Собственно, именно в ожиданиях во многом и заключается современная американская политика. От ожиданий прекращения войны России с Украиной - до “Ривьеры в Газе” и до помощи протестующим иранцам.
Дело в том, что любые ожидания - это сопровождающий фон публичной политики. Так же как и обещания. Реальная же политика находится в совершенно иной плоскости - кулуарной, закулисной. И задачи публичной политики именно в этом и состоят - скрывать реальные планы и реальные интересы.
Сейчас США стянули и продолжают стягивать на Ближний Восток значительные военные силы: авианосные ударные группы, стратегическую авиацию, системы ПВО и ПРО, разворачивают дополнительные контингенты в странах Персидского залива и Восточного Средиземноморья. Будет удар по Ирану или нет - вопрос остается открытым, однако по факту Вашингтон уже радикально изменил военную и политическую реальность Ближнего Востока масштабным расширением своего военного присутствия в регионе.
В денежном эквиваленте стоимость последних действий американской администрации в регионе выражается в сотнях миллиардов долларов. Представляется маловероятным, чтобы такие ресурсы были задействованы ради очередной переговорной риторики. В американской стратегической культуре подобные шаги предпринимаются тогда, когда речь идет об изменении архитектуры силы, а не о тактическом давлении.
Изменить архитектуру силы возможно только еще большей силой. Никакими переговорами, никакой риторикой, никаким миротворчеством расклад сил никогда и нигде не меняется. Именно это сейчас и делают Соединенные Штаты, накапливая и концентрируя на Ближнем Востоке свою военную мощь, по качеству и эффективности на многие порядки превосходящую иранские арсеналы.
С практической точки зрения наращивание американской военной силы на Ближнем Востоке может свидетельствовать о том, что США готовятся к ограниченному, но реальному военному воздействию на Иран, либо выстраивают долгосрочную систему силового сдерживания - включая контроль морских коммуникаций, воздушное доминирование и готовность к нанесению точечных ударов по критически важным объектам.
При этом принципиально важно понимать: ни один из этих сценариев не предполагает полного уничтожения иранского режима. Опыт Ирака и Ливии показал, что демонтаж государственности в регионе не приводит к стабильности, а порождает неконтролируемый хаос. Именно поэтому для США стратегически выгодно сохранение иранского режима в ослабленном, но управляемом состоянии.
Иранская угроза выполняет системную функцию. Иранский режим служит элементом баланса между суннитскими арабскими государствами и американским присутствием в регионе. Пока Иран существует как геополитический противовес, США остаются незаменимым гарантом безопасности для стран Персидского залива.
Исчезновение иранского режима и ликвидация угрозы иранской экспансии неизбежно приведут к изменению поведения ключевых региональных игроков, прежде всего Саудовской Аравии. Сегодня Эр-Рияд вынужден учитывать американские интересы именно из-за иранского фактора. Однако в отсутствие этого противовеса Саудовская Аравия станет значительно менее сговорчивой и усилит свои притязания на роль регионального гегемона, а не партнера США.
Это автоматически обострит противоречия внутри суннитского мира. Конкуренция Саудовской Аравии, Катара и Турции, которая сегодня частично сдерживается иранской угрозой, выйдет на первый план. Турция будет расширять влияние через военное присутствие и идеологические проекты, Катар - через финансы, медиа и исламистские сети, Саудовская Аравия - через экономическое давление и религиозную легитимность.
Вместо управляемого баланса сил Вашингтон получит фрагментированный регион, где несколько центров силы будут вести параллельные и часто конфликтующие игры. Это резко усложнит задачу сохранения американского лидерства на Ближнем Востоке.
Дополнительным источником нестабильности станет возможный распад самого Ирана. Иран - многонациональное и многоконфессиональное государство, и крах центральной власти почти неизбежно приведет к фрагментации на этнические и региональные анклавы. В этом случае начнется борьба за влияние на иранских “осколках”: Турция активизируется на северо-западе и в курдском вопросе, страны Залива - на юге, Азербайджан - в тюркских регионах, Пакистан - на восточных границах. Параллельно в процесс неизбежно включатся внешние державы.
Израильский фактор
В этой системе координат Израиль занимает особое место. В отличие от арабских государств, Израиль воспринимает Иран не как элемент баланса, а как экзистенциальную угрозу. Иранская ядерная программа, развитие ракетных технологий и разветвленная сеть прокси-структур - от “Хезболлы” в Ливане до иранского присутствия в Сирии и Ираке - напрямую направлены против израильской безопасности.
Израильская стратегия последних лет строится на принципе “войны между войнами”: точечные удары по иранской инфраструктуре в Сирии, диверсионные и кибероперации, ликвидация ключевых фигур. Цель этих действий - не спровоцировать большую войну, а не допустить качественного усиления Ирана.
В этом смысле Израиль объективно дополняет американскую стратегию, выступая в роли передового инструмента сдерживания, снижая необходимость прямого и масштабного вмешательства США. При этом Израиль также не заинтересован в полном распаде Ирана: хаос на этой территории означал бы рост неконтролируемых угроз и радикализацию региона.
Россия и Китай: внешние бенефициары баланса
Наряду с региональными игроками ключевую роль в иранском уравнении играют Россия и Китай - державы, заинтересованные не в разрушении системы, а в ее контролируемой трансформации.
Для России Иран является одновременно тактическим партнером и инструментом давления на Запад. Москва использует Тегеран как фактор ослабления американских позиций на Ближнем Востоке, однако при этом объективно не заинтересована в появлении чрезмерно сильного и самостоятельного Ирана, способного конкурировать с ней за влияние в Кавказском регионе и Центральной Азии.
Российская политика в отношении Ирана строится на принципе ограниченного партнерства: поддержка - ровно в той мере, в какой Иран остается зависимым, и сдерживание - в тот момент, когда Тегеран начинает выходить за рамки выгодного баланса. Распад Ирана стал бы для России источником прямых угроз: хаос у южных границ, рост радикализма, новые линии нестабильности.
Китай рассматривает Иран прежде всего через призму экономики и логистики. Для Пекина Иран - ключевой энергетический партнер и важнейший узел инициативы “Один пояс - один путь”. Китай заинтересован в стабильном, предсказуемом Иране, способном обеспечивать поставки энергоресурсов и функционирование инфраструктурных проектов.
При этом Пекин столь же не заинтересован в чрезмерном усилении Ирана, поскольку это неизбежно приведет к санкциям, конфликтам и рискам для китайских инвестиций. Распад Ирана стал бы для Китая стратегическим поражением - разрыв логистических цепочек, потеря инвестиций и рост нестабильности вдоль ключевых маршрутов.
Таким образом, несмотря на различия в мотивации, США, Израиль, Россия и Китай сходятся в одном принципиальном пункте: Иран не должен перейти точку невозврата.
Стратегический вывод
В результате формируется парадоксальная, но устойчивая конфигурация. Иран не должен стать полноценной ядерной державой и региональным гегемоном, но и не должен быть разрушен до состояния неконтролируемого хаоса.
Именно поэтому для США оптимальным вариантом остается сохранение иранского режима при жестком и постоянном недопущении его перехода за стратегическую черту. Ирану позволяется существовать, но не позволяется усиливаться - ни в ядерной программе, ни в ракетных технологиях, ни в масштабе региональной экспансии.
В этой логике возможные военные действия носят строго ограниченный характер. Речь идет о точечных ударах по стратегическим объектам, призванных скорректировать баланс и напомнить о жестких красных линиях.
Поэтому ключевой вопрос сегодня заключается не в том, будет ли удар по Ирану, а в том, когда и в каком объеме система сдерживания вновь будет приведена в действие, если Тегеран приблизится к той самой точке невозврата.
