вторник, 3 июня 2014 г.

ПРОСНИСЬ ЖЕ, ГОСПОДИ!



К войне в Украине.

Проснись же, Господи, проснись.
Пока ты спишь проклятый дьявол.
В крови и лжи нас жить заставил.
Проснись же, Господи, проснись.
Мы по велению небес
Размножились, нас стало много.
Но где ты сам? Не видно Бога.
Толпою верховодит бес.
Проснись же, Господи, проснись!
Напомни всем Твои законы…
Что?! Ты не спишь…. С вершины трона

Ты смотришь равнодушно вниз.

ЕВРЕИ СНОВА БЕГУТ ИЗ РОССИИ


Евреи пытаются эмигрировать из нетолерантной путинской России

Количество просмотров2823
Печать
стандартный большой очень большой
В связи с воцарившейся в РФ атмосферой нетолерантности и преследования инакомыслящих, многие представители "креативного класса" в Москве готовятся к эмиграции. Причем, немалая часть из них – в Израиль. Это следует из статьи бывшей российской оппозиционерки и ЛГБТ-активистки Маши Гессен в The New York Times.


Эмигрантка в США, побывавшая в российской столице, утверждает, что посольство Израиля в Москве впервые за многие годы испытывает наплыв желающих совершить алию. "Новое разговорное выражение появилось в Москве: "Какой у тебя месяц?" – спрашивают друг друга люди. Они имеют в виду месяц, на который у тебя назначено собеседование в израильском посольстве для получения первичных иммиграционных документов", - утверждает автор.

"Ближайший срок для новой записи, как говорят, приходятся на ноябрь, - продолжает Гессен, - но большинству моих друзей уже назначено на август или сентябрь. Испытанием становится даже сам процесс записи: телефонные линии посольства так загружены, что дозваниваться до нужного отдела приходится часами. Судя по недавно обнародованным снимкам, тайком сделанным в посольстве, тамошнее столпотворение напоминает сцены из 1990-91 г.г., на которые пришелся пик исхода советского еврейства".

Статистических подтверждений всплеска репатриации из РФ в целом и из Москвы в частности пока не обнародовано. В своей статье Гессен утверждает, что примеру евреев следуют и другие москвичи, которые всеми правдами и неправдами стремятся уехать из России – в страны дальнего и ближнего зарубежья.

КОЛОДЕЦ рассказ


     Колодец "Антилиус" сегодня

Они не понимают, как здесь хорошо, думал Зеев, и все-таки они заботливы. Два одеяла из верблюжьей шерсти и кувшин с водой – вот и все, что мне нужно.
Одеяла утром он сразу отправлял наверх. Они мешали работе. Час начала трудов своих Зеев угадывал безошибочно. Он просыпался, открывал глаза и несколько минут наблюдал, как огромные звезды над его головой меркли, растворялись в свете неба. В тот момент, когда исчезала самая большая звезда, он складывал одеяла, садился на них и съедал ломоть хлеба с куском пресной брынзы. Глоток воды – и Зеев был готов к работе.
– Поднимай! – кричал он невидимому помощнику там, наверху. Иногда ему приходилось кричать несколько раз, прежде чем корзина с одеялами начинала медленно уходить в посветлевшее небо над головой.
Ворот скрипел нещадно. Раньше он не мог привыкнуть к этому скрипу, нервничал каждый раз и кричал вслед корзине, чтобы ворот наконец смазали. Но со временем Зеев вспомнил, как скрипел ворот колодца в местечке, где он родился, и скрип перестал терзать обнаженные нервы, а может, и сами нервы закалились и перестали реагировать на внешние раздражители любого толка.
Он, например, бросил читать записки жены, полные ворчливого раздражения и странных желаний. Фрида писала по-русски с чудовищными ошибками, и это казалось Зееву не меньшим проступком, чем само содержание писем. Записки приносил ему напарник. Помощники регулярно менялись. Редко кто выдерживал два дня подряд этой проклятой, как они говорили, работы на дне колодца.
В письмах жены было, по обыкновению, категорическое требование подняться на поверхность. Она заклинала его детьми, сообщала о бедственном положении семейства и грозила уходом.
Поначалу люди наверху писали о том же, сообщая, что воды в колодце нет и не будет, что все сроки работ вышли, а наверху уже недостает хлеба, и бедуины отказываются привозить воду. Потом такие требования становились все реже. Наверх уходили корзины, полные земли и камней, и его молчаливое упрямство заразило колонию.
– Держись, – написал ему однажды один из стариков. – Мы сходим с ума вместе с тобой.
Пинхас спустился по веревочной лестнице. Корзина не выдерживала тяжести человека. Следовало заменить веревки цепью. Но достать пяти десятиметровую цепь они не могли. Пинхас принес еду и новый черенок для мотыги.
На родине, в Харькове, Пинхас работал конторщиком на сахарном заводе Бродского, но руки у него были сильные, и Зеев почему-то был уверен, что в тот день, когда рядом с ним будет Пинхас, они придут к воде или вода придет к ним. Как случилось в тот последний день зимы и последнего дождя, когда Зеев проснулся от радости и восторга, потому что вода лилась на него сверху и вода была под ним. Проснувшись, он не сразу понял, что происходит, и решил, что святая влага пробилась к нему со всех сторон. Он ловил ртом воду, он размазывал капли по грязному худому телу. Он завопил так, что песок посыпался сверху, скрипнул ворот подъемника, и проснулись люди в развалине арабской хижины.
Потом он не увидел над головой звезд и понял, что это был всего лишь случайный дождь, последний дождь зимы. Зеев лежал на мокрой земле и ждал, когда над его головой возникнет привычный ночной пейзаж.
Дождь ушел, вскоре появились звезды, и он заснул, все еще улыбаясь своей случайной радости и обману чувств.
Тогда он копал на отметке двадцать пять метров, поселенцы наверху верили, что вода скоро придет из глубин земли, а не только с неба.
Пинхас сказал:
– Здесь холодно сегодня, как в могиле.
– Всегда так, – сказал Зеев.
– Нет, сегодня что-то уж слишком, – сказал Пинхас.
– Давай работать, – сказал Зеев. – И будет тепло.
И они стали копать. Пласт попался жесткий. Пинхас разбивал землю мотыгой, а Зеев загребал ее широкой лопатой, насыпая корзину доверху. Потом он дергал веревку, и земля уходила наверх. Он знал, что вокруг колодца растет холм. Он знал, что наверху люди тоже не сидят без дела.
– Ты помнишь, скоро шабат. Ты поднимешься? – спросил Пинхас и опустил мотыгу, чтобы перевести дыхание.
– Нет, – сказал Зеев, ожидая корзину. – У меня есть еще свечи, и молитвы я еще не забыл.
– Тебя ждут, – сказал Пинхас.
– Подождут, – сказал Зеев. – Осталось еще немного.
– Я бы не смог спать здесь ночью, – сказал Пинхас.
– Я тоже не сразу привык, – сказал Зеев. – Мне все казалось, что песок обрушится на меня, спящего.
– Там, наверху, многие думают, что ты спятил, – сказал Пинхас.
– Наверно, – согласился Зеев. – Я понимаю, что так нельзя… Только… если я вылезу, они перестанут копать и уйдут. Уйдут совсем, а кто-то уедет обратно, туда, где есть вода.
– Нас нигде не ждут, – сказал Пинхас. – Ты знаешь, это и есть одиночество, когда тебя нигде не ждут.
– Наверно, – сказал Зеев. – Давай работать.
У них был бур. Странную машину подвезли к колодцу люди барона. Бур работал исправно два дня. Два дня пряморогий вол ходил по кругу, вращая ворот. Потом бур сломался. Его попробовали отремонтировать, но поломка оказалась существенной. Зеев спустился в колодец, когда кто-то сказал, что надо подождать новую машину.
– Будем копать, – сказал Зеев. – Вода близко.
В первый день он стер руки до крови. Было больно не только вгрызаться в мертвую землю, но просто держать древко лопаты. В первую ночь он не мог заснуть от боли. Зеев не  был землекопом. В молодости у него был хороший голос, и он пел в синагоге. Он был кантором и пел на свадьбах и похоронах. А  потом был погром. На глазах Зеева изнасиловали его невесту. Его держали крепко, но он кричал так, что потерял голос. Фрида молчала, и он, охрипнув, замолчал тоже, поняв, что любовь его уходит и на место любви приходит жалость. Он женился на Фриде из жалости. Их первый ребенок появился на свет с голубыми глазами, и волосы его были светлыми, как лен…
Утром он обмотал руки тряпками и продолжал работать. На тряпках выступала кровь, но он работал. И боль физическая постепенно излечила боль души.
В первые дни он был уверен, что вода появится совсем скоро, что в каждой земле есть вода, и в этом колодце она должна быть непременно, потому что они купили этот клочок суши в складчину, на последние гроши. Нигде больше у них не было своей земли, и, потеряв эту, они снова могли стать обычными бродягами, чужими на планете, где у каждого есть свой надел. Только у евреев вот уже две тысячи лет не было земли под ногами. И вот они вернулись и купили эти дунамы, чтобы начать новую, нормальную жизнь. Для этой нормальной жизни требовалось только одно – вода, но воды пока что не было, а была дыра в земле и человек, решивший, что он лучше умрет, но не выйдет на поверхность, пока не ощутит живительную влагу на своих губах.
– Арабы не пьют вино и не сажают виноградники. Они вообще не хотят вмешиваться в жизнь земли, – сказал Пинхас. – Может быть, и нам попробовать жить так… Вместе с ними.
– Мы – это мы, – сказал Зеев. – А они – это они.
– Земля диктует свои законы, – сказал Пинхас. – Они живут по  законам этой земли, по законам пустыни.
– Нет, – сказал Зеев. – Они живут, как рабы земли. Нам это не подходит. Мы свободные люди. Давай работать.
Они снова стали нагружать корзину землей, но на этот раз делали это долго, потому что Пинхасу попался большой валун. Камень испугал их своей огромностью. Твердь приходилось крошить ломом, чтобы поднять осколки на поверхность. Но обошлось. Они вывернули валун из земли, подняли его вдвоем и погрузили в корзину. Зеев резко дернул веревку. Груз поплыл наверх, но вдруг что-то случилось, корзину перекосило, и тяжкий груз рухнул на дно сухого колодца. Он чудом не убил их и упал гулко, будто толстяк, подпрыгнув до потолка, плюхнулся на перину.
– Земля стала мягкая, – сказал Зеев, когда они вновь отправили  осколки наверх. – Ты слышал, какой мягкой стала земля.
– Это вокруг камня, – сказал Пинхас. – Вокруг камня всегда так, а потом опять начнется… Вот увидишь.
– Увижу, – сказал Зеев, оставил лопату и тоже взялся за мотыгу. На размахе им трудно было работать вдвоем, да и корзина на этот раз вернулась быстро.
– Подожди, – сказал Зеев, оставив мотыгу. – Сердце бьется… Что-то не так со мной. Я полежу.
– Ты подохнешь тут, – сказал Пинхас. – Тебя и закапывать не придется. Набросаем сверху землицы – и все… На этот шабат ты поднимешься, а вместо тебя останусь я.
Зеев промолчал. Он прислушивался к себе и гнал боль сердца всеми силами, потому что хотел жить на своей земле и со своим народом. Он прогнал боль одним нежеланием смерти.
– Мне все равно теперь не подняться, – сказал Зеев. – Слишком много ступенек.
– Мы поднимем тебя в этой люльке, – сказал Пинхас, бросая лопатой землю в корзину. – Ты уже ничего не весишь. Одни кости торчат.
– Здесь темно, – поднимаясь, сказал Зеев. – Ты мои кости не можешь видеть.
– Ну, конечно, – сказал Пинхас. – Тебя видит только Б-г. Все слепы. Только он зряч.
– Не шути с этим, – сказал Зеев. – Я не знаю, кто меня видит, но Он помогает мне работать. Это точно.
– Перестань, – сказал Пинхас. – Тебе помогают Эли и Феликс, а еще твоя жена. Она печет лепешки из последней муки. Осталось чуть больше половины мешка. Мука кончится – и тебе не поможет никто, даже Б-г.
– Когда она кончится? – спросил Зеев. – Мука эта.
– Дня через два, – ответил Пинхас.
Корзина, полная мягкой земли, ушла наверх. Зеев поднял глаза, провожая ее взглядом, и увидел солнце. Странно, он видел солнце, но горячие лучи не попадали на дно колодца. Он видел пылающий диск из вечной тени.
– Когда будет вода, – подумал Зеев, – солнце не сможет выпить ее. Это очень хорошо, что колодец получился таким глубоким.
И он сказал об этом Пинхасу. Пинхас только усмехнулся. Он сказал, что дыра в земле – это еще не колодец. А потом предположил, что они прокопают всю землю насквозь и выйдут наружу где-нибудь в Америке. Только бы не прозевать момент, когда они начнут копать над головой, а не под ногами. Пинхасу очень понравилась идея туннеля, и он стал смеяться. Он смеялся так заразительно, что и Зеев невольно улыбнулся, наверно, впервые за недели его жизни и работы под землей.
Они пообедали отваренными в соленой воде початками кукурузы, разделили на двоих круглую лепешку. Воду им спустили в глиняном кувшине с узким горлом.
– Как твое сердце? – спросил Пинхас.
– Стучит, – ответил Зеев. Есть ему не хотелось. Он ел, потому что знал: голодным он не сможет работать дотемна, до первой субботней звезды.
– Мы поставим здесь паровой насос, – сказал Пинхас. – Он будет качать воду на наши поля. Я видел такой насос во Франции.
– Ты хорошо говоришь, правильно, – сказал Зеев. – А еще мы устроим ванну для детей, большую и прямо в земле. Пусть купаются, сколько захотят. Пусть хоть целый день не вылезают из воды.
– Мой, паршивец, так и сделает, – сказал Пинхас. – Он даже спасибо отцу не скажет. Он просто залезет в эту ванну и будет там плескаться – вот и все.
– Арабы признают только молоко от скотины и мясо, – сказал Зеев. – Но скотину кормит земля. Земля кормит всех. Это понимать надо. Если не дать земле воду, она погибает. Пустыня – это смерть всему. Наша земля не будет пустыней. Ты слышишь меня?
Пинхас не слышал. Он спал. Он имел право на двадцать минут сна.
Зеев не стал будить друга. Он подумал, что совсем скоро наступит 20-й век, что 20 – хорошая цифра,  круглая и веселая, и технический прогресс сделает жизнь людей свободной от тяжелого рабского труда. Он думал о судьбе своего народа. Зеев был убежден, что совсем скоро вся земля Палестины станет еврейской. Изгои найдут пристанище и начнут жить счастливо, сытно и без страха перед чужой ненавистью… Так будет. Только нужно вырыть этот колодец, дойти до воды. Вырыть обязательно. А это зависит от одного человека. Этим человеком оказался он, а мог на его месте быть Пинхас, Эли или Давид. Но так получилось, что жребий выпал на его долю.
Пинхас проснулся ровно через двадцать минут. Они работали молча до сигнала сверху.
– Я остаюсь, – сказал Пинхас на идише. – Лезь наверх.
– Нет, – сказал Зеев. – Осталось совсем немного. Я не прощу себе этого, если уйду.
– Сколько еще? – спросил Пинхас. – День, неделю, месяц, год?
– Не знаю, – ответил Зеев, опершись на черенок лопаты. – Это знает только Он.
– Ты – сумасшедший, – сказал Пинхас. – Но это не так опасно. Ты заставляешь и нас быть безумцами. На этой земле будут жить сумасшедшие евреи.
– Уходи, – сказал Зеев. – Скоро шабат. Я буду отдыхать целый день. Знаешь, как здесь хорошо. Наверху, небось, жара, дышать нечем, а здесь хорошо. Здесь мир субботней прохлады.
На это Пинхас ничего не сказал и полез наверх, кряхтя и отдуваясь… Лестница еще долго дергалась по-змеиному. Зеев держал руку на нижней ступеньке, словно провожая друга, потом лестница замерла.
Ночью Зееву приснилось, что большая собака облизывает холодным языком его пятку. В полусне он подумал, что подземные малые звери шуршат в углу, стараясь пробраться к корзине с едой. Потом он подумал, что снова пошел дождь. Дождь!? Летом!? Потом он проснулся окончательно, дрожащими руками зажег свечу. В колодец толчками пробивалась вода. Ее было немного, совсем немного, но становилось все больше. Вода на глазах набирала силу, размывала, рушила, отталкивала землю. Зеев прижался лицом к луже на дне колодца. Он пил эту воду, жадно глотая ее вместе с песком. Потом он сел на дно колодца, обхватив колени руками. Так было неудобно петь, но он запел, легко выговаривая слова субботней молитвы:
«Да сжалится милосердный Отец над народом, о котором заботится, и вспомнит союз свой с праотцами, и спасет наши души в недобрые времена, и изгонит злое начало из сердец тех, кого опекает, и отмерит нам то, о чем просим мы, щедрой мерою, даруя спасенье и милость».
Поговорив с Б-гом, он вспомнил о людях. Он закричал с такой бешеной силой, будто и не было за спиной недель каторжного труда. Он выдыхал из себя с нечеловеческой силой одно– единственное слово: «ВОДА!!!»
Конечно, все было не так. И самого упрямого поселенца не так звали, и судьба его была другой, и думал он о другом, но по сей день существует тот колодец как памятник первым хозяевам земли Израиля. И еще сохранились воспоминания тех, кто впервые испил воду из той пяти десятиметровой дыры к центру земли:
«Все от мала до велика устремились к колодцу… В воздухе стоял гул от оглушительных выстрелов, безумных криков «Ура!», «Вода!». Прыгали, танцевали, благодарили Б-га, обнимались, рыдали, как маленькие дети… Удалось извлечь немного мокрого песку. Б-же мой! Что делалось наверху с этой грязью: рвали друг у друга из рук и жадно, с неизъяснимым блаженством глотали…»

ШУТИМ И ТАК





Утро началось с кошмара - я проснулась....
В мире есть всего лишь одна сила, которая способная поставить Россию раком! Это картошка!
Сегодня попыталась надеть летнее платье, но фигура оказалась еще зимняя
70 лет коммунисты героически защищали мужиков от шоппинга...
При первом же случае Адам всю ответственность свалил на женщину
1400264363_1318119572 (600x450, 323Kb)
Идеальная женщина - та, что накормила, напоила, спать уложила... а спать не дала
Мужской храп задуман природой для того, чтобы женщина не слишком огорчалась, что ее муж не пришел домой ночевать 
Поссорилась с мужем... Кинула в борщ "Виагры"... ох как он бегал за мной, как извинялся...
Нет зверя ужаснее на свете, чем девушка, бросающая курить на диете во время месячных
Женщины, которых я когда-то обидел, не беспокойтесь... Нашлась таки стерва, которая за Вас отомстила!
- Милая, я летел к тебе на крыльях любви!
- Три дня???!!!
- Ветром сносило...
Женщины они такие: Сказала ему «нет!». 5 секунд гордилась. 6 часов плакала. 2 дня в запое
smeshnie_kartinki_140017589146 (550x391, 111Kb)
Все знают, что Ухо Горло Нос - получается ЛОР... но КАК?!
Жизнь делится на два этапа - сначала нет ума, потом здоровья
Искусственный интеллект – фигня по сравнению с естественной глупостью
Пропала собака, бультерьер. Нашедшему... царство небесное
Когда мне было 5 лет, я шла с мамой, упала, разбилась коленку, только хотела заплакать, а мама мне говорит : "Ой, смотри, асфальт испортила, бежим быстрее отсюда" Я моментально забыла про боль:) Каждый раз вспоминаем и смеемся)
Скажите, в чем Вы храните свои сбережения? – В мечтах…
Знаете ли вы, что при подсчёте голосов в бюллетенях голосования из оставленной вами надписи "Да пошли вы..." учитывается только первое слово?
Каждый электрик хотя бы раз в жизни был проводником.
- Обожаю дожди. 
- Ты меланхолик? 
- Нет, я продавец зонтов
При наличии интернета чаще всего обновляется не антивирусник, а... сгоревшая сковорода
- Кто сейчас самый известный певец или певица? 
- Кончита Вурст. Это самый известный певец или певица
После двадцати лет игры на скрипке человек автоматически становится евреем.
Я настолько милый, что когда продавал котят, два раза чуть не купили меня
У семиклассника в рюкзаке мама нашла набор садомазо… По этому поводу на кухне собирается семейный совет. Отец: Ну, я так понимаю, пороть бесполезно!
Я никому не даю советов. И тебе не советую
Самое плохое в ничегонеделанье - то, что нельзя все бросить и пойти отдохнуть!
Хочешь жить - умей вертеться... блин, меня скоро вырвет
Если счастье до сих пор не пришло, значит, оно огромное и идет маленькими шагами!
Нужно всегда улыбаться. Кому-то искренне, а кому-то назло.

СИЛЕН ОБАМА


Похоже, хозяева жизни нашей договорились поиграть мускулами без применения ядерного оружия. Иначе понять невозможно, почему Обама решил укреплять силы НАТО в Европе, прекрасно зная, что главный повод военной, имперской истерики России как раз опасность НАТО на своих границах. Получается - президент США льет воду на мельницу Кремля, нагнетая напряжение и готовность к холодной войне. Глупость само это демонстративное заявление в Польше. Да укрепляй ты сколько угодно НАТО, но зачем трубить об этом. В чем стратегия? Снова разорить Россию, заставив Кремль из последних сил заняться повальной милитаризацией, как это уже было в прошлом веке, и устроить, в итоге, в Москве очередной "Майдан"? Напугать Путина? Нет, все-таки "крыша" у Белого Дома совсем прохудилась. Вместо того, чтобы сесть, вопреки всему, за один стол, сторговаться и прекратить бойню на востоке Украины, президенты занимаются типичным популизмом  на крови, размахивая кулаками.Обиженно надув губки, даже встретиться не хотят Если уж ты такой умный, сильный и большой - и говори спокойно, с позиции ума, силы и взрослости. Но Обама очень хочет понравится избирателям В США, чтобы проложить дорогу мадам Клинтон. Вот какой он решительный и сильный. Путин тоже вынужден говорить Б, если уж сказано А. Ну, а люди, народ, человеческие жизни - кого это интересует? Пусть радуются, что договорено, дай Бог, обойтись без ядерного кошмара.

СОЛЖЕНИЦЫН ПРОТИВ ГАЛИЧА

            Галич, Вишневская, Барышников, Ростропович и Бродский. Невозможно представить  рядом с ними Солженицына.


«Два контрастных творчества. То, что одному дано от природы, другой добывает пером. Хоть симметрическую диаграмму вычерчивай, но тут я снова вспоминаю: “В природе-то понежнее”. Дрожат у Бродского пальцы, когда он читает “Раковый корпус”, и восхищение охватывает Солженицына, когда он читает “Осенний крик ястреба”. Пишет великий миротворец Лев Лосев. На самом деле терпеть не мог Бродский Солженицына, о чем он писал и говорил не раз. Автор «Одного дня…» в той же степени не жаловал Бродского, не уставая поминать  его еврейство.
«Когда-то тому же Солженицыну не понравился Галич. То, что это мнение не было опубликовано, роли не играет — тогда такие вещи распространялись и без публикации. Галича, высоко ценившего Солженицына, это, конечно, очень огорчило, но страшного ничего не произошло. Он не возненавидел Солженицына, не стал его “разоблачать”, а мы продолжали любить обоих. Если кто кого любит, ему не так уж важно, что говорят о предмете его любви другие, даже очень уважаемые люди». Пишет Наум Коржавин. Он же православный - Наум Моисеевич Мандель.  Не знаю, с  какой любовью относился Галич  к Солженицыну, но чувства автора «Архипелага» к Галичу тот успел продемонстрировать, опубликовав сполна в «200 лет вместе»:
«И как же он осознавал своё прошлое? своё многолетнее участие в публичной советской лжи, одурманивающей народ? Вот что более всего меня поражало: при таком обличительном пафосе — ни ноты собственного раскаяния, ни слова личного раскаяния нигде! — И когда он сочинял вослед: «партийная Илиада! подарочный холуяж!» сознавал ли, что он и о себе поёт? И когда напевал: «Если ж будешь торговать ты елеем» — то как будто советы постороннему, а ведь и он «торговал елеем» полжизни. Ну что б ему отречься от своих проказёненных пьес и фильмов?»
 При жизни Солженицына достойно ответил ему на этот пассаж Борис Кушнер: «Требовать от других покаяний — коллективных и персональных — любимое занятие г-на Солженицына. Упрекает он и благополучного советского драматурга Галича: почему не каялся в своих песнях, где же самокритика. Удивительно, как профессиональный литератор впадает в соблазн отождествления автора с его художественным персонажем. И не хочет видеть очевидного: да ведь именно песнями искупил Галич свои советские грехи (и опять, — а кто был без греха?). Нравственно ли требовать, чтобы Шостакович специально публично каялся за то, что подписывал всякую грязь, за ту же музыку к агитке «Падение Берлина»? Не хватит ли нам его симфоний и квартетов?» Борис Кушнер.
 А вот еще о Галиче из «200 лет вместе»: «…по-настоящему в нём болело и сквозно пронизывало его песни — чувство еврейского сродства и еврейской боли: «Наш поезд уходит в Освенцим сегодня и ежедневно». «На реках вавилонских» — вот это цельно, вот это с драматической полнотой. Или поэма «Кадиш». Или: «Моя шестиконечная звезда, гори на рукаве и на груди». Или «Воспоминание об Одессе» («мне хотелось соединить Мандельштама и Шагала»). Тут — и лирические, и пламенные тона. «Ваш сородич и ваш изгой, / ваш последний певец Исхода», — обращается Галич к уезжающим евреям».
 Поймал «классик» Галича на грехе великом. Почему еврей Галич не имел гражданского и душевного права печалиться о своем народе – знал только Александр Исаевич. Он ненавидел Галича по многим причинам, но, прежде всего, как еврея, пусть и крещенного.
 Но Бог или черт с ним, с усопшим антисемитом. Хотел бы несколько слов сказать о «торговле елеем». Вчера смотрел один из  знаменитых фильмов Галича и Ростоцкого : «На семи ветрах». Сказка, конечно, но какая горькая и страшная сказка, и сколько в ней света таланта автора. Не только Галич, но и многие успешные кинематографисты тех времен, пытались дозволенной человечностью противостоять бесчеловечному миру, в котором они жили. И как они радовались даже легкому дыханию оттепели. Можно вспомнить один из первых фильмов Эльдара Рязанова по сценарию Галича: «Дайте жалобную книгу». В знаменитом фильме Михаила Калатозова «Верные друзья» Галич критиковал то, что сверху разрешалось критиковать, но как талантлив сценарий, сколько в нем буффонады, радости жизни и веры в эту самую жизнь. Сегодня, когда стихли разборки и страсти, кто и как боролся с советской властью, самое время вспомнить о том, что тайная борьба с ней шла непрерывно. Каждый большой художник всеми силами пытался расшатать ее устои. Делал это и «елейный» Галич, задолго до своих мужественных, честных песен и стихов. А вот Солженицын, на краю могилы, успешно накормил елеем юдофобии всю черносотенную рать, о чем, конечно же, каяться не собирался при жизни, а теперь уж и поздно.

АНТОН ЧЕХОВ И РАБСТВО ЮДОФОБИИ


“История никогда не начертывала на своих страницах вопроса более тяжелого, более чуждого человечности, более мучительного, нежели вопрос еврейский…” М. Е. Салтыков-Щедрин
 «Что же касается русской культуры, то она всегда была антисемитской, как мне кажется». Лес Маррей
 Поразили меня когда-то строки из книги  К.С. Станиславского «Моя жизнь в искусстве» о премьере чеховской «Чайки»: « С именем Чехова связано имя покойного критика Н.Е. Эфроса – самого горячего почитателя чеховского творчества. На премьере «Чайки» Н.Е.Эфрос первым бросился к рампе, вскочил на стул и начал демонстративно аплодировать. Он первым стал прославлять Чехова – драматурга…»
 Оценил ли искренний порыв Эфроса сам Чехов – «науке это неизвестно». Известно, увы, другое. Антон Павлович высоко ставил творчество Н.С.Лескова и был недоволен малой его популярностью в России. При этом быстро нашел виновников в этом прискорбном факте: «Такие писатели, как Н.С.Лесков… не могут иметь у нашей критики успеха, так как наши критики почти все – евреи, не знающие, чуждые коренной русской жизни, ее духа, ее форм, её юмора».
 Получается, то ли Эфрос был исключением среди евреев, то ли сам Чехов оказался далек от «коренной русской жизни». Но не будем спешить с обвинениями классика в антисемитизме. Здесь все гораздо сложней и интересней. В любом случае, не Иван Иванов и Василий Петров, а этот Эфрос из богатой, еврейской, купеческой семьи «первым стал прославлять Чехова-драматурга».
 За этим фактом вечная проблема народа Книги. Что за манера раньше всех тянуть руку? Мог и подождать Эфрос реакции православных критиков, а потом уж… Что же это теперь получается: Чехов  славе драматурга обязан не только   своему таланту, но и этому иноверцу с откровенной внешностью иудея. Оказывается, не только знаменитый МХАТ бы «кое в чем пархат», но и сам классик русской словесности.
Исаак Левитан - вот еще одно исключение из иноверцев, «чуждых коренной русской жизни» – художник, по мнению самого А.П. Чехова, наиболее полно отразивший «дух» и «форму» этой самой жизни. В общем: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется».
Странно, что никогда не встречал попыток иллюстрировать прозу Чехова полотнами Левитана. Но вот строки из повести Антона Павловича «В овраге» : «Как ни велико зло, все же ночь тиха и прекрасна, и все же в божьем мире правда есть и будет, такая же тихая и прекрасная, и все на земле только ждет, чтобы слиться с правдой, как лунный свет сливается с ночью" – чистый Левитан.
 Или вот этот отрывок из рассказа «Свирель»: «За болотом на берегу Песчанки, о которой говорил дед, стояли ивы, а за ивами в тумане синела господская рига. Чувствовалась близость того несчастного, ничем не предотвратимого времени, когда поля становятся темны, земля грязна и холодна, когда плакучая ива кажется еще печальнее и по стволу ее ползут слезы, и лишь одни журавли уходят от общей беды, да и те, точно боясь оскорбить унылую природу выражением своего счастья, оглашают поднебесье грустной, тоскливой песней».
 Если Бог иногда и диктовал Чехову его тексты, то рядом и непременно стоял Исаак Левитан. Он - художник, верный табу иудаизма, людей на своих картинах никогда не изображал. Писатель Чехов только этим и был занят, но оба  мастера свято верили в спасительную силу живой природы. Они молились на эту природу, часто со слезами на глазах, спасаясь от уродств мира, построенного людьми.
 Возможно, созвучие этих двух талантов, столь разного расового происхождения, как раз, доказывает способность гения точно и глубоко отражать мир, в котором высокому таланту пришлось родиться. Пока жива культура цивилизации последних столетий, эти имена всегда будут стоять рядом: Исаак Левитан и Антон Чехов – еврея и русского.
 «Народ избранный» в жизни Чехова – тема, на мой взгляд, интереснейшая, хотя бы потому, что давняя история связей Антона Павловича с потомками Иакова имеет прямое отношение к русско-еврейским отношениям в годы черты оседлости и государственного антисемитизма в России, да и к русской культуре, которую поэт Лес Маррей, не без оснований, посчитал антисемитской. Именно здесь подлинный характер «200 лет вместе» за указанный период и не только, а не в предвзятом, ангажированном анализе цитат и фактов, предпринятом А.Солженицыным.
 Юдофобия – форма духовного рабства. Человек становится невольником своей недоброй страсти, еле волоча ноги в кандалах фанатичной ненависти. Принято считать, что следы рабства в русском народе – следствие трех веков татаро-монгольского ига, крепостного права и десятилетий «строек коммунизма». Но в этот список можно смело внести злокачественную юдофобию. Рабство духа и антисемитизм – понятия неразрывные. Отсюда и вечное, несмотря на богатство недр и размеры государства, экономическое отставание, с беспомощной гонкой за техническим прогрессом соседей.
 «Мысль о том, что кто-то там, внизу, еще несчастнее, весьма утешительна для раба, - пишет Лео Яковлев. - Но чтобы понять, что бытовой антисемитизм есть неотъемлемая часть психологии раба, последнее прибежище его рабской души, нужно было еще осознать себя Рабом, ибо только с момента этого осознания начинается путь к Свободе и Добру».
  Это уже стало классикой от классика: Антон Чехов - Алексею Суворину: «Напишите-ка рассказ о том, как молодой человек, сын крепостного, бывший лавочник, гимназист и студент, воспитанный на чинопочитании, целовании поповских рук, поклонении чужим мыслям... выдавливает из себя по каплям раба и как он, проснувшись в одно прекрасное утро, чувствует, что в его жилах течет уже не рабская кровь, а настоящая человеческая».
 Не думаю, что удалось великому писателю полностью очистить свою кровь от рабства юдофобии, но, в любом случае, он делал все, чтобы избавиться от груза ненависти, неприязни, к народу Книги. Вполне возможно, евреи и еврейки помогали  в этом Антону Чехову. Отсюда и их количество с очевидным перебором. Отсюда и всегда открытые двери перед потомками Иакова. И все же…
 Из воспоминаний Ивана Бунина о Чехове: «По берегам Черного моря работало много турок, кавказцев. Зная то недоброжелательство, смешанное с презрением, какое есть у нас к инородцам, он не упускал случая с восхищением сказать, какой это трудолюбивый, честный народ».
 Сам Бунин, случай почти исключительный в России, был, похоже, лишен юдофобских предрассудков. Видимо, по этой причине он, перечисляя инородцев, промолчал о евреях. Наверняка был у Бунина повод поступить так, а не иначе - он прекрасно знал Чехова и его упрямое пристрастие к слову «жид».
 Это Бунин писал еще в 1919 году: « «Левые» все эксцессы революции валят на старый режим, черносотенцы – на евреев. А народ не виноват! Да и сам народ будет впоследствии валить все на другого – на соседа, на еврея: «Что ж я? Что Илья, то и я. Это нас жиды на все это дело подбили».
 Похоже, за прошедшие почти сто лет с написания Буниным «Окаянных дней» мало что изменилось в России. Как трудно забыть слово «жид». Как трудно избавиться от рабства юдофобии, да и возможно ли?
МОИСЕЙ МОЙСЕИЧ
 Пять лет назад вышла в переводе на русский язык самая подробная, серьезная и талантливая биография классика под названием «Жизнь Антона Чехова», автор Дональд Рейфилд. В большой этой книге, написанной с любовью, к великому прозаику и драматургу, биограф оживил писателя, отмыв его от ретуши и глянца. Он написал честную книгу, в которой грехи, боли и ошибки героя никак не чернят его образ, а, напротив, приближают к читателю, делают родным и понятным. Доктор философии Дональд Рейфилд – англичанин и, тем не менее, значительное место в труде Рейфилда занимает «еврейский вопрос». Отсюда нетрудно сделать вывод, что и в жизни самого Чехова он занимал значительное место.
 Вот один из грехов на нашу тему. Любовь Яковлевна Гуревич – издатель журнала «Северный вестник» заказала Чехову рассказ, даже аванс заплатила в 400 рублей (по тем временам сумму немалую), а классик все тянул и тянул. Терпение Гуревич лопнуло, потребовала она аванс обратно. Чехову это не понравилось и он, в письме Суворину, даже припомнил национальность Гуревич, хотя та была еврейкой только по батюшке. Впрочем, не одна Гуревич пострадала от необязательности Чехова. «Щеглов в дневнике заметил: «Четыре короля авансов: Потапенко, Чехов и Сергиенко» Дональд Рейфилд.
 Я часто буду прибегать к материалам «Жизни Чехова», а потому, для удобства, ссылку к ним обозначу «Д.Р.»  Нужно отметить, что к творчеству Чехова Рейфилд стремился не обращаться, но судьбы прототипов прозы и драматургии Антона Павловича прослеживает досконально. Читаем первый эпизод, имеющий прямое отношение к гениальной повести писателя «Степь»: «… после купания в холодной реке, Антон так сильно заболел, что Иван Селиванов, испугавшись за жизнь мальчика, отвез его к еврейскому трактирщику Моисею Моисеичу. Трактирщик всю ночь ставил Антону горчичники и компрессы, а потом его жена несколько дней выхаживала больного, чтобы он смог добраться в повозке до дома». ( Д.Р.)
 И все же отмечу, что, как мне кажется, прозой Чехова нарисовать портрет Антона Павловича-человека невозможно. Гений – и все тут. Евреи в его рассказах, повестях и пьесе Иванов разные: добрые, злые, щедрые, расчетливые. Нет, на этом поле ничего не докажешь. С тем же успехом можно обвинить Чехова в русофобии на материале таких шедевров, как «Мужики» или «В овраге».
 В основе русской юдофобии часто лежит гнев и боль от сознания пороков своего, собственного народа, а то и презрение с ненавистью к нему же. Губернатор Бессарабской губернии князь Сергей Урусов «ублажил» евреев Кишинева такими словами: «Вы народ богато одаренный, тесно сплоченный, подвижный, умеющий накоплять богатства. Вы побеждаете в экономической борьбе ленивый, пьяный, не злой, но расточительный коренной русский народ. Умейте благоразумно пользоваться вашими преимуществами, чтобы не раздражать русский народ». За два года до этой речи «не злой» русский народ устроил в Кишиневе погром, в ходе которого было убито 50 евреев, а изнасиловано и искалечено более 600.
 А что в письмах Чехова? Вот одно с дороги на Сахалин: «Нет ни мяса, ни рыбы; молока нам не дали, а только обещали… Весь вечер искали по деревне, не продаст ли кто курицу, и не нашли… Зато водка есть! Русский человек большая свинья. Если спросить, почему он не ест мяса и рыбы, то он оправдается отсутствием привоза…, а водка между тем есть даже в самых глухих деревнях и в количестве, каком угодно».
 Нынче в русских городах и деревнях магазины совсем не те: нефтедоллары – могучая сила, но еще совсем недавно в так называемых сельпо водка была единственным товаром на полках. Прав был в своей оценке национального характера Антон Павлович. Свой русский народ он не щадил, еврейский, увы, подчас тоже не жаловал. Прав бы и Урусов: потомки Авраама так и не научились «благоразумно пользоваться своими преимуществами», а потому, к счастью, избавили народ русский от своего массового присутствия, и решили воспользоваться природной одаренностью в своем, собственном государстве.
 Князь был терпим и благодушен, сумел даже с большевиками поладить. Не был ли Чехов - добряк и любитель веселых компаний - мизантропом? Не знаю. Каждый большой писатель, лишенный фанатизма какой-либо идеологии, не жалует род человеческий.
 В детстве многое, если не все, формирует наши привычки, характер и судьбу. Школьник Чехов дружил с евреями. Мария Дросси пишет в своих воспоминаниях: «У Дросси жил гимназист Исаак  Борисович Срулев (еврей). Антоша дружил с ним и любил его. Вместе давали уроки у шлагбаума, получая три рубля в месяц».
 Но было в детстве будущего классика и другое, о чем с предельной откровенностью пишет брат Антона – Александр: «В магазин временами приходил высокий худой еврей Хаим с мешком «товара» на плечах. Это он приносил для продажи уже использованный чай. Этот «чай» он собирал в трактирах, заезжих домах, чайных и ресторанах. Он не брезговал даже чаем, выброшенным на пол. Этот «товар» Павел Чехов покупал у еврея за гроши, затем усаживал детей за стол, чтобы перебрать чай и очистить от мусора. После этого он смешивал этот «чай» с небольшим количеством хорошего чая и продавал покупателям по подходящей цене».
 Мерзок этот «грошовый» Хаим, но еще более омерзителен отец семейства. Однако, папаша остается папашей и не объектом для типизации русского или украинского народа. А вот «Хаим» слишком часто предстает как зеркало народа еврейского. Тем не менее, упомянутый мусорщик – редкий случай еврейского характера в жизни Антона Чехова. Писателю, как правило, попадались люди иного положения и иных нравственных характеристик. Возможно потому, что он сам был производителем настоящей продукции, а не фальшивого «чая».
 Да и к отцу Чехов относился, скажем так, без особой симпатии. Можно вспомнить его известное письмо, в котором он упрекал родителя за издевательство над матерью. Мария Дросси категоричней: «Чехов отца не любил. Никогда не называл его папой, всегда - отец. Однажды Я пошла вместе с Антошей в лавку Павла Егоровича. У него были тетради по 5 и 3 копейки. Я заплатила 3 копейки, а взяла тетрадь за 5 копеек. Павел Егорович с бранью догнал меня на улице и отобрал тетрадку».
 Сцену эту нетрудно представить: стоит подросток-Антон – красный от стыда, сжав кулаки, а отец позорит при нем девушку, которая ему нравится.
 Сам Антон Павлович Чехов был щедр, словно самой щедростью  выдавливал из себя по капле рабское отцово наследство. Хотя сам Павел Егорович, похоже, антисемитом не был. «Евреев же Павел Егорович уважал и отмечал еврейскую Пасху столь же истово, как и православную». (Д.Р.) В чем заключалась эта «истовость» биограф Чехова не уточняет. Я же не обнаружил в доступных материалах никаких упоминаний о маце, Пасхальном седере и прочем в доме будущего писателя.
 Однако, при всей неприязни к отцу (мальчика Антона папаша нещадно порол, а такое не забывается) Чехов был сыном, почитавшим семейные связи,  даже патриархальным сыном, в некотором роде и человеком долга. Может быть, и это чувство в какой-то степени руководило писателем в общении с евреями - народом униженным и оскорбленным.
«С "Новым временем" у Чехова было мало общего и тогда, когда он в нем работал, а в более позднее время - решительно ничего общего; для этого стоит только взять хотя бы отношение Чехова к еврейскому вопросу, где растлевающее влияние "Нового времени" сказывалось особенно сильно, и я не говорю уже о таких произведениях Чехова, как "Скрипка Ротшильда", об его глубокой, тесной дружбе с Левитаном и другими евреями, об его частых хлопотах за евреев, об его отношении к процессу Дрейфуса, во время которого он писал г.Батюшкову, что "Новое время" просто отвратительно", но мне достаточно вспомнить, какое потрясающее впечатление произвели на Чехова кишиневские ужасы». Михаил Членов.
  Казалось бы, все просто: чист Антон Павлович в «еврейском вопросе» и непорочен. Увы, все не так просто, как это казалось замечательному врачу М.А. Членову.
 Добрые дела евреев никак не сказывались на бытовой юдофобии, такой же обычной в России, как воровство, коррупция или пьянство. Братья Чеховы бедствовали в Москве и вынуждены были, вопреки советам матери, обратиться к Рубинштейну – родственнику знаменитого композитора. Из письма Николая Чехова: « Был у Рубинштейна. Это маленький жидочка… принял меня довольно сухо, по-русски он почти не умел говорить, и потому говорил через переводчика жида».  Тем не менее, «жидочка» - Рубинштейн помог братьям, так как считал своим долгом поддерживать провинциальных студентов, независимо от их национальности и природной юдофобии.
«В русских мещанских семьях евреи становились объектом если и не ненависти, то издевательств или, в лучшем случае, постоянных насмешек, - пишет Лео Яковлев. - Презрение к еврею — к жиду — было непременным элементом воспитания подрастающего поколения русских горожан, и в том числе, естественно, Антона и его братьев. Слов «жид» стало частью их родной речи, и отвыкнуть им от него было очень трудно, да и не очень хотелось». «Не очень хотелось» - чистая, увы, правда.
 КРАМАРЕВ СОЛОМОН
Крамарев – еще один товарищ Чехова по таганрогской гимназии. О характере их отношений говорит одно сохранившиеся письмо, отправленное студентом - Чеховым Соломону в конце 1881 года: « Нового нет ничего. Биконсфильдов, ротшильдов и крамаревых не бьют, и не будут бить. Где люди делом заняты, там не до драк, а в Москве все делом заняты. Когда в Харькове будут тебя бить, напиши мне: я приеду. Люблю бить вашего брата-эксплуататора». Чехов, конечно же, шутит, но без учета состояния одноклассника, Крамареву в тот год  было не до шуток. В. Бурцев пишет о погромах той поры: «Пробуждающееся политическое сознание масс необходимо было отвлечь, и в массы была брошена идея расправы с эксплуататором - жидом, виновником всех народных бедствий... За 3 месяца погромное движение охватило весь юг России и от разгрома еврейского имущества, домов и лавок, стало явно переходить в возмущение против правительства (в Борисполе, Нежине)». Ярый юдофоб Александр 111 силой подавил погромное движение, так как считал «борьбу с кагалом» делом государства, а не черни. В тени государственного антисемитизма и проходили главные годы творчества А.П. Чехова. И особенность эта не могла не сказаться не только на среду, в которой он жил и работал, но и на умонастроение самого Чехова. Лев Поляков пишет в своей «Истории антисемитизма»: «Единственным среди великих русских писателей нового поколения, позволившим себе во многих рассказах высмеивать евреев без желчи, но и без малейших комплексов, был Чехов».
С «бытовым сифилисом» юдофобии бороться было не легче, чем с чахоткой, но государственный антисемитизм не мог не вызывать у гуманиста Чехова глубинного отторжения. Отсюда и отсутствие «желчи» в рассказах и характер его многочисленных «еврейских связей».
ГОРДОН
 Четыре года назад снимал в Таганроге фильм о Чехове. Был в этой документальной ленте эпизод, посвященный водолечебнице Гордона. Помещается она в том же здание, где и была основана. Сменилось только оборудование. Впрочем, местный медицинский персонал, показывая одну из ванн, уверял, что именно на этом месте стояла емкость, в которой принимал процедуры классик. Сам Антон Павлович свято верил в технический и медицинский прогресс и надеялся, что именно научные изыскания как-то повлияют на совершенствование человеческого рода. Чехов писал: «Итак, в Таганроге, кроме водолечебницы Гордона, будет еще и водопровод, трамвай и электрическое освещение. Боюсь все-таки, что электричество не затмит Гордона, а он долго еще будет лучшим показателем таганрогской культуры".
Давид Маркович Гордон родился в Таганроге в семье состоятельного коммерсанта. Окончив медицинский факультет Московского университета в один год с Чеховым  (1884 г.), Гордон четыре года  совершенствовался в Германии, а потом вернулся в Таганрог и осчастливил город своей, до сих пор эффективной и популярной, водолечебницей. Не думаю, что появившийся водопровод, трамвай и электричество повлияли на характер и нравы горожан Таганрога. Я же проникся высокой культурой этого города, рискнув принять целительную ванну. Лежал я в ней и думал о трогательной еврейской заботе, о здоровье местного населения и о том, что эта водолечебница была любимым местом отдыха нацистов-оккупантов, полностью избавивших Таганрог от «единокровных братьев» Давида Марковича Гордона.
РЕВЕ-ХАВА ЭФРОС
 «Чеховские симпатии к евреям были сродни его отношению к женщинам: даже будучи убежденным в том, что еврею также не дано постичь русского человека, как женщине сравниться по интеллекту с мужчиной, он активно выступал за их равноправие». Д.Р.
 Не знаю, как насчет «постижения русского человека», если вспомнить Пастернака, Мандельштама, Гросмана, Бабеля и многих, многих других русскоязычных писателей не титульной национальности. Вот с пониманием еврейского человека у русского народа, включая таких замечательных мастеров слова, как Чехов, всегда были очевидные проблемы. Но вернемся к слабому полу.
 «Насчет хорошеньких женщин, о которых вы спрашиваете, спешу «констатировать», что их в Москве много. Сейчас у сестры был целый цветник и я таял, как жид перед червонцем… Кстати: в последних «Осколках петербургской жизни вы три раза ударили по жиду. Ну, зачем?» - это из письма Чехова В.В Билибину. Слово «жид» употреблял Антон Павлович в зависимости от умонастроений адресата. Одно дело – антисемит Билибин, другое, например, Максим Горький. В этой осторожности Чехова есть и некая двойственность, когда слово «жид» пишется рядом с упреком в излишней юдофобии.
Была в упомянутом в письме «цветнике» еврейка – Дуня Эфрос – первая невеста Антона Павловича. Рейфилд пишет об истории сватовства будущего классика словесности так: «Национальность Дуни, несомненно, сыграла свою роль в сближении с ней Чехова, а потом и в разрыве. Как и многие уроженцы юга России, Антон восхищался евреями и испытывал к ним симпатию. Всегда принимал их сторону, он даже Билибина упрекал, что тот трижды употребил в письме слово «жид». Хотя сам нередко использовал это слово не только в нейтральном, но и в уничижительном смысле и считал евреев какой-то другой расой с совершенно неприемлемыми обычаями. Своих новых знакомых он делил на «евреев» и «неевреев», однако судя по высказываниям и поведению, он скорее принадлежал к юдофилам».
 Насчет «многих уроженцев юга» Рейфилд, конечно же, преувеличивает, но правда и то, что Чехов никогда не исповедовал погромных настроений указанного юга России.  Надо думать, что классик всю свою жизнь, если переиначить его собственное признание, выдавливал из себя рабство антисемитизма по каплям. Только вот евреи и еврейки в окружении Чехова, как правило, были далеки от «неприемлемых обычаев». Одни крещены, другие ассимилированы почти до полной утраты национальных обычаев и веры.  
 Но, правда и то, что юг, с его смешением кровей и рас, воспитал, далекие от расизма, вкусы Чехова. Вот почему откровенно семитская внешность его первой невесты не только не смутила новоявленного врача, но даже привлекла своей особой красотой.
 И как тут  не вспомнить, что еще до еврейской невесты братья Чеховы были не на шутку увлечены сестрами Гольден. Вот одна из характеристик этих связей из книги Энтони Бивора об Ольге Чеховой: «Чеховы и Гольдены жили и трудились все в том же кругу литературных еженедельных изданий: юноши в качестве авторов, девушки в качестве секретарей. Старшая из этих трех сестер-евреек, Анна Гольден, разведенная, стала гражданской женой брата Антона, Николая. Младшая – Наталья Гольден, самая смуглая и худощавая из всех троих – влюбилась в Антона, и их роман продолжался два года».
 Рейфилд пишет об этом так: « Наталья был не замужем. Встретив Антона, она полюбила его на всю жизнь, в то время, как его ответных чувств хватило лишь на два года…Наталья Гольден была… хрупкая девушка еврейской наружности с вьющимися темными волосами и носом с горбинкой».
  «Пожизненная» любовь к Антону не помешала Наталье выйти со временем замуж за его брата Александра и родить от него великого, русского актера Михаила Чехова. Кстати, не исключено, что будущий талант обязан своим рождением несовершенствам резиновой промышленности России. В одном из своих посланий Александр сообщает Антону: «Обуреваемый плотскими похотями (от долгого воздержания) купил себе гондон (или гондом – черт его знает) за 35 копеек. Но только что хотел надеть, как он, вероятно, со страху, при виде моей оглобли лопнул».  Но это так, к слову».
  Долгие годы две женщины (Мария Павловна Чехова и Ольга Леонардовна Книппер-Чехова) делали все, чтобы отлакировать образ классика. Подобное диктовалось не только ханжески-пуританским стилем десятилетий большевизма в СССР. Еще до революции портрет великого писателя был отретуширован и выставлен в золоченой раме.  Интересно, что с летописью стран и народов происходит та же история. Исключение – Тора.
 На самом деле Чехов был грешен, как и любой смертный и, как всякий большой писатель черпал из своих собственных недостатков и достоинств бездонный материал для творчества.
 Первым в России попытался задвинуть в угол иконописный портрет Чехова опять же еврей – Илья Самойлович Зильберштейн - инициатор и многолетний издатель «Литературного наследства». Зильберштейн с писателем не встречался, но именно он, впервые, стал публиковать письма Чехова, прежде в печати немыслимые. Шел один из первых годов «оттепели». В 1960 году появился том «Литнаследства», посвященный «светлой вершине русской литературы», но именно в этом томе Зильберштейн бросил «тень» на безукоризненный облик классика, напечатав полностью письмо В. В. Билибину, упомянутое Рейфилдом, в рубрике «Новонайденные и несобранные письма Чехова», а в нем: «… женитьба моя вероятно – увы и ах! Цензура не пропускает… Моя  о н а  еврейка. Хватит мужества у богатой жидовочки принять православие с его последствиями – ладно, не хватит – и не нужно… И к тому же мы уже поссорились… Завтра помиримся, но через неделю опять поссоримся. С досады, что ей мешает религия, она ломает у меня на столе карандаши и фотографии – это характерно… Злючка страшная… Что я с ней разведусь через один-два года после свадьбы, это несомненно».
 К письму следует осторожная сноска: «… Кто была невеста Чехова – неизвестно. Возможно, речь идет о Евдокии Исааковне Эфрос (в замужестве Коновицер). Точнее, как выяснилось со временем, Реве-Хаве Эфрос.  « В Москве, где отношение властей к евреям было крайне враждебным, она принципиально не желал русифицировать свое еврейское имя».
Вспомним, что всего лишь за семь лет до издания труда Зильберштейна Сталин готовил свой Холокост советских евреев, а тут великий представитель отечественной, русской культуры и невеста – еврейка!
 Реве-Хава Эфрос пережила своего жениха на 38 лет. В 1942 году ее, восьмидесятилетнюю старуху, нацисты отправили в Треблинку, где и задушили в газовой камере. Невесту Чехова они убили, но Ольге Чеховой, получившей свою фамилию от племенника Чехова – Михаила - удалось стать не только агентом НКВД, но и любимой актрисой фюрера, и в результате чудом спасти от разрушения, во время оккупации нацистами Крыма, мемориальный дом Чехова в Ялте. Как же причудливо складывается мозаика судеб!
ДРЕЙФУС
 «Заваривая и попивая чаек у себя в комнате, Чехов оживлялся лишь при упоминании одной темы: дела Дрейфуса» Д.Р.
 С этим евреем и офицером армии Франции Чехов, понятное дело, знаком не был. Однако, Альфред Дрейфус сыграл заметную роль в его судьбе. В 1897 году грамотная и не очень часть человечества раскололась на две группы дрейфусары и антидрейфусары. Первые, во главе с Эмилем Золя, полагали, что Дрейфус шпионом не был и отправлен на каторгу незаконно, вторые, представители тогдашнего Интернационала юдофобов, были убеждены в его виновности.
Друг и издатель Чехова А. Суворин принадлежал ко второй группе граждан. Сам Антон Павлович – к первой. (Ох уж эта вечная гражданская война в России). Именно тогда пробежала первая «черная кошка» между Чеховым и Сувориным. Антон Павлович пишет человеку, с которым совсем недавно был связан не только издательскими делами, но и доверительной дружбой: «Когда у нас что-нибудь неладно, то мы ищем причин вне нас и скоро находим: “Это француз гадит, это жиды, это Вильгельм”. Капитал, жупел, масоны, синдикат, иезуиты — это призраки, но как они облегчают наше беспокойство!... Заварилась мало-помалу каша на почве антисемитизма, на почве, от которой пахнет бойней».
  Все это было сказано Чеховым за десятилетия до Холокоста. Его, гуманиста, доброго человека, грядущая бойня пугала. Значительную часть сограждан Антона Павловича – нет.  Впрочем, Исаак Альтшуллер, рассказ о котором впереди, считал, что погромная газета А.С. Суворина – одно, а сам Алексей Сергеевич – совсем другое. В письмах к Чехову его друг и издатель был далек от звериного оскала юдофоба, а потому Антон Павлович так и не порвал окончательно с ним связь. Не думаю, что это так. Просто Чехов был  благодарен Суворину – своему первому серьезному издателю, и давно зачислил старика в свою «семью»…. И потом, если бы Антон Павлович порывал с ближними и дальними по причине их антисемитских настроений, он бы рисковал остаться почти в полном одиночестве.
 Но, правда и то, что особым юдофобским бешенством страдал не сам Суворин, а его сынок, тоже Алексей. Рейфилд пишет: «Всю осень Антон получал письма от Алексея Суворина – младшего. Будучи защитником еврейских погромов, дофин изливал на бумаге свою ненависть к евреям. Эти письма подействовали на Антона в том смысле, что его уважение к евреям еще более укрепилось, и в то же время возникли первые подозрения в ущербности суворинской империи».
 «Для «Нового времени» Чехов был навсегда потерян. Вскоре погрязшую в шовинизме газету покинут уважающие себя журналисты и начнется редакторская чехарда: один пойдет в отставку, другой сойдет с ума, третий займется анонимными доносами. Суворин старший оказался не в состоянии удержать «Новое время» от отвратительных антисемитских выпадов. И это внесло разлад в его отношения с Чеховым». (Д.Р.)
 Нужно признать, что в те времена юдофобия для порядочного человека была неким позорным клеймом. В нынешней, демократической России никто не стыдится своих нацистских взглядов. Почти вся коричневая сволочь - народ рукопожатый и активно пропагандирует  людоедскую идеологию, не встречая презрения коллег на телевидении, радио, в газетах. Юдофобские «выпады» повсеместны, обычны и приносят солидную прибыль. Ученики фюрера сегодня в России на виду, но вот Лесковых, Чеховых, Буниных, Короленко что-то не видно. Процесс избавления от рабства юдофобии не получил развития. Скорее, под воздействием краха советской империи, даже обострился, несмотря на почти повальное бегство евреев из России.

 СИНАНИ, АЛЬТШУЛЛЕР.
 Два Исаака «поджидали» Чехова в Ялте, где он оказался из-за обострившейся болезни. Один стал незаменимым помощником по бытовым вопросам, другой лечащим врачом Антона Павловича.
 Исаак Абрамович Синани имел право жительства и бизнес в Ялте, так как значился в полиции караимом. Впрочем, другие биографы говорят о Синани, как о еврее.
«… у него происходили постоянные совещания с И.А.Синани, владельцем книжного магазина на набережной, хорошо знакомым всякому бывавшему в Ялте, так как его магазин с лавочкой у входа служил излюбленным местом свиданий и встреч друзей и знакомых, особенно писателей. К Чехову Синани, вообще человек очень доброжелательный, питал необыкновенно нежные чувства и любовно заботился о всех его интересах, а так как Ялту, южный берег, ялтинцев и все про ялтинцев и все текущие местные новости и события он знал, как никто, то лучшего советчика по отысканию участка или дачи трудно было найти» Исаак Альтшуллер «О Чехове»
 Синани вел альбом, в котором оставляли знаки почтения знаменитые русские писатели. Привожу экспромт Ивана Бунина:
 В Ялте зимнею порой –
 Только море и Синани.
 Бродят тучки над горой.
 Остальное все в тумане.
 И вновь свидетельство Альтшуллера: «Мы много гуляли, тщательно избегая набережной, где его одолевали курортные дамы, "антоновки", преследуя его по пятам; стоило ему зайти к Синани, как немедленно лавка заполнялась покупательницами, которым неотложно требовались газеты, книги, папиросы и т.п. Чехов с мрачным видом круто поворачивался и устремлялся через ближайшие улицы или городской сад подальше от набережной».
 Иван Бунин, пожалуй, в последние годы жизни Чехова был одним из наиболее близких к нему людей. Осенью 1901 года в Гаспре, неподалеку от Ялты, тяжело болел Лев Толстой. Автор «Войны и мира», как многие крепкие и здоровые люди, врачей и лекарства терпеть не мог: "Лекарство – вред, потому что организм сам инстинктивно должен находить средства от болезни. Да и как врачи могут лечить? Вино пьют, табак курят, мясо едят!"
 Исаак Альтшуллер не пил и не курил. Видимо, обладал он, ко всему прочему, еще и особой харизмой. В любом случае, только ему Толстой и доверил свою жизнь, а был при смерти. Софья Андреевна Толстая пишет в своем дневнике 15 декабря 1901 года: "Лев Николаевич ему верит и слушается, даже любит".
 Толстой писал в «Крейцеровой сонате»: «С одной стороны совершенно справедливо то, что женщина доведена до самой низкой ступени унижения, с другой стороны, что она властвует. Точно так же, как евреи. Как они своей денежной властью отплачивают за свое угнетение, так и женщины». Как выяснилось - не все евреи обладают «денежной властью», кто-то владеет медицинской наукой. Толстой, видимо, удивился этому, но доверил свое здоровье Исааку Наумовичу.
(Необходимо отметить, что в те времена еврейская медицина была в таком же почете, как ныне израильская. Просто сто лет назад евреи-врачи в России были рядом, а нынче они далеко).
 « В январе во время болезни Толстого Антон Павлович за жизнь Льва Николаевича очень боялся. Лечил Толстого Альтшуллер и держал Чехова в курсе его болезни». Из воспоминаний Бунина о Чехове.
 Исаак Наумович гения России поставил на ноги. Он же, по мере сил, старался продлить дни безнадежно больного Чехова. Родиться бы Антону Павловичу всего лишь  на сорок лет позже, когда Александр Флеминг получил пенициллин, сколько бы великолепных пьес и замечательной прозы он бы еще написал. Может быть и успел бы классик полностью исключить из своего лексикона слово «жид», но, увы.
 Каким-то удивительным образом фамилия врача – Альтшуллера связана с жизнью и здоровьем не только Толстого, Горького и Чехова. Сын Исаака Альтшуллера – Григорий - принимал роды у самой Марины Цветаевой.
 «Я бы очень легко могла умереть, Борис, - писала Цветаева Пастернаку, — все произошло так неожиданно: в последнем доме деревни, почти без врачебной помощи. Мальчик родился в глубоком обмороке — 20 минут откачивали. Если бы не воскресение, не Сережа дома (все дни в Праге), не знакомый студент-медик [Альтшуллер Григорий Исаакович — врач, сын известного врача.] тоже все дни в Праге — мальчик бы, наверное, погиб, а может быть и я».
 Исаак Альтшулллер благополучно скончался в Нью-Йорке, в 1943 году, а был у него шанс, останься он в СССР и проживи чуть дольше, стать врачом-вредителем – агентом «Джойнта», умертвившим классиков русской литературы.
 Но вернемся в начало века ХХ.  Оставляет этот мир лучший и любимый друг Чехова Исаак Левитан, решает проблемы строительства и быта писателя в Ялте Исаак Синани, лечит классика Исаак Альтшуллер, но слово «жид» не исчезает из лексики Антона Павловича.
Чехов  пишет Ольге Книппер: "Мне прислали анонимное письмо, пишут, что ты в Питере кем-то увлеклась, влюбилась по уши. Да я и сам давно подозреваю, жидовка ты, скряга..."      Надо заметить, что чистокровную немку Книппер Чехов, любя называл жидовкой даже на людях. И в этом же письме, в котором он сообщил, что все знает, Чехов пишет: "Я тебя целую восемьдесят раз и обнимаю крепко! Помни, я буду ждать тебя! Помни!" Однако, «жидовка и скряга» в связке, несмотря на то, что оба Исаака (и Синани, и Альтшуллер) плату за услуги с классика не брали. Впрочем, и в уме Чехов евреям не отказывал. Читаем еще одно письмо жене: “Я, можно сказать, ничего не пишу, ровнехонько ничего! Не огорчайся, все успеется. Ведь я написал уже 11 томов, шутка сказать. … Я не пишу, но зато столько читаю, что скоро стану умным, как самый умный жид”.
 Итак, Чехов был готов отождествить себя с потомком Иакова. В шутку, конечно, но все-таки. Видимо, стал подозревать, что без последствий тесные контакты с жестоковыйным племенем пройти не могут. И был прав. Нацисты в сегодняшней России смело причисляют Чехова к потомкам Иакова.
Есть еще одно доказательство успешной работы классика над своим предрассудком: отношение к нему тогдашних черносотенцев. Алексей Суворин, как уже отмечалось, был доверенным лицом Антона Павловича, другом, издателем. Но вот Чехов умирает, и Суворин поворачивается спиной к  человеку, которого некогда боготворил: «Певец среднего сословия! Никогда большим писателем не был и не будет». «Теперь, - как пишет Рейфилд, - свои симпатии он обратил на нового подопечного, пятидесятилетнего философа Василия Розанова». Юдофоб Розанов своим покаянием перед евреями (1919 г.) не смог разочаровать и огорчить Суворина, умершего в 1912 году. Чехов расстроил при жизни, не оправдал надежд и доверия.  Как много в России, даже в те годы, значила партийность. Еще один признак бесконечной гражданской войны вокруг Кремля.                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                
  Я думаю, или мне хочется думать, что к концу жизни Чехов все-таки почти «выслезил» из себя раба юдофобии. Доказательства? 20 февраля 1901 года он пишет жене – немке: «Ты спрашиваешь, когда увидимся. На Святой. Где? В Москве. Куда поедем? Не знаю, решим сообща, моя замечательная умница, славная жидовочка». Жидовочкой он называет любимую женщину. Значит, слово это совсем потеряло прежнюю, негативную окраску. Нет за ним предрассудков молодого Чехова, нет вообще смысла старого звучания. «Жидовочка» - чужая, не русская – и только.
Практически каждый раз, во время обострения нововременского приступа жидоедства, он решительно становился на сторону либералов тех лет (история с травлей Надсона), а своей позицией  во время «Дела Дрейфуса», он окончательно сжег мосты между собой и рупором черной сотни России. Из дневника В.Г. Короленко: «Я думаю, что общество Сувориных и нововременцев принесло Чехову много вреда. Под конец своей жизни он сильно отошел от них, а в «Новом времени» уже не помещал ни строчки…У него не было ни капли ложноклассицизма, и потому у него выходило хорошо все, - даже сношения с Сувориным, с которым он дружил сначала и разошелся потом. И все ясно до прозрачности: почему дружил и почему разошелся».
 Из воспоминаний В. Катаева: «Разговор пошел о Чехове. Тут Короленко разволновался совсем… и все говорил о том, что никак не может понять и оправдать того, что Чехов работал у Суворина. «Удивляюсь, как мог такой человек, как Чехов, писать у Суворина? Такой деликатный, мягкий, передовой человек? Для меня это тайна».
 Однако, никакой тайны в дружбе Чехова с Сувориным не было. Оба с детских лет с легкостью произносили слово «жид». Только классик с годами понял, куда эта легкость может завести. Суворин и его сын – Алексей - по-прежнему были озабочены только одним «еврейским вопросом». И озабоченность эта мало чем отличалась от истерики русских юдофобов сегодня. Читаю «Дневник» Суворина: «… масоны, будучи тайной сектой, келейными путями и пропагандой проникли всюду и стали упиваться властью…Во Франции всего 100 тысяч евреев, а французов 40 миллионов, а буржуа-евреи владеют там целой третью недвижимой собственности. И у нас овладеют. Дайте только им равноправие. У них все деньги, и вся власть будет у них».
 Однако, и «дружбой» отношения Чехова с Сувориным я бы не торопился назвать. Исаак Альтшуллер точно и мудро отметил в своих воспоминаниях о классике русской словесности: «Но и тут всегда чувствовалось, что всех даже близких людей он держал на некотором расстоянии от себя, за некоторым барьером, куда никто не допускался. И в этом смысле я согласен с И.А.Буниным, что «никогда ни с кем не был он дружен по-настоящему. Поэтому, когда читаю о его особенной «крепкой и нежной» любви к кому-нибудь, то думаю, что это понимать нужно очень условно».
 Трагедия одиночества – обычная плата большого художника за свой гений. Не было в жизни Чехова «крепкой и нежной» дружбы с евреями и русскими, с украинцами и немцами. Да и тихую, умеренную юдофобию юности Антона Павловича я бы отнес к одной из многочисленных и безуспешных попыток слиться с единокровным народом и его культурой, издавна больной антисемитизмом.
 Хотелось бы думать, что прав Лео Яковлев: ««Свободный же человек не имеет объектов поклонения и самоутверждается не в человеческой иерархии, а в своих личных стремлениях, он не способен к унижению ближнего. Однако изначально свободные люди, от рождения чуждые рабскому, стадному инстинкту, крайне редки, и для большинства путь к освобождению сложен и мучителен, немногие достигают цели. Из всех братьев Чеховых до конца прошел этот путь только Антон».
 Первой невестой классика стала еврейка, последней невестой и женой – немка. Гений Чехова был выше расизма, национальных различий, религиозных распрей и войн. Я в этих заметках не упомянул еще, как минимум, десяток еврейских имен людей, близких классику. Писатель творил и был гуманистом в трудное, смутное время зарождающегося большевизма и нацизма. Он работал себе в радость и спасение, часто под диктовку Неба, ради человека и во имя человека – все остальное оборочки.
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..