понедельник, 17 февраля 2014 г.

ЕВРЕЙСКИЙ ТЕАТР АРКАДИЯ РАЙКИНА


Одна из последних работ замечательного писателя - Марка Азова.

«Жидовский гений»
«После злодейского убийства Михоэлса еврейский театр практически прекратил
свое существование, но евреи-юмористы не сошли со сцены... Среди них можно
назвать Аркадия Райкина, Азова и Тихвинского, Хазанова, Жванецкого, Горина,
Арканова, Измайлова, Хайта, Винокура, Зиновия Высоковского, Шифрина...»

«Жидовский гений» – так писали в польских газетах об Аркадии Райкине. Стоило ему пересечь государственную границу, как все рецензенты в Париже, Берлине, Лондоне начинали повторять как заведенные: «приехал еврейский артист».
Что это было, знаменитый райкинский сценический прием – мгновенная трансформация, смена масок? Исчерпывающий ответ читатель может получить в Одессе: «чтоб да, так нет». В «дружной» семье советских народов Райкин также числился «не то чтобы совсем русским артистом». Язык – не главное (к тому же в заграничных гастролях он предпочитал пантомиму) – Райкина, как и Чаплина, узнавали по глазам. Главный эффект райкинской трансформации – не в смене масок, которые одним своим появлением вызывали безудержный смех, а в том, как смех мгновенно трансформировался в грусть.
Вдруг смех обрывался – на сцене стоял сам Райкин, слегка склонив голову к плечу, и смотрел древними как мир глазами откуда-то – то ли из пустыни, то ли из-за черты оседлости, не знаю. Но одним лишь этим взглядом актер сметал шелуху злободневности, как бы говоря: я, ребята, не виноват, но так было, есть и будет всегда на свете – и грустно, и смешно, и горько, и сладко. Мы лишь теперь до конца поняли – это был не комический, а великий трагический актер. Вот так, склонив голову к плечу, он стоял, открытый со всех сторон, на «лобном месте» в центре сталинской империи под неусыпным оком Сосо и Лаврентия... Это было почти самоубийство – маячить перед их взорами. На сцене у его ног разверзался ГУЛАГ, а не оркестровая яма. Но этого ни «на театре», ни в быту никто из нас не замечал – он всегда летел легко, изящно, как по паркету.

Говоря «еврейский артист», я ни в коем случае не имел в виду ничего такого местечкового. Когда он сбрасывал маску, посреди пустой сцены оставался одинокий джентльмен, подчеркивающий своим джентльменством свое одиночество. А ведь он был действительно один-единственный в своем роде. К тому времени, когда мы познакомились, еврейский театр, и не только Михоэлса, был уже стерт с лица советской земли. Еврейские артисты пошли кто куда, чаще всего в театр кукол. Кое-кого, если не ошибаюсь, Аркадий Исаакович взял в свою труппу. Но факт, что со сцены исчез еврейский язык... А Райкин сам по себе и на русском языке был еврейским театром.
Я не хочу отодвинуть в небытие остальных артистов Театра миниатюр под руководством Райкина. Они сами наступали на горло собственной песне. Да и мы, авторы, вместе с ними «отыгрывали короля» – зритель не только не знал наших фамилий – он вообще не подозревал о нашем существовании. А между тем райкинские авторы: от Владимира Соломоновича Полякова и до Жванецкого – это тоже еврейский театр Райкина. Порой, подбирая авторов, Аркадий Исаакович ходил по краю пропасти. Так, Александр Хазин, который попал в доклад Жданова и постановление ЦК вместе с Ахматовой и Зощенко с клеймом «пошляк Хазин», был даже оформлен заведующим литературной частью и получал зарплату.
Но всех – актеров, режиссеров, драматургов – Райкин жестко, даже жестоко подминал под себя, под свои замыслы. Его тяжелую руку мы испытали на себе при первой встрече. Нас с Володей Тихвинским (с ним мы более тридцати лет проработали в паре) представил Аркадию Исааковичу турецкий поэт Назым Хикмет. Переводчица Хикмета Муза Павлова привезла нас на машине в Переделкино на литфондовскую дачу, где он тогда жил. Разговор носил какой-то польско-турецко-еврейский характер. Бежав из турецкой тюрьмы, Назым принял не советское, а польское подданство, потому что, естественно, не хотел, чтобы с ним проделали то, что Сталин уже проделал с другими турецкими коммунистами. И, конечно, тут же выплыл анекдот о еврее, который принял турецкое подданство, – «затурканный еврей», а потом, как всегда бывает, еврейский вопрос возобладал над всеми другими вопросами – и Назым завелся на анекдоты про пана Кона (под этой фамилией в Польше и Чехословакии фигурирует наш родной Рабинович). Например: Кона спрашивают при приеме в партию:
– Что вы будете делать, если откроют границу с ФРГ?
– Я залезу на дерево.
– Зачем?!
– Чтобы меня не затоптали, когда все кинутся туда.
Словом, этот вечер с лауреатом Международной ленинской премии мира прошел в атмосфере сплошной антисоветчины. И когда на выезде с литфондовской дачи нам преградила дорогу «Волга», став поперек шоссе, и из нее вышли двое в кожаных пальто – я как-то даже не очень удивился. Скорей всего, дача была нашпигована микрофонами... Один «кожан», высокий (его лица я не разглядел – видел только кожаную грудь) каким-то «засекреченным» голосом назвал мою фамилию (откуда он мог ее узнать на шоссе?) и велел пройти в машину. Другой, приземистый, проделал то же самое с Тихвинским... Но тут мы их стали узнавать: сперва приземистого – это был поэт Гриша Поженян, мы с ним росли в Харькове в Мордвиновском переулке возле синагоги, а второй, с «засекреченным» голосом, оказался... Райкиным. В жизни он только так и разговаривал, как будто по секрету, потому что экономил голос, жесты, сердце – все только для сцены. А явление Райкина на шоссе в Переделкино объясняется просто: мы рассказали Хикмету свою пьесу «Говорящая кукла»: в научно-исследовательском институте игрушки ученые изобрели куклу, которая ничем не отличалась от директора института и говорила его голосом:
– Посоветуемся с народом. Народ поможет, народ подскажет, народ – он знает кого куда.
Только эти слова он твердит даже жене в постели, и ничего иного он бы не утвердил – вот ученые мужи ничего иного и не изобретали. Но они зато защитили диссертации по говорящей кукле, доложили наверх о величайшем научном достижении и даже поручили плотнику сколотить тару для куклы – ящик в натуральную величину... И вдруг приезжает комиссия по приемке. А куклы нет! И директор прячется от комиссии в ящике для куклы, а потом (весь второй акт) доказывает, что он не кукла. Но никто, даже родная жена, не верит, потому что он не находит слов, кроме «народ – он знает кого куда», даже когда его заколачивают снова в ящик.
Назым, не вдаваясь в подробности, решил, что этот сюжет – как раз для Райкина, и, ничего нам не говоря, позвонил ему по телефону. А жил Райкин, гастролируя в Москве, тоже в Переделкино, в Доме творчества. Там же и Поженян. Вот они по дороге за нами и заехали... В результате – полнометражную пьесу мы сократили до миниатюры на восемь минут, но зато тоже в двух актах. И очень скоро позвонил Райкин...
– Я у Льва Абрамовича (Лев Абрамович – Лев Кассиль. Литературный материал Райкин, как правило, испытывал на Кассиле).
– Мы тут все очень смеялись, – продолжал Аркадий Исаакович постно-замогильным тоном, – очень. Я это беру.
Мы были счастливы... минут десять. Вдруг он снова звонит. На этот раз действительно смеется:
– Оказывается, там был еще и второй акт. Руфь Марковна (Рома, жена Райкина) нашла еще какие-то бумажки. Но это не имеет значения.
Веселые дела: до развязки еще целый акт – и «не имеет значения!». Но, конечно, мы жаждали увидеть, что получится из нашей пьесы в исполнении Райкина.
И если вы думаете, что мы что-то увидели... Так-таки да – нет. Только в одном месте райкинского спектакля нам почудилось «что-то около». Сценка называлась «Фиг» – фабрика игрушек. Ни ящиков, ни ученых, ни говорящих кукол. На сцене стояли напольные часы, и Райкин вешал пиджак на маятник. Я был так расстроен, что до сих пор не помню, говорил ли он вообще что-то наше. Но одно запомнилось навсегда: Райкин – не исполнитель, а творец. Хоть и не бог (не дай Бог творить кумиров!), но высшей пробы профессионал. И пока мы не разгадали профессиональные секреты райкинского театра, все, что могло остаться от нашей драматургии, – так это только «Фиг».
Среди эстрадных авторов ходила байка: как артист-разговорник работает с автором.
– У меня, – говорит артист, – родился гениальный ход для интермедии: выходим мы вдвоем с партнером. Я даю убойную репризу – публика помирает с хохоту. Он, не будь дурак, дает еще более убойную – в публике вообще сплошная ржа. И тогда я «на точку» отмачиваю такое, что публика писает жидким гелием, кишки рвут, на карачках ползают... – словом, номер самоигральный. Тебе, автору, остается всего ничего: придумать эти репризы.
Предполагалось – и для Райкина надо репризить по этой байке. Тем более что он говорил:
– Мне приходится бегать наперегонки с самим собой. Первый номер должен быть самый смешной, чтобы зритель завелся. Второй смешнее первого, иначе они вообще не станут смеяться, и дальше по нарастанию, так, чтобы самое смешное – в конце первого отделения, иначе второе отделение не захотят смотреть. А второе отделение, это и ежу ясно, должно быть намного смешнее первого, в нем самый последний номер должен намного перекрыть все предыдущие, иначе в следующий раз люди вообще не придут.
Это у него называлось «раскладывать пасьянс».
И мы, конечно же, изо всех сил старались – рассмешить зрителя, а Райкин глядел на нас сонными глазами... Пока рабочие Тулы не подарили ему самовар.
При чем здесь самовар? Не спешите. Мы сидели в Ленинграде в огромном нетопленом номере гостиницы «Европейская» (говорили – во время блокады в этом номере был морг) и срочно «доводили» что-то к выпуску райкинского спектакля, не успевая ни позавтракать, ни пообедать, я уж не говорю «за ужин»... Как вдруг является «чичероне» Райкина (так его называли): еврей-администратор, фигура столь же колоритная, как и его имя: Жак Адольфович Длугач.
– Вы обедали?
– Нет.
– Правильно сделали. Сегодня вы ужинаете у Аркадия.
И вот мы на Васильевском в не очень-то просторной, даже по советским масштабам, квартире. Взглянув на накрытый стол, мы пожалели, что не пообедали, а заодно и не поужинали в гостинице. Нас пригласили к чаю. На столе были конфеты, печенье, торт и самовар.
– Электрический, – пояснил Аркадий Исаакович, – рабочие подарили в Туле. Я его еще ни разу не включал, сейчас на вас испробуем.
Лучше бы это был электрический стул, тогда мы бы не столь нетерпеливо ждали, когда он наконец сработает. А самовар все никак не закипал. Не закипал почему-то до глубокой полночи. В гостинице уже закрыли ресторан, трамваи уходят в депо...
– Все-таки странно, – сказал Райкин, – почему он не закипает?
Руфь Марковна заглянула под стол:
– Потому что ты его включил в радиорозетку.
Так вот: за те два часа, пока самовар был включен в радиорозетку, Аркадий Исаакович успел нам растолковать, как надо писать для Райкина:
– Не делайте мне смешно. Ищите проблему. А смешно я и сам сделаю.
Это изречение заняло, понятно, несколько секунд, остальное время он кормил нас готовыми проблемами, которые нам якобы предстояло искать.
Кто-то, вероятно, еще помнит монологи строителей: там каменщик-татарин делал «пирикур», пока «раствор йок», а слесарь-украинец «не догвинчивал крант на две гвинтки», чтобы сорвать свой «бутыльброд» с будущего жильца. Этого сантехника Райкин сначала отмел:
– Так не бывает, чтоб один и тот же слесарь и строил, и ремонтировал. (Хотя так оно и было: строители обходили новоселов, взимая дань.)
Райкин был неумолим... пока не споткнулся о словечко «какчество». Мы думали, он и его выбросит вместе с монологом, потому что оно никак не свойственно украинскому языку, а почерпнуто из лексикона евреев-портных: «Это, по-вашему, качество? Это какчество!» Но именно тут Аркадий Исаакович учуял что-то родное и как сел на это словечко, так и не захотел слезать: придумал и «рекбус», и «кроксворд», а главное, вытянул всю «большую промблему»: «Государство мне платит за коликчество (количество), а за мое какчество будешь платить ты, жилец».
Результат превзошел все ожидания. Ко мне в городе Харькове пришел настоящий украинец-слесарь и, протягивая руку за законным «бутыльбродом», сказал:
– Вы Райкина слухали? За мое какчество будешь платить ты, жилец.
И это далеко не единственное словечко межнационального общения, вброшенное в наш зачуханный быт Аркадием Райкиным. Начиная хотя бы с «авоськи»...
Наши крохотные басни в прозе возвращались потом к нам в виде анекдотов. Секрет – в неслыханной популярности Райкина.
Анекдот: «Кто такой Брежнев? Мелкий политический деятель эпохи Райкина» – не такой уж и анекдот. Помню – он приехал в Москву из ФРГ, где побывал на Конгрессе пантомимистов. Рассказывали, как его там встретили: «Нас посетил великий Райкин!» Но он сам рассказывал, как там выступил Костя. Только о Косте и говорил и при этом накручивал диск телефона. Звонил самому товарищу Брежневу, с которым встретился на обратном пути, в ГДР, и получил приглашение:
– Будете в Москве – заходите. Расскажете про западных немцев.
Вот Аркадий Исаакович и названивал:
– Это приемная Верховного Совета?
Брежнев в те поры был Председателем Президиума Верховного Совета.
– А это товарищ Райкин?!
Он повернулся к нам:
– Она меня узнала по голосу.
И в трубку:
– Мне бы Леонида Ильича. Ка-ак «кто такой Леонид Ильич?!» Президент Советского Союза!
Вероятно, девушку сбило с толку его наивное: «Мне бы Леонида Ильича».
Аркадий Исаакович потом звонил до конца дня разным референтам и помощникам, да так и не прорвался. Но он никак не мог прийти в себя от пережитого шока:
– Представляете? Они не знают, кто у нас президент.
– Но вас-то они сразу узнают.
– Да-а...
Впрочем, вряд ли он страдал какой-то особой скромностью. Думаю, он любил себя не меньше, чем его любили другие. Больше себя самого он любил только своих детей. Но это – национальная черта... А вообще Райкин был «человек своего времени». Так, ему не давало покоя то обстоятельство, что он остается народным РСФСР, тогда как какому-то Тютькину, которого никто не знает, присвоили народного СССР.
– Фамилия Райкин, – пробовали его утешать, – выше любого звания.
– А мне даже в Англии, – возражал он, – говорили: «У вас там, в СССР, есть звание повыше народного РСФСР?»
В устах англичан это звучало похвалой: значит, он не придворный кремлевский шут, а опальный артист.
Но Райкин-то знал, почему опальный. Когда ему предложили гастролировать на сцене только что построенного Дворца съездов и мы уже предвкушали поток гонораров с шести тысяч мест, Аркадий Исаакович отказался наотрез:
– Еще Никита забежит в перерыве между заседаниями и ему вожжа попадет под хвост.
Напрасно его убеждали, что Хрущев – не Сталин: когда ему Тимошенко режет правду-матку и Рудаков поет «А в отдельных магазинах нет отдельной колбасы», – Никита только делает ладушки.
– Хрущев – не Сталин, но и я – не Тимошенко, – отвечал Аркадий Исаакович. – Что Тарапунька сказал – сказал народ, а что сказал Райкин – сказал еврей-интеллигент.
Спорить было не о чем: «оттепель», хотя и ввел этот термин в обиход еврей-интеллигент, началась для всех, кроме евреев-интеллигентов. И программа, над которой мы тогда работали, не случайно называлась «Время смеется», а не «Время смеяться».
– По-моему, у нас тут набирается миньян, – сказал Райкин, рассматривая макет афиши: «режиссер Бирман, художник Лидер»... еще и ты... – он посмотрел на меня, – Айзенштадт... Хоть бы кто-нибудь для конвоя...
Последнее из анекдота, рассказанного Утесовым:
«– Вы знаете, сегодня в Одессе был суд. На скамье подсудимых Рабинович, Нухамович, Лейзерзон, Зильберман...
– А что, русских там совсем не было?
– Почему? Были! Для конвоя».
Так вот: для конвоя выдвинули меня. С подачи Райкина я начал изобретать псевдонимы:
– Амаров.
Не понравилось:
– Это что-то рыбное.
Тогда я придумал – Азов, с ударением на «о». Не русская, не еврейская фамилия – явный псевдоним.
– Ударять будут не по «о», а по морде, – пообещал Райкин.
И верно: ударение перескочило на первый слог, и я остался при русской фамилии на «ов». Но кого это тогда бодало? Речь шла не об опусах «под себя». Райкина не спрячешь в стол, чтобы потом вытянуть из стола с наступлением эпохи гласности. И мы, профессиональные «критиканы», не то что фамилию готовы были поменять, но и жен, детей, квартиру, прописку... род... пол... лишь бы протащить шило в мешке. К тому же до Райкина доходило: на нас готовят погром. Некий весьма высокопоставленный театровед в штатском, который даже среди черносотенцев считался антисемитом, уже сидел в министерстве культуры, вытряхивая из редакторской корзины даже те материалы, которые не пошли. Он имел твердую установку бить народного любимца не прямым в челюсть, а финтом, чтобы и капитал приобрести, и невинность соблюсти, и рыбку съесть, и... – словом, по-партийному.
Так что в результате не где-нибудь, а в центральной партийной печати появилась статейка о том, что Райкин, видите ли, неосторожен в выборе авторов. Так этот стрелок-вохровец рикошетом от авторов бил по артисту: народ-то без него не догадывался, что и Райкину кто-то пишет. «Райкин сказал»... А если не Райкин, а какие-то авторы... – надо еще разобраться, кто такие. Коли на клетке льва написано «собака» – это одно, а если «Доберман» – совсем другое... Короче, читаем в той газете, что авторы бывают разные: Азов – вообще душечка, Амаров (тут он меня принял за узбека) и так и сяк, а все зло, ясное дело, от таких, как Айзенштадт... И пошел, и пошел «строить горку» (это райкинский термин – так он строил свои номера: начинает с ерунды и нагромождает до абсурда). Неразборчивость в выборе авторов, по мнению рецензента, довела Аркадия Исааковича до того, что он замахнулся на самое дорогое и священное для русского человека, то есть на что бы вы думали? На... дурака!
Это было уже что-то новое. Раньше дураки либо помалкивали в тряпочку, либо кивали на других дураков. А тут у Райкина, в нашем «Монологе попугая», были такие слова: «Я, конечно, дурак, но меня не снимут с занимаемой жердочки. В крайнем случае подыщут умного заместителя».
Если учесть, что все евреи к тому времени перешли в заместители к национальным кадрам, а наш рецензент, как на грех, был главным редактором, а не заместителем, то он, естественно, стал взывать к милосердию: разве дурак виноват, что он дурак?! Дурак – это просто больной человек! И не грех ли артисту-гуманисту насмехаться над больным человеком?!
Райкин на то ответил: «Дурак – не болезнь, а должность. Назначьте меня министром здравоохранения – я тоже буду дурак».
Но где бы он отвечал, в каком печатном органе, если бы на одной из должностей не оказался умный человек?
Зять самого Хрущева, в то время всесильный Аджубей, редактор «Известий», выступил в защиту Райкина. Впервые «Известия Советов депутатов» долбанули орган ЦК – и критик схлопотал... чуть было не сказал «по мозгам».
Но и критика тоже можно понять: он своим антисемитским нутром чуял, что Райкин относится к дураку как-то не по-русски. Артист никогда не «валял дурака» и не строил «ваньку». О каких бы расейских благоглупостях ни шла речь, грустные еврейские глаза неизменно вопрошали: кому это надо и кто это выдержит?..
А если к «промблеме», без которой он на сцену не выходил, прибавить популярность Райкина да помножить на эффект, скажем, монопольного телевидения в руках услужливого дурака, представляете, что получится?..
Идет передача из Дворца съездов. Концерт, посвященный окончанию очередного эпохального съезда партии. Райкин читает наши басни, потом снова выходит на сцену с авоськой:
– Разрешите выступить в прениях. Хотя я не делегат, а натуральный зверь – волк. Случайно в Москве оказался в командировке. Вот кое-какие продукты купил – волка ноги кормят... Ну и услышал – тут артисты басни рассказывают про меня. Эзоповский язык называется. Чтоб на бессловесного зверя спихнуть ответственность. Еще и объявления пишут: «Зничтожайте волков!» Волк скотину режет. Я, значит, режу... А ты? – Райкин начинает искать глазами кого-то в зрительном зале – и услужливое телевидение подставляет крупный план Хрущева, который впервые в истории сидит не в ложе, а в первом ряду. – Может, ты, – спрашивает «волк», – всю скотину перерезал?
Хрущев ищет кого-то в зале у себя за спиной.
– Ты не оглядывайся, – одергивает его артист, – ты на себя оглянись.
У нас, естественно, темно в глазах: мы на Хрущева не рассчитывали, когда писали «не оглядывайся»; предполагалось, что весь скот в стране перерезали отдельные нерадивые очковтиратели из Рязанской области...
– По-твоему, волк разменял всех коров на квитанции? – продолжает допрашивать артист генсека. – Или, может, ты?
Телевидение не сводит очарованного объектива с обожаемого руководителя, а Хрущев вот-вот шею свернет, высматривая у себя за спиной: на кого там указывает Райкин?..
– Нет, ты не оглядывайся, – ты на себя оглянись! – повторяет Райкин, пока холуйское телевидение показывает могучий загривок обожаемого генсека.
– Так, может, не меня надо зничтожать, а...
Артист снова смотрит в зал, наши жены сушат для нас тюремные сухари из черного хлеба, поскольку белый исчез вместе с мясом...
– Ты не оглядывайся, – говорит волк генсеку. – Ты на себя оглянись.
Гробовая тишина в зале Дворца съездов. Кажется, Райкин впервые в жизни уйдет со сцены под стук собственных каблуков... Но тут сам Хрущев включает свои натруженные ладони – и цвет коммунистов страны начинает дружно «делать чапчики».
На сей раз пронесло. Но все же не зря «еврей-интеллигент» предпочитал не засвечиваться под сводами Дворца съездов. Сперва надо было «пробить» спектакль, а потом уж «истину царям с улыбкой говорить». Поэтому каждую свою новую программу Аркадий Исаакович еще до показа начальству прокатывал на периферии, чаще всего – в Одессе. Если Лев Абрамович Кассиль был у него консультантом по литературе, то одесситы, должно быть, – по смеху. А уж смех... Короче: одну нашу миниатюру, тоже на хрущевскую тему, он выбросил после первого представления. Одесситы еще не успели доаплодировать, а Райкин уже за кулисами сдергивает парик:
– Все! Я этого делать не буду!
– Но почему? Они так смеялись!
– Они так смеялись, что у меня – мороз по коже.
...Через два года мы с Тихвинским вынули эту сценку из стола и прочитали на вечере в «домжуре» – Доме журналистов. Называлась она «Семь Робинзонов на одного Пятницу». На сцене, как следовало из ремарки, сидел президиум некоего совещания, состоящий из голых людей, прикрывающих портфелями библейские места... Выяснялось, что буря, внезапно прервав прения, занесла их на необитаемый остров, где несчастные жертвы уже доедают портфели с монограммами, папки с документами и даже шнурки от папок. Оставалась лишь одна надежда: на товарища Пятницу, которому наши робинзоны доверили сельское хозяйство, отдали все свои удобрения. И вот пришел срок товарищу Пятнице накормить собрание.
– Товарищи жертвы! – начинает Пятница свой отчетный доклад. – Мною выращена выдающаяся цифра урожая: аж двести центнеров на гектар.
– Ничего, все съедим! Мы – голодные!
– Товарищи жертвы! Цифра «из расчету!» А фактически мною засеяна одна лунка. Но зато с нее выросла выдающаяся свекла, которая пошла в пищу мне лично...
Естественно, шум: «цифру» не съешь, но импорту жратвы не закупишь – необитаемый остров. Что остается?.. «Выборы лица, предназначенного к съедению»... И, понятно, решают съесть товарища Пятницу!..
...Но тут его толкают в бок:
– Товарищ Пятница, вам присваивается звание Героя Социалистического Труда, а вы спите на собрании.
Так что все кончается благополучно для Пятницы... Два года назад. А на этом вечере в «домжуре», после чтения, к нам подошел один журналист-«правдист», вращавшийся, видимо, в высочайших сферах, и доверительно спросил:
– Как вы пронюхали, что Хрущева съели?
– Ка-ак с-съели?!
– Ну ладно, не прикидывайтесь. Только вчера – на Политбюро. Небось всю ночь сочиняли эту вашу хохму.
Так и не поверил, что Райкин уже показывал два года тому назад в Одессе, как члены Политбюро будут съедать Хрущева...
Но ролью пророка в своем социалистическом отечестве он, как мы знаем, тогда не соблазнился, хотя совершил, на мой взгляд, куда более смелый, просто безумно смелый поступок: сбросил маски!.. То есть отказался от «картона», как он это называл, – носов, усов, бород, паричков, деталей костюма – словом, от мгновенных трансформаций. Мы с Тихвинским до того расстроились, что я бухнул в сердцах:
– Может, вы и талантливый актер, но не самый умный человек (это ему-то, которому в глаза говорили: «гениальный Райкин!»). Острить со сцены может и другой артист, а смена масок – жанр Райкина!..
Он, как обычно, склонил голову к плечу и скосил на меня глаз, как петух на червячка:
– Кто из нас Райкин?
Ничего, кроме культа собственной личности, мы в таком его ответе тогда не углядели. И напрасно: путь каждого Художника – дорога к самому себе. Кто бы и как бы для Райкина ни писал – Райкин все равно выносил на сцену свою совершенно неповторимую индивидуальность. Ну и, конечно, свой райкинский юмор, который в «картоне» не нуждался. В жизни Аркадий Исаакович никогда не комиковал, не острил – все на полном серьезе, как говорят, на голубом глазу. Как-то его долго уговаривали сняться для телевизионного фильма. До этого он телевидения на дух не переносил, еле уговорили на три съемочных дня и за огромные по тем временам деньги. А операторы, осветители и т. д., как всегда, не готовы: что-то прилаживают, долаживают, тянут-потянут. Аркадий Исаакович сидит – деньги телевидения идут... Наконец он тихо так говорит:
– Ребята, может, поснимаемся...  для смеха?
И сидит дальше.
А в другой раз Жак – уже упомянутый «чичероне» – оторвал его от работы – затащил, вместе с нами, в новый, открытый в бывшем Доме правительства на Берсеневской, Театр эстрады. Спектакль назывался «Пришедший в завтра», и главным героем в нем был Маяковский, который неизменно маячил впереди массовки.
– Это похоже на семейную фотографию, – шепнул нам Райкин. – Всегда какой-нибудь троюродный племянник, седьмая вода на киселе, забегает вперед всех и строит рожи. Так и этот Маяковский. И пригрозил Жаку кулаком.
– Зато у них на сцене целых два поворотных круга! – стал оправдываться бедный Жак.
– Когда идут ко дну, всегда пускают круги.
И ни тени юмора... на лице. Говоря по-театральному, полнейшая органичность. Как Жак Длугач – от природы смешной человек, так Аркадий Райкин – от природы остроумен. Но именно эта «природа» и не устраивала начальство.
Как-то мы приволокли Аркадию Исааковичу материал, казалось бы, вполне райкинский: и смешной, и проблемный, – а он говорит:
– Не пойдет.
– Почему?
– Вы смеетесь над тем, что и так смешно. А смеяться надо, когда плакать хочется.
Тогда-то впервые оно и возникло – смутное ощущение, что здесь у Райкина не эстрада, на которой мы до этого зубы съели, а еврейский театр. Значит, его еще не до конца истребили?.. Хотя... Разве Райкин для одних лишь евреев старался? Или даже для одних интеллигентов? Он в свое время не сработался с таким тонким мастером, как Марк Розовский, именно потому, что, как он сказал, «мой зритель – асе: от слесаря до профессора».
Да и начальство постаралось сделать вид, что никакой природы в природе не существует – Аркадий Райкин человек без национальности. Отчество Исаакович одно время чуть ли не сам Главлит изымал – Управление по охране государственных и военных тайн в печати. Максимум – инициалы: «А.И. Райкин».
Как-то в номер Райкина в гостинице «Москва» вваливается толпа командированных с бутылками: «Аркадий Иванович тут живет?» Аркадий Исаакович спрятался: для него их бутылки были страшней гранат – он, как спортсмен, держал форму для выступлений. Гости смертельно обиделись:
– Зря он отказывается выпить с народом!
Впрочем, в гостинице «Москва» номера для народа не бронировались. Скорей всего, это были слуги народа, те, что, как в песне: «вышли мы все из народа», но так и не вернулись...
И все же природа оказалась сильней самого Главлита. Время неумолимо выпячивает наши национальные черты. Конечно же, Райкин проявил безумную для артиста смелость, сбросив маски, когда ему уже стукнуло пятьдесят. И, естественно, чем больше он старел, тем меньше оставлял сомнений своим бесчисленным болельщикам: тот, на кого мы молимся, – еврей. Уже бессмысленно, да и неприлично стало скрывать его отчество – Исаакович – в печати, уже пошли слухи-сплетни, нас стали спрашивать: «Правда ли, что Райкин нафаршировал свою тещу бриллиантами и переправил в Израиль?» Но билетики на Райкина по-прежнему рвали из рук. И слухи-сплетни, и дурацкие вопросы – все говорило о том, что популярность Райкина только растет. В конце концов, русскому человеку оказалось «без разницы»: Иванович или Исаакович – лишь бы почище уделывал Сергеичей, Ильичей, Кузьмичей... Антисемитам оставалось лишь утираться, властям – присваивать артисту звания, навешивать лауреатские медали к юбилеям – Золотую Звезду, такую же, как себе. Рыцарь с поднятым забралом победил. Хотя, может быть, слишком поздно: спины товарищей ждановых, сусловых, ильичевых, толстиковых заслоняли от нас лицо артиста в его лучшие годы. Это трагедия не только его, но и нашей жизни. У нас не будет другого Райкина. У Кости – своя дорога и даже свой театр. И еврейский театр в России появился. Евреев стало меньше – театров больше. Поют, танцуют, играют на двух еврейских языках.
И все же, кто был на райкинских спектаклях среди райкинской публики, вспомнит совсем другое. Для меня, например, он – как еврей-скрипач на русской свадьбе. Только свадьба пошире, и скрипка куда слышней.

И, странная вещь, пьяницы протрезвели, присмирели хулиганы – русский смотрит на еврея, и ему не хочется быть антисемитом, а хочется еще и еще раз на этого еврея хоть краем глаза взглянуть.

СНАЧАЛА В ГАЗЕТЕ, ПОТОМ В АНЕКДОТЕ





«Государственная дума Российской Федерации практически единогласно приняла в первом чтении закон о запрете пропаганды гомосексуализма. Журналист Павел Шеремет считает, что в навязчивой борьбе с геями есть что-то нездоровое и подозрительное». Из СМИ

 «Один депутат говорит другому:
- Слышь, у меня две новости: одна хорошая, а другая плохая.
- Ну, давай сначала плохую.
- Мы столько времени с тобой проводим в Думе, что наши жены подружились и стали лесбиянками.
- А хорошая?
- Ты мне нравишься…»

 Давным-давно Думы в России не было, но были другие представительские органы.
Историческая справка: в позапрошлом веке жил в Российской Империи утонченный друг Гете и либерал граф Сергей Семенович Уваров. Сам он в православие не верил, а самодержавие презирал — но создал безоговорочную концепцию существования для черни: "Православие, самодержавие, народность".  С 1818 по 1855 год Уваров возглавлял Петербургскую академию наук и был настолько откровенен в своих действиях, что назначил ее вице-президентом своего открытого любовника князя Дондукова-Корсакова, о чем и написанная в 1835 году знаменитая эпиграмма Пушкина:
В Академии наук
Заседает князь Дундук.
Говорят, не подобает
Дундуку такая честь;
Почему ж он заседает?
Потому что жопа есть.

 Кстати, в связи с обвинениями Дины Рубиной в употреблении не нормативной лексики, в России нужно бы и Пушкина  Александра запретить. Очень уж любил "солнце русской поэзии" матерно выражаться, особенно в письмах.

ЕСЛИ БЫ....



 Никогда не был премьером, даже в своем собственном семействе. Как там у Исаака Бабеля сказано о тех, кто умел скандалить на бумаге и молчать на людях. И все же... Читаю: "Эта гонка направлена не только против нас, она также является угрозой для всего мира, – заявил израильский премьер. – Мы настаиваем на своих требованиях, которые должно поддержать международное сообщество. Во-первых, необходимо приостановить процесс обогащения, во-вторых - удалить весь обогащенный материал и в -третьих - закрыть нелегальный ядерный центр в Куме".
"Мы верим в то, сегодня, в свете новых достижений Ирана в этой области, крайне важно ужесточить экономические санкции, а также продемонстрировать Ирану реальную военную мощь", – цитирует слова Нетаниягу пресс-служба главы правительства".

Нынче, по приказу Белого Дома, агрессивных слов не слышно. Либералы Вашингтона убеждены, что можно уговорить людоедов перейти на салат, но мне и раньше казалось, что Израиль зря уж так озабочен ядерными потугами Ирана.. У нынешних потомков Дария и Ксеркса  Израиль - ширма подлинных намерений.

 Если бы я был премьером, я бы тут же забыл о чертовом Иране и проклятой ядерной бомбе, а вспомнил о том, что главная цель, главный враг  персов - сунниты ислама, а Израиль нужен Тегерану для отвода глаз. Повторю: главная цель шиитов, славный враг - сунниты. Еврейское государство своей активностью невольно подыгрывает Тегерану, переводит стрелку арабского мира на себя. Нет, пора перестать жить по инерции и быть марионеткой такого "доброжелателя", как Обама. Сегодня Ближний Восток занят кровавым разборками, далекими от Израиля. Бряцать в этот момент оружием - не только глупо, но преступно. Выступать "третьим лишним" в этой разборке опасно точно так же, как забираться в горящий дом с канистрой, полной бензина. Пусть саудиты  или турки бомбят ядерный центр в Куме. Почему Израиль должен отдуваться за тех, кто сегодня  устроил кровавую кашу в Сирии. Нам хватает своих проблем на территориях и Газе. Был бы я премьером, давно бы понял, что "арабскую весну" легко превратить в "ядерную зиму", если идти на поводу к Белого дома Обамы, которому глубоко плевать - существует на земле этот Ближний Восток, включая Израиль, или нет.

ОСВОБОЖДЕНИЕ СОЖЖЕННЫХ


  

 Статья эта написана 8 лет  назад, но я бы подписался под ней и сегодня. Ничего не меняется в этом "лучшем" из миров. Совсем недавно президент Израиля поблагодарил Россию за "черту оседлости". Хорошо, хоть не за погромы в этой черте.

Потомки Иакова так измучены людской несправедливостью, жестокостью и наветами, что готовы приветствовать любое видимое проявление солидарности. Подчеркну «видимое», а именно таковым  мне и кажется  акция ООН, связанная с «шестидесятилетием освобождения Освенцима».
 Прежде всего, никакого «освобождения» не было, никто и не думал спасать несчастных евреев в лагере смерти, а просто на пути своего движения Советские войска наткнулись на гигантский могильник, именуемый лагерями Освенцим и Биркенау.
 Сам этот тезис об «освобождении» не просто лжив, но лжив глумливо, и святотатственно, потому что союзники совершенно спокойно дали Гитлеру выиграть свою войну против евреев Европы и отправить на тот свет практически все еврейство Старого света. Кощунственны все эти разговоры об освобождении, спасении и тому подобном. Покаяние – вот что требуется, а не очередная медалька на грудь за мнимую доблесть.
 Мало того, разговоры об «освобождении» льют воду на ржавую мельницу юдофобов, убежденных и сегодня, что Гитлер, прежде всего, воевал со злокозненными евреями.
 Так стоило ли Израилю так бурно реагировать на нынешнюю компанию ООН, призванную лишь прикрыть в какой-то мере явный юдофобский душок, исходящий от этой организации, на протяжении всей своей истории  ретиво искупающей «вину» за голосование 1947 года, обеспечившего легитимность Еврейскому государству?
 С чего бы это вдруг организации, все эти годы упрямо пляшущей под  дудку антисемитов, начать расшаркиваться перед евреями.
 Кофи Анану, судя по всему, надоели справедливые обвинения в юдофобии и потворству террору, положение его во главе ООН стало настолько шатким, что дал хитрый старик согласие устроить что-то, вроде шоу, призванного обелить его лично в глазах цивилизованной части человечества.
  Но это, опять же, проблемы самой ООН и ее главы, но причем здесь Израиль, его министр иностранных дел, помчавшийся отметиться  на этом, насквозь фальшивом шоу. Тем более что никто и не думает заподозрить  ООН в инициативе такого собрания. Ведущие мировые СМИ указывают, что «проведению церемонии предшествовали продолжительные дипломатические усилия, увенчавшиеся решением, которое поддержали 156 государств – членов ООН. Генеральному секретарю ООН Кофи Анану просьбу о проведении церемонии подали Израиль, США, Россия, Австралия, Канада, Новая Зеландия и Голландия – от имени Европейского союза». И понятно, самому генсеку НАТО такое и в голову не могло прийти.
 Говорят, что подобное мероприятие необходимо, хотя бы потому, что  на одну объективную работу о Холокосте приходится несколько дюжин статей, утверждающих, что никакой Катастрофы евреев Европы и в помине не было, и в связи с этим любое напоминание народам мира о трагедии ХХ века своевременно и необходимо.
Напоминание, но кому? У нынешних неонацистов «зеленых и коричневых» только появится очередной повод заявить, что ООН продалась еврейскому капиталу (вспомним, кто отмечен первым в списке инициаторов церемонии), а значит и спектакль вокруг освобождения Холокоста проплачен, как теперь говорят, сионистами.
 Убежден, борьба с юдофобией, как тяжким психическим заболеванием, способным поражать целые страны и народы, невозможна в идеологической плоскости «правильного воспитания».
  В связи с этим два урока Холокоста считаю самыми основными. Во-первых, «двуногие без перьев» увидели себя в окровавленном зеркале и убедились, что способны на любое, самое чудовищное преступление. Во-вторых, жертвы произвола, насилия, жестокости могут надеяться только на себя, на свою силу, на свою решимость злу противостоять.
 Если первый вывод до сих пор не осознан в должной мере, по причине гордыни и амбиций рода человеческого, то второй, казалось, усвоен, благодаря созданию государства Израиль.
 Увы, только «казалось», хотя бы потому, что Еврейское государство в ходе своей короткой истории только и делает, что смертельно боится одержать настоящую победу над врагами. При этом готово поверить, что соседи арабы не стремятся всеми силами к новому геноциду ненавистного племени, а всего лишь борются за  возвращение своих земель и пресловутые «свободу, равенство и братство».
 Израильтянам, как и  евреям Европы первой половины ХХ века, страшно подумать, что «зеленая» угроза также тотальна, как и «коричневая», что любой фашизм можно лишь истребить, одержав над ним решающую победу.  Убедить же его переродиться, отступить, раскаяться - невозможно.
Почему оживились юдофобы всего мира? Да просто потому, что с подачи исламского неонацизма стали вновь актуальны лозунги очередного и кардинального решения «еврейского вопроса».
Именно фанатиками ислама взят на вооружение  тезис гитлеровского нацизма, согласно которому нет борьбы за мировое господство, а есть борьба «хороших» арийцев против «плохих» евреев, стремящихся мир поработить в угоду своим интересам. Что-то новое придумать интеллект арабской нации, конечно же, не смог, но в этом и не было нужды. Мир охотно и даже радостно поверил  старому, расистскому бреду.
 Горючее любой пропаганды – деньги. С этим у исламистов все в порядке. Мир ныне пропитан запахом нефти, а потому и рост юдофобии неизбежен. Израиль же, как и прежде, слишком уж занят мониторингом юдофобских акций по всему миру (в этом несомненно есть неистребимый привкус мазохизма), и не хочет признать, что сам подвергается упрямым, настойчивым и кровавым атакам исламского фашизма.
 Антисемитизм, повторю, - проблема  стран и народов, зараженных эпидемией человеконенавистничества. История гитлеровского нацизма уже показала, чем  кончаются такие  эпидемии.
 Перестанем считать еврейские могилы, разрушенные где-то в Петербурге, синагоги, подожженные в Париже, вылазки юдофобов по всему миру. Бесполезное это занятие. Нам бы, Израилю, справится со  своими проблемами, стать государством, готовым спасти своих собственных евреев, граждан своей страны.
Самообман во внешней политике идет рука об руку с хроническим недугом в политике внутренней, предательская, гибельная, по сути своей, юдофобская страсть к ассимиляторству исподволь подтачивает основы Еврейского государства
Жертвы террора на улицах Иерусалима, и всей страны, города и поселки Еврейского государства, на которые падают ракеты неонацистов, вконец растленное ненавистью и нашим же попустительством, арабское образование по соседству – вот наша проблема. 
 Воевать со всем остальным злом в мире также бессмысленно, как проклинать в очередной раз средневековую инквизицию, осуждать Фердинанда и Изабеллу за изгнание евреев из Испании или Лютера за яростную юдофобию.
 Вся энергия уходит в результате в «пар». Ну, плохие они - все эти антисемиты, буки-бяки: от Цицерона до нынешних мракобесов из российской Думы. Дальше что? Зловещий мониторинг проявлений мирового зла только отвлекает народ Израиля от тех проблем, которые он в силах решить, но упрямо решать не желает, забыв о главном, на мой взгляд, лозунге сионизма: «НИКОГДА БОЛЬШЕ». Никогда больше на планете нашей не должны возникнуть новые Аушвицы, никогда больше народ еврейский, вопреки желаниям юдофобов всего мира, не должен стать массовой жертвой геноцида.  

 Израиль, вооруженный мощной армией, способен справиться с этой задачей. В противном случае, зачем мы все здесь, на Земле предков? Зачем стали  жертвой мирового зла узники Аушвица? А именно им, в первую очередь, Еврейское государство и обязано своим возникновениям. Вот об этом нам бы нужно помнить, накрепко соединив прошлое с настоящим, а остальной мир пусть остается наедине со своей совестью и Богом. Он не нуждается ни в нашем воспитании, ни в наших подсказках как ему жить дальше.

АНДРЕЙ ТАРКОВСКИЙ И КУЛЬТ НИЩЕТЫ



 Потомков Иакова издавна упрекают в корыстолюбии, маниакальном пристрастии к злату, в каком-то особом эгоизме и забвении духовных ценностей.
Удивительно, что даже умные, талантливые русские люди постоянно впадают в некий «религиозный шовинизм», безжалостно отрывая тело человека от его души.
 Читаю в книге Н. Болдырева «Жертвоприношение Андрея Тарковского»: «Для Тарковского это жертвенно-молитвенное служение «тайна в себе» связано, прежде всего, с православием и с Востоком в противовес западному эгоцентризму и прагматизму». Болдырев подкрепляет сказанное словами самого режиссера: « Скажем, что такое шедевр, созданный на Западе? Даже во времена Ренессанса? Это всегда вопль человеческой души, который выражает тысячи претензий: посмотрите, как я страдаю, посмотрите, как я несчастлив, просмотрите, как я счастлив, посмотрите, как я люблю, какие негодяи меня окружают, посмотрите, как я борюсь со злом… То есть – я, я, я, я.  Это самое отвратительное, что для меня может быть. Претенциозность ужасная, желание утвердиться, доказать. Центром мира сделать самого себя. В противовес этому есть другой мир – поэтический, который я связываю с Востоком, с восточной культурой».
 Позволил себе такую длинную цитату, потому, что и согласен с Тарковским и не могу понять его географические, религиозные пристрастия. Сам же Андрей Арсеньевич ставил необычайно высоко прозу Пруста и Кафки за отказ от своего Я. Что это? Скрытый Восток, еврейство этих авторов. Не думаю, вижу за всем этим обычное желание упростить себе задачу «поиска смыслов», желание уйти от сложной гаммы красок на полотне к простоте и наглядности графики.
 Здесь и опасность указанного шовинизма: пусть мы бедны, несчастны, история наша - бесконечная полоса страшных травм, но как полон духовности наш мир, как прекрасна вера наша! Они там, на Западе, – черти, эгоисты и прагматики, а мы - сущие ангелы. Вот это опасно.
 Впрочем, сам Тарковский себя опровергает в ситуации экстремальной, на грани между жизнью и смертью. Вот что он пишет в «Мартирологе»: « «Сколько у нас ошибочных, предвзятых мнений о людях (о французах, неграх, да и об отдельных индивидах). Кто к нам относится лучше, чем французы?  Дали нам гражданство, квартиру, комитет собирает деньги  и все оплачивает, в том числе пребыван6ие в клинике. Там работает темнокожая медсестра, так она просто ангел; всегда улыбчива, готова к услуге, внимательна и любяща».
 «Прагматичное» общество, сумевшее выработать подобную систему на голову выше «духовного» с его жестокостью, равнодушием и грязью. Все, описанные Тарковским, достоинства темнокожей медсестры входят в понятие профессии. Улыбка, ласка, забота - те же лекарства. Высокий талант и профессионал кинематографа Андрей Тарковский попал в мир профессионалов и был удивлен этим обстоятельством.
 Русский талант, часто от зависти, от безнадежной нищеты быта, любит корить Запад за корыстолюбие, прагматизм, за мнимый поединок между телом и душой, когда победителем всегда оказывается тело. На самом деле Запад всегда умел превращать духовность в материю, а материю в дух, тем самым сохраняя лучшее в человеческой цивилизации, дух там имел и имеет цену. В то время, как Восток постоянно утрачивал накопленное, не умел его ценить и беречь.
 Как же мудр иудаизм, не принимающий аскезу и мучительство, не отрывающий душу человека от тела, понимая, что легко под прикрытием  высокой духовности, плодить нищету и бесправие, а следом неизбежное: зависть, ненависть, насилие. 

ЗАЩИТА ШЕНДЕРОВИЧА

 

 Путин и в самом деле уж никак не Гитлер и нацист. Беда, что в его окружении полно черносотенцев, плюс народная поддержка. Вот и получается: с одной стороны договор об открытом небе между Израилем и Россией, а с другой - омерзительная юдофобская и анти западная пропаганда на телевидении. В любом случае, затравленный Шендерович начинает все яснее понимать, что он в России, прежде всего, еврей, "жид пархатый", а уж потом писатель, либерал, оппозиционер и демократ.

ВИКТОР ШЕНДЕРОВИЧ

На краю

17 февраля 2014, 12:44
Буквально пару дней назад, описывая государственное скольжение главы ВГТРК (с вершин профессиональной репутации — к помойке с грязным бельем), я риторически поинтересовался: что дальше?

Ответ последовал незамедлительно, в воскресной программе Дмитрия Киселева на канале «Россия1»: борьба с инородцами, раскрытие еврейских псевдонимов!

Это — 1949 год по старому календарю, встречайте.

Два нравственных табу были преодолены государством почти разом.
Два шага в ад Россия сделала за одну рабочую неделю. И все это время здешняя общественность, во впечатляющем диапазоне от Навки до Латыниной, делала мне вселенскую смазь, приговаривая, что Путин не Гитлер…

Ну, не Гитлер, кто бы спорил.
И не Сталин. И не пожизненный угандийский фюрер Иди Амин, и много еще кто НЕ. Никто и ничто не повторяется буквально, но есть типологические ряды, в том числе авторитарные.

Тяга к большому стилю, популистской демагогии, бранзулеткам и пиару на всем, что движется — это типология!
Типология — непотизм, подавление инакомыслия, презрение к закону и безотказная охота на рабиновичей в видах возбуждения электората, мало склонного к труду и обороне, но всегда готового к погрому.

Во всем этом мы отличаемся от Германии — только степенью организованности, а от Уганды — среднегодовой температурой.
Ну и масштабами бедствия, но это дело наживное.

Можно, конечно, утешаться тем, что в холодильнике у Путина не лежит голова Навального, а РЭУ не готовят списки жильцов с неправильными фамилиями для депортации, — и на этом основании твердо считать Россию демократической страной.
Можно как мантру повторять, что Путин — не Гитлер и не Сталин и, радуясь собственному подлогу, громить оппонента, который этого и не утверждал.

Но Путин у власти пятнадцатый год, он давно уже равен самому себе, и сделанного под его именем вполне достаточно, чтобы понимать, что будет дальше.
Желающие прятать голову в песок — велкам, желающим поучаствовать в его новых разводках и распилах — творческих успехов!

Остальным предлагаю все-таки открыть глаза и отдать себе отчет в том, на каком краю мы стоим.

ИТЕЛЛА МАСТБАУМ И ПРЕКРАСНОЕ ОДИНОЧЕСТВО






Ошибся, двинувшись по легкому пути. В духе Андерсена сочинил сказку о ворчливом зонтике. Дождевой этот зонтик заставили раскрыться при солнце, напрячь все свои усталые «жилы», натянуть без нужды старую непромокаемую ткань. Зонтик ворчит, жалуется на несправедливость судьбы, но девочка под зонтом жалобы слышит. Они живет в своем, задумчивом  мире, почти во сне…. Картина – сон, реальность сдвинута птицей, ступающей след в след за девочкой.
 Ошибся, конечно, как просто уйти в деталь, пусть и красивую и не увидеть за ней главного.
Одна Мельница.
Одно Дерево.
Одна Птица.
Одна Девочка.
И одно Солнце из-за туч.
Чистоту обширной лужи не морщат струи дождя. Прошел дождь, а существо девочки все еще под зонтом. Она одинока и задумчива, а потому не видит, не ощущает тихое озеро под ногами…
 За девочкой бесшумно шагает птица. Она  бесплотна,  лишена агрессии и внимания к тому, что происходит вокруг…. Ее интересует только одинокое существо под ненужным зонтиком.
 - Что за странное создание? – думает птица. – Может быть оно из пернатых, только бескрылых пернатых.
 Отрыв от Земли – древняя, иудейская тема. Ты слеплен из глины, из праха, но душу вдохнули в тебя, чтобы смог ты оторваться от своей же плоти. Столько несправедливости, крови и грязи на тверди. Может быть, в небе, в облаках, в Космосе, ближе к Богу, к звездам и свободе призвание твое…. Сама молитва: «В будущем году в Иерусалиме», сама мечта об этом, повторяемая несчетно две тысячи лет изгнания, - полет, хотя бы потому, что иной мечта быть не может…. Птица – это девочка, а девочка – это птица.
 Само преодоление силы тяжести – решимость на одиночество. Одинок отважный Икар, одиноки герои Шагала…. Сидел как-то  за одним столом с известным летчиком. Он выпил лишку, был разговорчив и откровенен.
 - Что в небе, что? – сам себя спрашивал он. – В небе – прекрасное одиночество. Вот что!
 Раскрытый зонтик без необходимости нужен художнику и для подъема вверх, и для ритма. Он так похож на шляпу бескрылого существа. Зонтик –  нота «до», а шляпа – «ре»…. У талантливой живописи своя мелодия, своя октава: до – ре – ми…. Где это «ми»? Наверно в бесплотном шаге девочки-существа, таком невесомом, что даже на воде не оставляет этот шаг следов.
 Но только такое движение годится для неожиданного разбега, для подъема в высоту, для преодоления силы тяжести. Сколько весит существо на картине? Совсем немного. Одежда  девочки весит больше.
 За птицей есть следы, за человеком – нет.
 Богатые волосы в темной сетке. Волосы – единственный достаток существа, совсем некрасивого и в некрасивости этой лишенного признаков пола. Кофта навыпуск – не признак, как и юбка до пят, закрывающая ноги…. Наверно, совсем тощие, некрасивые ноги. Может быть,  похожие на птичьи лапки.
 Но как часто красота, в наивной относительности своей, мешает увидеть необходимое, как часто четкость пола не дает возможности вглядеться в сущность человека. Какая там душа у прекрасных мраморных статуй обнаженных дев, где душа атлетов на постаменте?
 Как тут не вспомнить, увы, затертые до неприличия гениальные строчки Николая Заболоцкого:
 А если это так, то что есть красота
 И почему ее обожествляют люди?
 Сосуд она, в котором пустота
 Или огонь, мерцающий в сосуде?
 В этих строчках русского поэта суть поединка иудаизма с язычеством, восставшего против культа внешней красоты в отчаянной надежде на красоту внутреннюю.
 Существо на картине Ителлы Мастбаум красиво в особой системе координат. Некрасивая девочка – прекрасна. Как прекрасно одиночество в небе, в вере…. Как завораживающе прекрасна обреченность на одиночество.

ОТКРОВЕНИЯ ИОСИФА КОБЗОНА





Прозвучал сигнал и евреи России, как это было всегда, разбежались по разные стороны. Люди чести и совести в одну сторону, прочие – в другую. Иосиф Кобзон оказался там, где он и должен быть.
"Комсомольская правда" знакомит читателей с мнением народного артиста и первого зампреда комитета Госдумы по культуре Йосифа Кобзона, которого, по собственному признанию ("Пусть это не покажется нескромным") Российский еврейский конгресс и Федерация еврейских общин России считают евреем номер один, а посол Израиля в России Дорит Голендер - самым выдающимся евреем России. "СМЕРШ, который уничтожал фашистских главарей, лидеров, предателей, шпионов и так далее - это организация, сравнимая с СС?!" – возмущается он – "СМЕРШ не пропагандировал национальную рознь. Он спасал из концентрационных лагерей всех, кто там был, представителей всех наций, всех народов". Юдофобские высказывание Ульяны Скойбеды, по-видимому, возмущает Йосифа Кобзона меньше. Он не видит причин ни увольнять ее, ни отдавать под суд. "Это ваш коллектив", - говорит он собеседнику из "Комсомолки", - "и вам не нужно ни перед кем по этому поводу объясняться". Газете он рекомендует побольше рассказывать об эпохе ренессанса, переживаемой евреями в России. "Такого отношения к евреям и такой духовной жизни еще не было. Не было такого количества синагог, таких мероприятий... И мы должны благодарить ситуацию, народ России за такое отношение к себе. А если мы еще начинаем в этой ситуации высказывать свое негативное отношение к Победе, это кощунственно. Евреи должны сказать спасибо и стране, и системе за то, что сегодня они ходят в хедер, что они сегодня поют еврейские песни, что они сегодня спокойно просто ходят. "Скажите спасибо и успокойтесь", - говорит Кобзон, обращаясь к евреям. – "Не злите народ, не разжигайте искусственно антисемитизм. Вы сами разжигаете его. Зачем вы это делаете?"
Долгие годы он был придворным певцом и на этой ниве сколотил солидное состояние. Настолько солидное, что  Иосифу Давидовичу давно  закрыли въезд в США.   У Кобзона и горстки  оставшихся евреев в России свой ренессанс. Они могут даже спокойно ходить по улице. Точнее, ездить в бронированных «Мерседесах» под охраной. Может быть, шутит Кобзон, издевается над корреспондентом «Комсомолки». Не думаю, просто этот человек давно живет в своем мире, далеком от реальности. Он живет так, как ему удобно и спокойно жить. И главное – прибыльно. Прошлогодний кандал с нацисткой из « Комсомолки» все расставил по своим местам. Порядочные люди не подают руки черносотенцам, прочие и сегодня готовы создать  Антисионистский Комитет Советской Общественности, во главе с Иосифом Кобзоном.

УЦЕНЕННЫЙ ТОВАР





Купил альбом в книжном магазине при больнице «Вольфсон». На суперобложке этого англоязычного издания значилось, что стоит оно 25 фунтов стерлингов, но продается вот уже шесть лет, а потому в израильской торговой точке идет за 60 шекелей штука.
 Перелистал альбом: фантастической красоты живопись, первоклассная печать, умный, короткий комментарий. Купил, не раздумывая. Думать стал потом, вглядываясь в копии полотен, часто мне незнакомых.


 Диего Веласкес «Продавец воды». Оборванное внезапной мыслью движение. О чем может думать этот старик в рваной размахайке, протягивающий юноше бокал с водой? Он беден, но какая выправка, сколько достоинства во всем облике. Он вынужден, этот старик, продавать воду, самый дешевый и самый необходимый товар, потому что всю свою жизнь соблюдал законы чести. Честному человеку в старости остается только одно: продавать воду: товар, без которого невозможна жизнь, но который ничего не стоит.
 Не знаю, не могу знать, о чем задумался человек на полотне Веласкеса, но вижу, что за ним жизнь непростая, может быть, полная побед и поражений, морских странствий, потерянных, несметных богатств и разбитых надежд.
 «Продавец воды» был написан в 1623 году. Величие Испанской империи уходит в прошлое. И этот уход написан на лице старика, обычного продавца воды, кристально чистой воды Гвадалквивира, Тахо или Эбро. Золото превратилось в прах. Осталась, как всегда, одна вода.
 Невеселое, грустное полотно….Может быть перед нами пришедший в себя, очнувшийся, ставший нормальным Дон Кихот Ламанчский. Он отставил свое копье и возит на Росинанте кувшины с водой. Рыцарь печального образа больше не верит, что оскорбленные ждут отмщенья и несправедливости можно исправить…. 
 Впрочем, большой художник никогда не идет на поводу у сюжета. Старик ведет себя совсем не так, как должен вести себя торговец; и даже покупатель будто не испытывает жажду, а просто вынужден протянуть  руку и положить пальцы на ножку бокала.
 Все в этой жизни полно скрытого значения и величия, любой пустяк достоин внимания, будто говорит себе самому и зрителю художник. Вернее всего, нет на земле ничего малозначимого, не достойного взгляда живописца.
 Продавец и покупатель видны хорошо, но за ними тень лица третьего. Может быть, это тот же старик – продавец, только написанный не в профиль, в анфас. Та же прическа, те же борода и усы, те же скорбно поджатые губы.
 Тень продавца воды, его душа, его двойник – не важно это. Но всякий, так называемый, реализм становится подлинным искусством только тогда, когда мастер борется с ним, исподволь, нарушая правила игры, ненавязчиво разрушает, предлагая свою, только свою, трактовку мироздания.
 Плохой художник обязательно воспользуется сопоставлением чистой юности и порочной старости. Веласкес – гений. Мальчишка на его полотне также задумчив, как старик, а лицо его одутловато и совсем некрасиво.
 Но вся эта «литература» ничто без живописи: без грубой глины кувшинов и хрустальной чистоты бокала с водой, без яркого, белого пятна плотной рубашки старика и цветового «аккорда» воротника рубашки мальчика. Ничто без особой любви к вещам, сотворенным человеком и без разительного сходства человеческой плоти с тем, что способен создавать он сам – человек.
 Настоящий художник вовсе не обязан быть мыслителем, философом, но  когда ему доступны тайны совмещения красок – и все остальное неизбежно становится точным, значимым, наполненным смыслом.
 Эпоха Ренессанса уходила, точно также как уходило величие Испании. Фон полотна Веласкеса – не окно в мир, а черная бездна бесконечности Вселенной. Исчезла наивная и трогательная простота отношения к бытию, когда человек, полный радости и восторгов постижения, открывал  красоты и величие Земной природы. Настало время поднять глаза к пугающему, непостижимому космосу звезд.
 Вода, особенно в то, не загаженное техническим прогрессом время, стоила недорого, потому и старик на полотне Веласкеса беден. Самое необходимое человеку всегда, как будто, ничего не стоит, как и этот большой, уцененный до смехотворной цены альбом (400 страниц цветной печати), купленный мной по случаю в книжном магазине при больнице «Вольфсон».



 Вот еще одна картина из этого альбома: полотно Антонелло да Мессина «Св. Иероним в келье». Это один из переводов названия полотна, но какой же на нем изображен святой, если на всем живописном пространстве нет ни одного намека на христианство, если не считать тени тонконого льва на заднем плане картины.
 Прежде Иеронима изображали в пустыне, где он и вел свою деятельность, в дружной компании с самыми кровожадными животными. Выходит, лев на полотне всего лишь дань прежней традиции и поклон отцам церкви.
 На самом деле перед зрителем ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ, человек из ушедшей, может быть навсегда, эпохи книжной культуры.
 Мессина написал своего героя в светлые годы раннего Ренессанса,  когда казалось, что гармония и благоденствие на земле достижимы, стоит только стать на путь гуманизма и знаний.
 «Я с детства не любил овал. Я с детства угол рисовал», - признавался поэт Павел Коган, рожденный в годы сплошных, колючих и жестоких углов – клиньев, раздирающих плоть и душу человека. Мессина работал в годы «овалов», сфер. Его ЧЕЛОВЕК ЧИТАЮЩИЙ заключен в такую сферу, органично помещенную в мир природы и некий замок, исполненный с тем же талантом архитектора, что и Божий мир за окнами замка.
 Гармония яйца, загадки недр Земли, тайны атома….
 Какая же это келья? Святилище, алтарь, специальная выгородка, чтобы подчеркнуть особое значение кабинета ученого. Вход в замок нельзя назвать воротами или дверью. Это богатая рама. Вход широк, как только может быть широка сцена в театре. Вход открыт солнцу и свету, необходимому для чтения
 Чистота и разум. Лицо ЧЕЛОВЕКА ЧИТАЮЩЕГО наполнено вниманием покоя. Он существует в мире, где нет страха, настороженности, спешки, нет погони за мнимыми ценностями.
 Художник полон глубочайшего почтения перед сокровищницей знаний Иеронима. Герой картины  даже туфли свои оставляет на узорчатых плитках пола, перед тремя ступенями лесенки, перед подъемом на сцену. Здесь же полотенце, как знак чистоты рук. Только такими руками можно прикасаться к листам книги.
 Печатные издания появились совсем недавно. Цена их была необыкновенно высока. ( Иоганн Гуттенберг напечатал первую свою книгу в 1454 году). Значит, перед нами настоящая сокровищница. Всего лишь два десятка томов в библиотеке Иеронима, но каждый из них стоит целое состояние. Возможно, не все издания набраны в типографии, но ручная работа только поднимала цену книги.
 Итак, в центре сфер КНИГА. Вернее всего – Библия. Атом, способный путем неограниченного деления наполнить энергией знаний весь мир. Сферы, вокруг КНИГИ, как перед сценой, где разыгрывается торжественное действо, заселены: - райские птицы на пороге, равнодушный кот на приступке, отмеченный выше странный хищник из пустыни и птицы за окном сказочного замка.
 Одиночество. Птицы и животные не смогут нарушить покой ЧИТАЮЩЕГО ЧЕЛОВЕКА. Он свят и несокрушим покой этот. Звучащая тишина заполняет все пространство картины.
 Неподвижен кот, застыл лев и домашние птицы, беззвучен полет крылатых птиц далеко в небе. Вооружившись лупой, обнаружил далеко, за стенами замка, реку, лодку и гребцов, но все это почти на горизонте, и далеки светлые строения города на берегу реки….
 Этот мир, у горизонта, не может быть шумным и агрессивным, он не способен приблизиться к сферам, где царит интеллект, знания человека.
 Осторожно, чтобы не потревожить сказочных птиц, переступаю порог картины Антонелло да Массина. Три шага – и перед  ступенями лесенки снимаю свои кроссовки, поднимаюсь наверх. Путь преграждают тяжелые складки бордового одеяния ЧЕЛОВЕКА ЧИТАЮЩЕГО. Я остаюсь на ступенях. Я жду, что Иероним заметит гостя, но он так увлечен книгой.
 Мне остается только одно, спуститься вниз, подойти к кошке на приступке «сцены» и провести ладонью по ее шерсти, от ушей до дрогнувшего хвоста…
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..