, и где угодно, – и идешь на работу, шагаешь в сапогах через поле… И знаешь, что почти все население страны в этот час занято тем же самым… То возникает бодрящее чувство общности.
Из интервью Иосифа Бродского Свену Биркертсу
А с какой любовью писал о “всем населении” замечательный поэт Николай Клюев!
Нет прекраснее народа,
У которого в глазницах,
Бороздя раздумий воды,
Лебедей плывет станица!
Нет премудрее народа,
У которого межбровье 
Голубых лосей зимовье,
Бор незнаемый, кедровый,
Где подменным нет прихода…
И славянских глаз затоны
Лось волшебный не замутит…
Где тот народ, созданный фантазией поэта? Растерзала Клюева толпа. Его, больного пороком сердца, парализованного, в 1937 году приговорили к расстрелу. Так, наверно, и убили – лежачего – на земле или на бетонном полу подвала. Не “подменные” убили, а свои. Эти самые, с “затонами” вместо глаз. Отметаю русофобию, как и всякий расизм. Толпа – понятие интернациональное. Просто у каждой толпы, собранной по национальному признаку, есть свои особенности – вот и все.
Фюрер является признаком некоторой системы ценностей и носителем динамики этой системы. Он появляется, прежде всего, как символ системы. Качество его ума и его действия имеют лишь второстепенное значение.
Х. Брох, “Масса и герой”
О сущности народа, причем любого, Иосиф Бродский задумывался редко, может быть, только в своих эссе. Ну не получилось слиться – и ладно. Он вообще старался ни о чем не жалеть, себя же не жалеть в первую очередь.
Из интервью Дерека Уолкотта Валентине Полухиной:
Он… никогда не изображал из себя жертву. Он терпеть не мог людей, изображающих из себя жертву, – будь то в жизни или творчестве. Мне кажется, он считал этот путь слишком простым. Ясное представление о Бродском сводится к тому, что он был по-средневековому предан своему мастерству и всему, что с ним так или иначе связано, ремеслу в смысле созидания, в смысле божественного провидения.
И все же страх перед толпой…. Нет, наверно не страх, а горькое предчувствие ее победы – это тоже Бродский: Количество народонаселения переходит не в качество, а в триумф черни.
Дело столь многих рук
гибнет не от меча,
но от дешевых брюк,
скинутых сгоряча.
Будущее черно,
но от людей, а не
оттого, что оно
черным кажется мне.
“Сидя в тени”
“Предан мастерству”. Толпа враждебна любому мастерству созидания. Оставим гордыню обитателей Парнаса. “Победа масс” – это победа над любым мастером: кройки и шитья, сапожных и слесарных дел, плотницких и столярных… Незнаменитые, неизвестные личности такие же враги толпы, как и те, кто знаменит. Тоталитарная система движется рука об руку с обществом технократов. Вожди любят людей на марше, деньги – боготворят конвейер.

Жадный джентльмен из города Броды
Беспрестанно жевал бутерброды,
Но приводит к беде
Непрерывность в еде –
Лопнул джентльмен из города Броды.
Эдвард Лир “Книга бессмыслиц”
Смех гонит страх. Иосиф Бродский умел смеяться, когда впору было плакать:
Под мостом течет река,
Быстрая такая.
За мостом стоит ЧеКа,
Страшная такая.
Дом на Литейном 4, “Большой дом”, и на самом деле был страшен. Говорили, что в облицовке его фасада использованы гранитные плиты с уничтоженных кладбищ. Спроектирован он был со вкусом, вкусом толпы.
Бродский шуткой гнал эти самые кладбищенские страсти. Он не хотел быть жертвой. Он понимал, что испуганный поэт – это и не поэт вовсе. Это “полная потеря квалификации”, как со знанием дела утверждал Михаил Зощенко.
К году суда над Иосифом Бродским утратилась вера в так называемый прикладной характер творчества. Поэт смело отрекся от звания гражданина, поняв, что от гражданства этого до соучастника в грязных, а то и кровавых делах рукой подать.
Николай Заболоцкий лишь с годами отказался от попыток понять власть и примириться с властью. Иосиф Бродский всегда был убежден, что долг личности  власть эту, причем любую, презирать.

Примечательно, что в школе мы учимся относиться к людям, совершавшим все эти дикости, с уважением; даже почитать их как великих мужей. Мы приучены покоряться так называемой политической мудрости государственных руководителей – и настолько привыкли ко всем таким явлениям, что большинство из нас не может понять, насколько глупо, насколько вредно для человечества историческое поведение народов.
Конрад Лоренц, “Ненависть”
Народов, превращенных вождями в толпы. С легкостью, между прочим, потому что и самим народам лестно быть толпой, но только толпой победителей. Поражение мгновенно превращает “общественных животных” в одиночек, страдальцев, наполненных тоской по великому прошлому, но эта тоска вновь заставляет обиженных сбиваться в массы, готовые к реваншу.

Если у поэта есть какое-то обязательство перед обществом – это писать хорошо. Он всегда в меньшинстве и не имеет другого выбора. Не исполняя этот долг, поэт погружается в забвение. У общества, с другой стороны, тоже нет никаких обязательств перед поэтом. У большинства есть иные занятия, нежели чтение стихов, как бы хорошо они ни были написаны. Не читая стихов, общество опускается до такого уровня речи, при котором оно становится легкой добычей демагога и тирана. И это собственный общества эквивалент забвения, от которого, конечно, тиран может попытаться спасти своих подданных какой-нибудь захватывающей кровавой баней.
Иосиф Бродский, “Поклонение тени”
Стихи нынче читают все реже и реже. Отсюда и “уровень речи”, и “сокрушительная победа масс”, обеспеченная соответствующим уровнем речи.
В ДПЗ, где заключенные содержались в период следствия, этот процесс духовного растления людей только лишь начинался. Здесь можно было наблюдать все виды отчаяния, все проявления холодной безнадежности, конвульсивного, истерического веселья и цинического наплевательства на все на свете, в том числе и на собственную жизнь. Странно было видеть этих взрослых людей, то рыдающих, то падающих в обморок, то трясущихся от страха, затравленных и жалких.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Я давно дал слово, что если меня ударят, то это и будет концом моей жизни. Я ударю начальника, и меня расстреляют. Увы, я был наивным мальчиком. Когда я ослабел, ослабела и моя воля, мой рассудок. Я легко уговорил себя перетерпеть и не нашел в себе силы душевной на ответный удар, на самоубийство, на протест. Я был самым обыкновенным доходягой и жил по законам психики доходяг.
Варлам Шаламов, “Две встречи”

Заболоцкому хватило силы воли, чтобы донос на себя самого не подмахнуть. Здесь и приступ безумия помог и, надо думать, обыкновенный случай. Оставили его следователи в покое, дали срок и отправили в ссылку. Только там он стал “доходягой” – человеком опустошенным физически и духовно. Друзья Николая Алексеевича по поэтическому цеху подписали все, что было приказано, – и погибли. Значит, был выбор в империи Сталина: стать трупом или доходягой.
Когда живешь в среде себе подобных, не думаешь об одиночестве. Равнодушная толпа где-то там, за стеной твоей крепости. Она – сама по себе, ты – сам по себе. И вдруг нет стен, нет тебе подобных. Одиночество. Но одиночество это, как и безумие, не беда на том же “необитаемом острове”. Одиночество перед толпой – вот что страшно.
Как это ни странно, но после того, как мы расстались, я почти не встречал людей, серьезно интересующихся литературой. Приходится признать, что литературный мир – это только маленький остров в океане равнодушных к искусству людей.
Николай Заболоцкий, письмо жене от 23 января 1944 г.

…всякая лирика жива только доверием и возможностью хоровой поддержки, она существует только в теплой атмосфере, в атмосфере принципиального звукового неодиночества.
М. М. Бахтин “Автор и герой в эстетической деятельности”.
Ну какая может быть “хоровая поддержка”, если:
Понемногу жизнь превратилась в чисто физиологическое существование, лишенное духовных интересов, где все заботы человека сводились лишь к тому, чтобы не умереть от голода и жажды, не замерзнуть и не быть застреленным, подобно зачумленной собаке.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Толпе никакая поддержка хором не нужна, потому что она сама – хор со своими словами и своей музыкой.
Левой, левой, левой! Кто там шагает правой? – так, кажется, у Владим Владимыча? Можно и наоборот. Не важно, с какой ноги, – главное “хором”. Но и это не помогло поэту, потому что победа масс не связана с логикой, здравым смыслом и высоким уровнем речи. В этом и сила толп. Преступление без наказания, наказание без преступления – вот желанный хаос, в котором любая революция, как рыба в воде. Маяковский тоже жертва толпы. Растоптала она его не потому, что поэт стоял на дороге, а за то, что хотел бежать впереди всех, но вдруг понял, что торопится к пропасти и в совершенном одиночестве. А как бедняга мечтал быть в гуще, быть с массами:Зорче и в оба чекист смотри! Мы стоим с врагом о скулу скула, и смерть стоит, ожидая жатвы. ГПУ – это наш диктатуры кулак сжатый. Идиотом Полифемовичем – звали враги “лучшего поэта советской эпохи”. Впрочем, идиотизм – это всего лишь одна из форм безумия. Владимир Маяковский вылечил себя сам – пулей.
Чем объясняли заключенные эти вопиющие извращения в следственном деле, эти бесконечные пытки и истязания? Большинство было убеждено в том, что их всерьез принимают за великих преступников. Рассказывали об одном несчастном, который при каждом избиении неистово кричал: “Да здравствует Сталин!” Два молодца лупили его резиновыми дубинками, завернутыми в газеты, а он, корчась от боли, славословил Сталина, желая этим доказать свою невиновность.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
За что? Будь я в руках у нацистов, я знал бы – за то, что я еврей. Какое же право имела московская власть вырвать из моей жизни лучшие творческие годы, лишить меня лица, растоптать, замучить, обратить в рабство, довести до нужды и отчаяния мою семью?
Юлий Марголин, “Путешествие в страну Зэ-ка”
Какое право имела!? В том-то и дело, что никакого. Власть толпы, основанная на праве, уже и не власть вовсе, а так – чистое недоразумение. Насилие должно существовать ради самого насилия. Все остальное, включая поиски причин, – “оборочки”.

И все было страшно, как в младенческом сне. На середине жизненной дороги я был остановлен в дремучем советском лесу разбойниками, которые назвались моими судьями…. Я виноват. Двух мнений здесь быть не может… Как стальными кондукторскими щипцами, я весь изрешечен и проштемпелеван собственной фамилией… И все им мало, все мало… С собачьей нежностью глядят на меня глаза писателей русских и умоляют: подохни! Откуда же эта лакейская злоба, это холуйское презрение к имени моему?
Осип Мандельштам, “Четвертая проза”
Осипа Мандельштама не “пощадили” расстрелом. Поэта приговорили к медленной и мучительной смерти на каторге.
Читаю еще один “младенческий сон”, посвященный самосуду толпы:
Где судья, которого он ни разу не видел? Где высокий суд, куда он так и не попал? К. поднял руки и развел ладони.
Но уже на его горло легли руки первого господина, а второй вонзил ему нож глубоко в сердце и повернул его дважды.
Франц Кафка, “Процесс”
Здесь и вовсе приговоренный к смерти без имени и фамилии. Даже такого оправдания приговору и казни не дал несчастному писатель… Номер из вечного ГУЛАГа – и только.
Человеческие жертвоприношения. Без этого и толпа не толпа, суть ее языческая сразу становится сомнительной и размытой.
Тоталитаризм стремится не к деспотическому господству над людьми, а к установлению такой системы, в которой люди совершенно не нужны, – одно из кошмарных прозрений Ханы Арендт.
Издевательство и побои испытывал в то время каждый, кто пытался вести себя на допросах не так, как это было угодно следователю, т.е., попросту говоря, всякий, кто не хотел быть клеветником, – пишет Николай Заболоцкий.
Не хотел примкнуть к большинству. Антон Павлович Чехов признавался, что он сочинял в жизни все, кроме “доносов и либретто опер”. Но это когда было? Да и в камере пыток никто не истязал автора “Чайки”.
Власть толпы сантиментов не терпит. Толпе надобен свой порядок, а какой может быть порядок без доноса на ближнего? Клевета в подметном письме или правда – какая разница? Жанр доноса сам по себе исключает поэзию, а вместе с ней и поэта.
Если плохие люди на земле объединяются ради того, чтобы творить зло, то, значит, задача хороших людей – также объединиться, но ради сопротивления и противостояния им.
Лев Толстой, “Война и мир”
Слова эти, такие заманчивые для мутной людской совести, тиражировались неоднократно. И в самом деле, все так просто: вот наладим “интернационал добрых людей” – и заживем по-божески. Но не получается.
Люди отдельно друг от друга ведут себя нравственным и разумным образом, но они же становятся безнравственными и неразумными, когда собираются вместе.
Серж Московичи, “Век толп”
Да и сам Лев Николаевич от своего же прискорбного заблуждения с годами отошел, всякую партийность, стадность не жаловал, даже к попыткам создать общество толстовцев относился с нескрываемым раздражением и протестом, но проповедовал, пророчествовал…. Кому? Единицам и так все было ясно. Толпа глуха, слепа и бездарна.
Она же лишена юмора и музыкальных способностей. С годами классик попытался уйти и от юмора, и от музыки. Зачем? Чтобы приблизиться, стать понятным толпе? Но толпе, прежде всего, не нужны идеи и разум. Лев Толстой не мог знать это. Он умер накануне века толп.
Не всякую мысль можно записать, а только если она музыкальна.
В.В. Розанов, “Опавшие листья”
Меркнут знаки Зодиака
Над просторами полей,
Спит животное Собака,
Дремлет птица Воробей.
Музыка – это искусство ради искусства? Нельзя, недопустимо. Чушь это все! Сочинил поэт Заболоцкий такое собрание слов – и спасся. От чего уберегся? Да от той же самой толпы.
Разве этого мало? Впрочем, спасая себя, можно походя, случайно спасти еще и кого-то.
Томас Манн не был отягощен верой в чернь и предрассудками российской гуманности, да и тело великого немецкого писателя никогда не подвергалось пыткам, не страдал он от голода и не искал “черную” работу в жалком пункте питания, бездомный – не вымаливал у власти квадратные метры для койки и стола.
Тем самым, классик знал о жизни все, ничего о ней не зная.
Одно из писем Виктору Польцеру Томас Манн завершил удивительным по искренности признанием:
На ваш последний вопрос об “истинной цели” моей работы ответить труднее всего. Скажем просто: радость.
У личности и радость личная, у толпы – общая. Личность способна извлекать эту радость из ничего. Толпе нужна система, лозунг, вроде тысячелетнего рейха, счастливого коммунистического будущего или “исламского возрождения”. Но система дает всего лишь суррогат радости и мираж победы.
Мне тяжелее, чем многим другим, потому что судьба одарила меня умом и талантом. Если бы я мог теперь писать, я бы стал писать о природе. Чем старше я становлюсь, чем ближе мне делается природа. И теперь она стоит передо мной как огромная тема, и все то, что я писал о природе до сих пор, мне кажется небольшими и робкими попытками подойти к этой теме.
Из письма Николая Заболоцкого жене от 19 апреля 1941 г.
Как-то вдруг забыта “природы вековечная давильня”, забыт хорек, пивший “мозг из птичьей головы”. На каторге все ужасы природы показались Николаю Заболоцкому сущим пустяком по сравнению с тем кровавым хаосом, который способен сотворить человек.
С миром державным я был лишь ребячески связан,
Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья –
И ни крупицей души я ему не обязан,
Как я ни мучил себя по чужому подобью.
Осип Мандельштам
Человеку так хочется провести короткий срок жизни в “детской комнате”, а вместо этого его ждет “камера пыток” как необходимое условие взросления.
Сталинская камера пыток, основанная на самосуде толпы, не могла возникнуть сама по себе. Нужны были репетиции. Не такие кровавые, но не менее яростные. Большевикам никогда бы не удалось превратить огромный народ в толпу, если бы не многократный опыт разгула самосуда прежних лет.
Точно полз какой-то отвратительный, тысячеголовый гад, скрывая там где-то сзади свое туловище. И так противно всему естеству было это чудовище, так нагло было оно с налитыми глазами, открытой пастью, из которой несся вой, страшный вой апокрифического зверя, порвавшего свою цепь и почуявшего уже кровь.
А с многоэтажных домов с обеих сторон улицы летели вниз стекла, посуда, вещи, мебель, рояли... Они падали, и последний дикий аккорд издавали разом лопавшиеся струны.
Н. Г. Гарин-Михайловский, “Погром”
“Если бы я мог теперь писать”. Если бы мог... 56 лет прожил Заболоцкий, 56 лет – Иосиф Бродский. Оба погибли от болезни сердца, но время пощадило будущего лауреата Нобелевской премии. Он писал в ссылке и писал много. Тоже своего рода подвиг: не испугаться толпы. Точнее, не замечать ее.
Иосиф Александрович, как и Осип Эмильевич, не хотел покидать “детскую комнату” и остался в ней до смертного часа. Личность не всегда беспомощна, а одиночество гибельно… Это так, но нужно еще угадать, когда родиться.
Я не верю в литературу, не верю в ее возможность по исправлению человека. Опыт гуманистической русской литературы привел к кровавым казням двадцатого столетия перед моими глазами. Я не верю в возможность что-нибудь предупредить, избавить от повторения. История повторится. И любой расстрел тридцать седьмого года может быть повторен.
Варлам Шаламов, “Из неопубликованного”
Наши индивидуальные способности восприятия и наблюдения внешнего мира продуцируют верное знание, тогда как социальные факторы провоцируют искажения и отклонения в наших убеждениях и знаниях о мире.
Серж Московичи, “Век толп”
Отчего так вышло? Почему умнейшие и талантливые не смогли образумить человеческие толпы. Писал об этом, причем писал в аду ГУЛАГа, Юлий Марголин:
…ненависть ученых, философов и гуманистов, <…> вегетарианская, литературная ненависть велит нам ненавидеть абстрактные понятия – не злого человека, а злое в человеке, не грешника, а грех. Без устали экспонирует она пороки и заблуждения, ошибки и извращения, против которых велит нам бороться. Эта теоретическая ненависть всячески отгораживается от практической. На беду, улица не понимает этих тонкостей: массовая ненависть признает только такого врага, которому можно разбить голову.
Стефан Цвейг – один из тех, кто был атакован и смят толпой. Он считал себя “гражданином мира” – человеком выше национальности, выше патриотизма, выше всех людских предрассудков, как он их понимал. Он был “человеком без кожи”, ясно сознающим свою уязвимость и неизбежный крах всего, что он считал спасением мира, в котором можно выжить.
У толпы всегда готовы заявить о своих мрачных правах откровенное самодурство, – писал Цвейг в “Триумфе и трагедии Эразма Роттердамского”, – своекорыстие, стремление от любой идеи поскорее получить личную выгоду. Масса предпочтет конкретное, осязаемое любым абстракциям, поэтому лозунги, провозглашающие вместо идеала вражду, удобное, наглядное противопоставление другой расе, другому сословию, другой религии, легче находят сторонников, ибо ненависть – лучшее топливо, на котором разгорается преступное пламя фанатизма.
У Ивана Бунина в “Окаянных днях” лапидарней и четче:
Быть таким же, как они, мы не можем. А раз не можем, конец нам!
Давида Исааковича Выготского, честнейшего человека, талантливого писателя, старика, следователь таскал за бороду и плевал ему в лицо. Шестидесятилетнего профессора математики, моего соседа по камере, больного печенью (фамилии его не могу припомнить), следователь-садист ставил на четвереньки и целыми часами держал в таком положении, чтобы обострить болезнь и вызвать нестерпимые боли.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Стихи, формулы, теоремы, самые гениальные открытия – ничто? Сухой хворост под ногами Джордано Бруно пылает сегодня точно так же, как четыре века назад. Тогда зачем весь этот роскошный ковер, сотканный из любви, таланта, знаний человека?
“История народа принадлежит Поэту, а не Царю”, – отвечал монархисту Карамзину Александр Сергеевич Пушкин. Он и писал труды по истории, причем замечательные, слагал о ней стихи. Тем не менее, с незапамятных времен учат биографию народа русского, да и любого другого, не по Пушкину, а по царям. Сначала в угоду одному царю, затем другому. В одном только было право “солнце русской поэзии”: можно учить историю народа по жизни и смерти поэтов. Трагическая история получается.
Трудно делать то, в чем нуждаешься только ты. Нет веры в свое предназначение – нет дела? Но творилось и без веры, без надежды. Во спасение себя самого. Ради одной радости творчества. А это, повторим, не так уж мало. В спасении себя самого есть попытка хоть как-то выпрямить, облагородить саму историю народа.
Озабоченный старец из Клее
Жил годами в совином дупле,
И среди голосов
Тех задумчивых сов
Слышен был голос старца из Клее.
Эдвард Лир, “Книга бессмыслиц”
После увещевания, чтобы он сказал правду, в шестой раз вывернули ему руки. Он многократно произнес: “Добрый Иисусе, не оставь мою душу! Я уже ее сказал”. И, проделав вышеупомянутые шесть оборотов, приказали разложить его, привязать к кобыле и надеть ему гарроты на мускулы, голени и икры. Разложив, связав и придерживая его, много увещевали его сказать правду и предупредили, что пытка будет продолжаться. Жалобным голосом, многократно взывая к богу, он сказал, что уже сказал правду.
Валентин Парнах, “Испанские и португальские поэты, жертвы инквизиции”
Август 1941 года. Основоположник российского джаза, поэт, переводчик, историк Валентин Яковлевич Парнах и поэт Марина Ивановна Цветаева стоят на пороге столовой в Чистополе, просят любую работу, чтобы не умереть с голоду. Стоят на коленях перед толпой. Цветаевой отказано в должности посудомойки. Парнаху разрешают “стоять в дверях”, пропуская в храм общепита только тех, кто имеет на это право. 31 августа Марина Цветаева застывает в петле, Валентин Парнах, продлив агонию, умирает своей смертью в 1951 году.
Николай Заболоцкий и не думал сводить счеты с жизнью. Он, вопреки всему, верил в эту жизнь:
Но и тогда, во тьме кромешной,
С самим собой наедине,
Я пел бы песню жизни грешной
И призывал ее во сне.
“Выпустите меня в с в е т!” – умолял вождя толпы и пастуха стада Михаил Афанасьевич Булгаков. Не выпустили, так и умер автор “Мастера и Маргариты” “во тьме кромешной”. Нынче говорят, что и роман-то был задуман Булгаковым как просьба выпустить его на волю из “пыточной камеры”. Воланд, мол, князь Тьмы, – чистый Сосо Джугашвили: творит зло, а получается благо. Не думаю, что это так. Просто время толп сбило знаки, вехи, указатели. В этой бессмыслице было мнимое обретение гармонии, без которой и жить-то было невозможно. Пусть в потусторонней жизни, во сне, но в гармонии.
Тогда луна начинает неистовствовать, она обрушивает потоки света прямо на Ивана, она разбрызгивает свет во все стороны, в комнате начинается лунное наводнение, свет качается, поднимается выше, затопляет постель. Вот тогда и спит Иван Николаевич со счастливым лицом.
М. А. Булгаков, “Мастер и Маргарита”
Николай Алексеевич Заболоцкий писал жене 24 мая 1944 г.:
Волны моего душевного отчаяния давно ушли, и я понял в жизни многое такое, о чем не думал прежде. Я стал спокойнее, нет во мне никакой злобы, и я люблю эту жизнь со всеми ее радостями и великими страданиями, которые выпали на нашу долю.
Любовь любовью, но Заболоцкий за годы каторги не написал ни одного стихотворения. Его душу лишили полета, лишили музыки, но не памяти. Тем он и жил долгие годы – памятью одной. А память неизбежно уводила поэта в печаль, впрочем, избыточно наполнено печалью и все искусство травмированной, мучимой неоднократно пыткой России.
Итак, я вступаю в новый период моей жизни, который не радует меня и не огорчает, так как чувства уже притупились и продолжение несчастья не кажется более ужасным, чем то, которое случилось 5 лет назад.
Николай Заболоцкий, из письма жене от 9 ноября 1943 г.
Пять лет назад было так: “Оглушенный ударом сзади, я упал, стал подниматься, но последовал второй удар в лицо. Я потерял сознание. Очнулся я, захлебываясь от воды, которую кто-то лил на меня. Меня подняли на руки и, мне показалось, начали срывать с меня одежду. Я снова потерял сознание. Едва я пришел в себя, как какие-то неизвестные мне парни поволокли меня по каменным коридорам тюрьмы, избивая меня и издеваясь над моей беззащитностью”.
Николай Заболоцкий “История моего заключения”
Спрос на рынке труда решает все. Нужны поэты, художники, композиторы – они появляются. Власти толпы нужны садисты, лжецы, убийцы – и здесь очередь к окошку. Была бы плата за труд. Года через три те же “неизвестные парни” пойдут в услужение нацистам, расстреливая и пытая “врагов Рейха”. У толпы нет идей, нет принципов. Есть только половой инстинкт, голод и жажда.
В моей голове созревала странная уверенность в том, что мы находимся в руках фашистов, которые под носом у нашей власти нашли способ уничтожить советских людей, действуя в самом центре советской карательной системы… И действительно, чем иным могли мы объяснить все те ужасы, которые происходили с нами.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Пройдут годы, и для историков, публицистов такой вывод станет привычной банальностью:
Никто не мог предположить, что партия большевиков будет практически полностью истреблена в “государстве победившего социализма”, что на трупах сотен тысяч коммунистов, на трупах десятков миллионов советских граждан поднимется мрачное и зловещее здание самого чудовищного фашизма, который только знала история.
Эдуард Самойлов, “Общая теория фашизма”
В конце 1938 года Заболоцкий пишет жене:
Хотя с непривычки и трудно, но все же норму начал давать.
Поэт соблюдает дисциплину и спустя два года:
За мной нет ни одного замечания, ни одного отказа от работы, ни одного случая непослушания… моя душа так незаслуженно, так ужасно ужалена на веки веков. Неужели во всем этом есть какой-то смысл, который нам непонятен?
Смысл в пытке?! И снова это пресловутое “За что???” Это мы теперь, сегодня стали “грамотными” и знаем, что толпа управляет страхом. “Бей своих, чтобы чужие боялись”. Бей всех, чтобы, скорчившись, пряталось народонаселение по щелям, а виляло хвостом лишь при виде барской руки без плетки. И не сметь быть героем, писать запретное. Простую формулу вывел Осип Мандельштам в “Четвертой прозе”: “Все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первые – это мразь, вторые – ворованный воздух. Писателям¸ которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу бить их палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чаю и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда”.
Кто разрешил Николаю Заболоцкому писать такое:
…Но перед сомкнутым народом
Иная движется река:
Один сапог несет на блюде,
Другой поет хвалу Иуде,
А третий, грозен и румян,
В кастрюлю бьет, как в барабан.
И нету сил держаться боле,
Толпа в плену, толпа в неволе,
Толпа лунатиком идет,
Ладони вытянув вперед.
“Толпа лунатиком идет”. Да за это не шесть лет лагерей можно было получить, а десять лет без права переписки с миром живых.
Последствие пытки – часто смерть или безумие. Пытаемы были, так или иначе, за редким исключением, все граждане Страны Советов: сами “враги народа” и члены их семей. Травмы психики не проходят бесследно. Возможно, и сегодня население распавшейся империи страдает по той же причине: не желая рожать детей, мучается от зависти и ненависти и не верит в будущее. Вновь страх завоевывает утраченные было позиции. Страху нужен враг – найти его нетрудно. Страх уничтожает с большим трудом завоеванные свободы – и это несложная задача. Существовать в страхе и сладко и весело, но жить в страхе – это жить на пороге безумия, а потом и за его порогом. Но толпе плевать на день завтрашний, живет она одним днем, а свобода одного дня – это свобода космонавта, выброшенного в космос без скафандра.
– Мы, батюшка, не можем себе волю дать. Взять хотя бы меня такого-то. Ты не смотри, что я такой смирный. Я хорош, добер, пока мне воли не дашь. А то я первым разбойником, первым грабителем, первым вором, первым пьяницей окажусь…
Иван Бунин, “Окаянные дни”
Тут и главный летописец русской истории – Александр Сергеевич Пушкин:
К чему стадам дары свободы!
Наследство их из рода в роды
Ярмо с гремушками да бич.
“Гремушки” – это зрелище, попса нынешняя. Гремящая попса.
Невоспитанный джентльмен из Билля
Громко плакал, когда его били.
Съев немного черешен,
Он вполне был утешен,
И тогда его снова побили.
Эдвард Лир, “Книга бессмыслиц”
Битый джентльмен утешился черешнями, но это там, далеко, в городе Билле.
Однажды мы около трех суток почти не получали воды и, встречая новый 1939 год, должны были лизать черные закоптелые сосульки, наросшие на стенах вагона от наших же собственных испарений. Это новогоднее пиршество мне не удастся забыть до конца жизни.
Николай Заболоцкий “История моего заключения”
Уже после каторги, в стихотворении “Дождь”, Николай Заболоцкий писал о чистой влаге так, как только мог писать поэт, совсем недавно лизавший черные сосульки людских испарений:
Он падал издали, с наклоном
В седые скопища дубрав,
И вся земля могучим лоном
Его пила, затрепетав.
Стихотворение это написано поэтом, выпущенным из камеры пыток, человеком в состоянии тишины и покоя… Возможного, конечно, покоя. Репрессивная система, несмотря на жесткий институт прописки, ею же изобретенной, стремилась постоянно передвигать, перемешивать людские пласты и потоки в пространстве. Вспомним Альбера Камю: без действия толпа перестает быть толпой.
Сама гражданская война стала гигантской подвижкой, затем пытка колхозами швырнула деревню в смерть или на каторгу. Власть гнала последних дворян из Ленинграда, сводила партийные счеты, затем началось чудовищное переселение народов. В движении, в дороге, вне стен своего дома, человек покорен страху, слаб и беспомощен. Массы людей легко превращались в стада под бичом погонщика.
Все мы были овцами, которые дают себя резать, или почтительными помощниками палачей, потому что не хотели переходить в отряд овец. И те, и другие проявляли чудеса покорности, убивая в себе все человеческие инстинкты.
Надежда Мандельштам, “Воспоминания”
Пытка и безумие, безумие и пытка…
Допросы начинались ночью, когда весь многоэтажный застенок на Литейном проспекте озарялся сотнями огней, и сотни сержантов, лейтенантов и капитанов госбезопасности вместе со своими подручными приступали к очередной работе. Огромный каменный двор здания, куда выходили открытые окна кабинетов, наполнялся стоном и душераздирающими криками избиваемых людей. Вся камера вздрагивала, точно электрический ток внезапно пробегал по ней, и немой ужас снова появлялся в глазах заключенных. Часто, чтобы заглушить эти вопли, во дворе ставились тяжелые грузовики с работающими моторами. Но за треском моторов наше воображение рисовало уже совершенно неописуемое, и наше нервное напряжение доходило до крайней степени.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
От рождения до институтских лет в Москве автор этой попытки литературного монтажа жил в Ленинграде, рядом с “серым” или “Большим” домом, в трех минутах ходьбы от него, на углу Кирочной и Литейного. Чтобы попасть к Неве, нужно было пройти мимо гебушного гнезда, страшного даже в вегетарианское, сравнительно, конечно, время. Пройти мимо мрачного здания, украшенного, как упоминалось, по фасаду кладбищенскими плитами.
Все мы, мои друзья и я, как правило, никогда не приближались к месту, невольно внушавшему ужас, а переходили улицу и пробирались к набережной вдоль Артиллерийского училища им. Фрунзе. Даже нам, ничего тогда не знавшим о пытках, не хотелось приближаться к бетонному, бесцветному кубу, так не похожему на веселое барокко или классику домов рядом. Мы тоже были безумны, потому что страхи родителей попали в нашу кровь и мозг неведомыми, тайными путями. Не только страхи отца и матери, но и прадедов наших.
Поистине красной нитью проходит через всю историю России это прямо-таки необычайное пристрастие агентов правительства к телесным наказаниям. Одни мучили для утоления своей алчности, другие идейно, с сознанием пользы жестоких мер, третьи сладострастья ради, в безумном экстазе, пьянея от крови и стонов, или, наоборот, с верным расчетом опытных математиков “с тихостью”, наслаждаясь медленным терзанием своих жертв.
Е. Молчанова, “Современное положение”, 1910 г.
Некий Пантелей ударил пяткой Ивана.
И началась драка.
Елена била Татьяну забором.
Татьяна била Романа матрацем.
Роман бил Никиту чемоданом.
Никита бил Селифана подносом.
Селифан бил Семена руками.
Семен плевал Наталье в уши.
Наталья кусала Ивана за палец.
Иван лягал Пантелея пяткой.
Эх, думали мы, дерутся хорошие люди.
Даниил Хармс. В августе 1941-го был арестован за “пораженческие настроения”. Прошел через камеру пыток. Умер голодной смертью в тюрьме. На первом допросе Хармс (Даниил Иванович Ювачев) показал:
Становясь на путь искреннего признания, показываю, что являлся идеологом антисоветской группы литераторов, в основном работающих в области детской литературы… Наша заумь, противопоставляемая материалистическим установкам советской художественной литературы, целиком базирующаяся на мистико-религиозной философии, является контрреволюционной в современных условиях.


Из протокола допроса А. Введенского от 13 декабря 1941 г.:
Я входил совместно с писателями Хармсом, Бехтеревым, ранее Заболоцким и др. в антисоветскую литературную группу, которая сочиняла и распространяла объективно контрреволюционные стихи.
Из протокола допроса А. Введенского от 15 декабря 1941 г.:
Одновременно происходило сращивание нашей антисоветской группы с аппаратом детского сектора на бытовой основе. Устраивались вечеринки, на которых помимо меня, Хармса и др. присутствовали Олейников, Дитрих, а также беспартийные специалисты детской печати Е. Шварц, Маршак и др. Устраивались также совместные попойки. В этих попойках в последнее время стал принимать участие новый секретарь детского сектора И. Л. Андроников, о котором в нашей группе говорилось, что он князь по происхождению.
Нацисты взяли Киев, окружили Питер, рвались к Москве, а тупая машина террора продолжала тратить драгоценное “горючее” на “врагов народа”, таких как Самуил Маршак, Евгений Шварц, Ираклий Андроников… Главный враг толпы – личность. Об этом массы не забывают никогда.
Звезды смерти стояли над нами
И безвинная корчилась Русь
Под кровавыми сапогами
И под шинами черных марусь.
Анна Ахматова, “Реквием”
В гениальных этих строчках есть одна неточность: слово “безвинная”. Может быть, в вечной готовности к страху и есть “вина” любого народа, всегда готового превратиться в толпу.
История повторяется, но нигде, кажется, не повторяется она так, как у нас, и не Бог весть сколько оснований давала ее азбука для розовых надежд. Но мы эту азбуку сознательно и бессознательно запамятовали.
Иван Бунин, “Окаянные дни”
Александр Володин в “Записках нетрезвого человека” с горечью отмечает: “Народ привык к страху больше, чем к другим чувствам”.
“Народ” без знака плюс. Народ, превращенный в толпу в пыточной камере ХХ века.
Точное время и место гибели Введенского неизвестны. Видимо, это произошло на железной дороге между Воронежем и Казанью, где он, мертвый или полуживой от дизентерии, был выброшен из вагона, а, может быть, ослабевший, застрелен конвоем. Официальная дата смерти Александра Введенского – 20 декабря 1941 года.
А. Герасимова, “Об Александре Введенском”
Знакомые имена. Но сколько будущих поэтов порешила толпа. Поэтов, так и не успевших сочинить ни строчки.
“Памятник неизвестному солдату” в России есть. Памятника неизвестному поэту нет. Вот в чем проблема.
Где могила Мандельштама, Цветаевой, Олейникова, Корнилова, Введенского, Хармса?.. “Жертвы произвола могил не имеют”.
На смерть Хармса и Введенского в 1952 году Заболоцкий пишет элегию “Прощание с друзьями”. Пишет, разумеется, “в стол”.
Спокойно ль вам, товарищи мои?
Легко ли вам? И всё ли вы забыли?
Теперь вам братья – корни, муравьи,
Травинки, вздохи, столбики из пыли.
Теперь вам сестры – цветики гвоздик,
Соски сирени, щепочки, цыплята...
И уж не в силах вспомнить ваш язык
Там, наверху, оставленного брата.
Ему еще не место в тех краях,
Где вы исчезли, лёгкие, как тени,
В широких шляпах, длинных пиджаках,
С тетрадями своих стихотворений.
Это было половодье страха, – писал Стендаль в “Воспитании чувств”, – …триумфальное равенство тупых животных, тот же уровень кровавой мерзости, поскольку фанатизм корысти уравновешивался лихорадкой желаний.
На телевизионных экранах толпы – обычное зрелище. Люди то и дело сбиваются в однородное месиво. Бегут куда-то плечом к плечу, орут, сжигают ненавистные чучела и флаги, потрясают оружием. Ведет эти толпы больных агрессивным психозом зависть, инстинкт ненависти и мести, но, может быть, патологическая привычка сбиваться в целенаправленные, орущие одно и об одном массы людей продиктована тайным страхом. Чернь панически боится призраков, ею же и придуманных.
Из больных мне вспоминается умалишенный, который, изображая громкоговоритель, часто вставал в моем изголовье и трубным голосом произносил величания Сталину. Другой бегал на четвереньках, лая по-собачьи. Это были самые беспокойные люди. На других безумие накатывало лишь по временам. В обычное время они молчали, саркастически улыбаясь и жестикулируя, или неподвижно лежали на своих постелях.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
Пожилой господин из Мескито
Повредился умом от москитов:
Севши на колесо,
Мясо ел он без со-
ли, надеясь спастись от москитов.
Эдвард Лир, “Книга бессмыслиц”
Сходство судеб. 12 февраля 1964 года был арестован Иосиф Бродский. Допрос, возможно, с побоями – и через два дня сильнейший сердечный приступ. 18 февраля поэта отправляют на Пряжку, в сумасшедший дом, где его колют и пичкают психотропными средствами, стараясь превратить будущего лауреата Нобелевки в идиота. Было Иосифу Бродскому 24 года.
Заболоцкого отправили в психушку, подозревая, и не без оснований, поэта во временном помешательстве. Бродского, напротив, хотели превратить в сумасшедшего. Безумная и жестокая власть стремилась всех вокруг лишить проблесков разума.
Отчий дом Бродского тоже был в пяти минутах ходьбы до “Большого дома”. В 1992 году, если не ошибаюсь, на фасаде этого здания появилась самодельная памятная доска, а на ней от руки надпись: “Здесь жил лауреат Нобелевской премии поэт Иосиф Бродский”. А ниже, по фундаменту, розовая громада дома была разрисована черными свастиками.
Часто задаются вопросом, почему поэт не вернулся в Россию в годы “свободы”, не посетил свой любимый город? Догадок множество. Рискну добавить свою: Иосиф Александрович не хотел возвращаться в безумие, будто знал все о памятной доске и свастиках.
Все мы несвободны в рамках предназначенного нам природой сценария – родиться, любить, ненавидеть, страдать и умереть, но как ничтожно и бессмысленно следовать бездарным сценариям, навязанным нам человеческими существами, называемыми вождями.
Отар Иоселиани, “Прощание с невинным ремеслом комедианта”
Толпе нужен вождь, как стаду пастух. “Человек – животное общественное”. Животное толпы. Идти за вождем – есть добровольное согласие быть в стаде. Личности нужны авторитеты, а не вожди, нужны знания, а не догмы, нужен покой, а не жизнь под ударами плети.
Бертольд Брехт писал о фашизме: Идут бараны, бьют в барабаны. Шкуру для них дают сами бараны. Только ли о фашизме писал Брехт?
Вот, смотрите, кот. Коту совершенно наплевать, существует ли общество “Память” или отдел пропаганды ЦК КПСС. Так же, впрочем, ему безразличен президент США, его наличие или отсутствие. Чем я хуже этого кота.
Иосиф Бродский. Из беседы с Валентиной Полухиной
В этом, казалось бы, легкомысленном замечании все точно. Может быть, последний великий поэт в истории человеческой цивилизации не желал быть испуганным и тем самым потерять квалификацию. А что может испугать человека до паралича воли? Только смерть от Бога и власть от человека.
В годы моего заключения средний человек, без всякой уважительной причины лишенный свободы, униженный, оскорбленный, запуганный и сбитый с толку той фантастической действительностью, в которую он внезапно попал, – чаще всего терял особенности, присущие ему на свободе. Как попавший в силки заяц, он беспомощно метался в них, ломился в открытые двери, доказывая свою невиновность, дрожал от страха перед ничтожными выродками, потерявшими свое человекоподобие, всех подозревал, терял веру в самых близких людей и сам обнаруживал наиболее низменные свои черты, доселе скрытые от постороннего глаза.
Николай Заболоцкий, “История моего заключения”
“Если зайца бить, его можно научить спички зажигать”, – писал Антон Чехов. Вот и целые народы, если их бить, парализуя страхом, превращаются в толпы зайцев-поджигателей с горящими спичками. Парализованный страхом неизбежно становится врагом слова, и теперь уже не зайцем, а козлищем:
Социальные различия и классовые противоречия бледнеют перед разделением ныне людей на друзей и врагов слова. Подлинно агнцы и козлища. Я чувствую почти физически нечистый козлиный дух, идущий от врагов слова.
Осип Мандельштам, “Слово и культура”
На ваш безумный мир ответ один – отказ, – писала Марина Цветаева о мире козлищ. И все же и она, и Пастернак, и Мандельштам, и Заболоцкий пробовали слиться с толпой безумцев и хоть один раз в жизни походили на того напуганного до безумия несчастного, который у изголовья Николая Алексеевича величал вождя народов.
Все это так, но всего лишь п р о б о в а л и они, п ы т а л и с ь, так и не сумев искренне и в меру таланта стать челядью при вожде. Им казалось, что достаточно одного-двух стихотворений, прославляющих репрессивный режим и его героев, и все – индульгенция получена. Они ошиблись. Нужен особый, уникальный талант, чтобы, оставаясь личностью, слиться с толпой, да и цена этого слияния слишком высока, чаще всего это отказ от себя самого.
Искусство реально. И, как сама жизнь, оно без цели и без смысла существует, потому что не может не существовать.
Виктор Шкловский, “Почему мы Серапионовы братья”
К стихам относятся слишком серьезно. Двойная ошибка. Стихи читатель принимает за исповедание веры. На самом же деле в стихах нет ничего, кроме стихов. Стихи не учат, не обманывают, они вне мира добра и зла. Пейзажная лирика имеет такие же права, как инструментальная музыка. Не надо искать того, чего в стихах нет.
Варлам Шаламов
Найти прибежище в “безыдейной” музыке слов не удалось. У ищеек толпы был превосходный, собачий нюх.
Загадка российского гения, как он все-таки состоялся, как умудрился выжить, остаться в звуках, в изображении, на бумаге, создать свой мир гармонии, доброты и разума. “Гармонии”? Может быть, просто нормы? Своего рода строгий порядок жизни, а не забавы элиты. Мир без чуда искусства, без поэзии, как корабль без балласта. В любой момент он готов перевернуться и пойти на дно.
Арест, ложь и провокации стражей порядка, пытки, переполненные камеры, ужасы этапа и лагеря стали для упрямца новым подтверждением его правоты. Мир, каков он есть, мертв – злобен, лжив, жесток. Одолеть мертвую мнимость может лишь сбереженный разум: ценой страшного напряжения Заболоцкий выдержал следствие, он сорвался в физическое безумие, но не признал обвинений. Признать их значило бы усилить фантомное зло.
Андрей Немзер, “Мученик сокровенного”
Знал ли мир такой застенок, в котором играли бы Чайковского и Бетховена, декламировали Пушкина, проповедовали свободу и гуманность?.. Что может сравниться со страной, где воры и взяточники пропагандируют честность, насильники – свободу, палачи – человеколюбие? Растлена не только душа человека. На много лет убито человеческое слово, содержание слов. Красота, честь, свобода – самые пошлые понятия.
Ольга Фрейденберг, “Переписка с Б. Пастернаком”
“На много лет”. Звучит оптимистично. Но законы физики неумолимы. Толпа покорила личность. Множество истребило единицу. Исчезла и сама возможность появления таланта. Ныне мы вновь живем в тоскливом и опасном времени попсы и бунтующей, голодной, злой черни.
Это было, как взрыв на солнце, как чудовищный, фантастический выброс поэтической энергии: Цветаева, Ахматова, Мандельштам, Пастернак, Заболоцкий…
Фруктовые деревья перед гибелью дают обильный урожай в надежде оставить после себя наследство. Деревья подчиняются инстинкту жизни, им не дано знать, что давно уже нет земли, способной принять и взрастить саженцы. Одинокая фигура Иосифа Бродского – финальный аккорд на поле русской словесности. Вокруг пустота, да и самого Бродского давно уже нет на свете.

Нет хора, нет и солистов. Тишина… Грохочущая тишина.
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..