На их плечах: Ира Дашевская
В издательстве «Книжники» готовится к выходу книга «На их плечах». Это воспоминания о женщинах, соблюдавших законы иудаизма и сохранявших традиции в годы советской власти. Составитель книги Хаим‑Арон Фейгенбаум, чья семья тоже прошла трудный путь подпольного соблюдения, собрал воспоминания еврейских женщин или воспоминания о них, дабы показать, что, в то время как мужчины уходили на заработки, воевали или сидели в лагерях, именно женщины сохраняли традиционный уклад, соблюдали кашрут, давали детям религиозное воспитание.
Ира Дашевская
Родилась в 1958 году в Одессе, выросла в Подмосковье и Москве, по образованию физик. Отказница, одна из основателей центра еврейского образования «Маханаим». В 1987 году уехала в Израиль с мужем и четырьмя детьми.
Я родилась в Одессе в 1958 году. Обе мои бабушки были врачами. Родители — евреи из ассимилированных семей — окончили с отличием физический факультет Одесского университета. Я — их единственная дочь в этом браке.
Из‑за страшного антисемитизма, царившего в те годы в Украине, родители были вынуждены уехать из Одессы и после изрядных мытарств осели в Подмосковье, в растущем академическом городке. Там они смогли заниматься научно‑исследовательской деятельностью и строить карьеру. В единственной на весь городок школе учились дети научной интеллигенции (среди которых было немало евреев) и дети строителей, поднимающих стройки коммунизма (среди которых было немало алкоголиков и антисемитов). Я знала, что мы — евреи, с тех пор как себя помню, за что очень благодарна родителям. Уже в младших классах я также знала, что антисемитизм и безграмотность, часто сопутствующие друг другу, окружают нашу жизнь. С трех до тринадцати лет у меня была единственная подруга — Инна Иошпа, еврейка. Она уже много лет живет в Израиле. У родителей подавляющее большинство друзей были евреями, хотя мне не помнится, что еврейство проявлялось как осознанная причина их дружбы.
Мои родители развелись, и с восьми лет я жила с бабушкой по материнской линии Леей Ройтенберг, которая переехала к нам из Одессы. Ее переезд был связан с внезапной смертью ее мужа Ильи Сербера, прошедшего всю войну (1941–1945) и вернувшегося с фронта с пошатнувшимся здоровьем и осколками снарядов в теле. О семье деда я практически ничего не знаю, кроме того что он был одним из 13 детей.
Бабушка со своими двумя сестрами, проживавшими к тому времени в Москве, говорила по‑русски, но, когда нужно было, чтобы я не понимала, она переходила на идиш. Ее семья изначально из Могилева‑Подольского. Прадед, по‑видимому, в меру соблюдал еврейскую традицию, имел почетное место в синагоге и трем дочерям дал хорошее общее и еврейское образование. В нашем с бабушкой доме признаков традиции заметно не было, но иногда она вспоминала и пела песни на иврите, которые учила в детстве. Они касались еврейских праздников. Бабушка каждый год неукоснительно отстаивала на морозе многочасовую очередь за мацой в московской синагоге на улице Архипова (ныне снова Большой Спасоглинищевский переулок), но на этом внешние проявления еврейства в доме заканчивались. Я никогда не слышала от бабушки таких слов, как «заповеди», «хесед», «цдака». Лишь теперь я понимаю, что вся ее жизнь была полна хеседа . И как врач‑кардиолог, и просто по‑человечески она бесконечно помогала людям.
По словам моего папы, в 1967 году я пришла домой из школы и спросила его, верно ли, что Израиль — террористическое вражеское государство‑агрессор. Он на меня накричал, но сам детский вопрос подтолкнул его к дальнейшему углубленному изучению еврейской темы — философии и истории в первую очередь. Он уже в те годы принял решение об алие, но его родители не были готовы уезжать, считая, что старики станут обузой Израилю. Дед по отцовской линии Моисей Дашевский был профессором, завкафедрой органической химии в Политехническом институте в Одессе. Папа подал заявление об отъезде в Израиль в 1977 году, когда дедушка и бабушка умерли. Его немедленно выгнали с работы, и долгий отказ продолжался 13 лет, вплоть до 1990 года. В связи с законом, карающим за тунеядство, папа, доктор астрофизики, был вынужден работать лифтером, охранником и т. п. Главная его подпольная деятельность в 70‑х годах состояла в переводах трудов Мартина Бубера, издававшихся в самиздате. В 80‑х годах он начал соблюдать заповеди и преподавать иудаизм в зарождающихся тогда группах будущего центра еврейского образования «Маханаим», который он возглавляет по сей день. Именно папа очень сильно повлиял на мое решение уехать в Израиль и начать изучать иудаизм.
Оглядываясь назад на свою жизнь, я думаю, что мое еврейское самовосприятие собиралось по крохам и очень постепенно. Лично для меня советский детский сад и пионерские лагеря были похожи на тюрьму, не могу вспоминать о них без содрогания. Полагаю, что у родителей не было другого выхода. Так жили многие. Садик работал с самого утра до шести вечера, несъедобная еда, которую тебя заставляют съесть, дневной сон как обязанность (у меня с трех лет развилась неспособность спать днем): кто не спит — наказание стоять два часа на кровати. В пионерлагере дети‑антисемиты топтали долгожданные письма от родителей, не дав мне их прочитать и употребляя такую лексику, от которой у меня рвотное чувство по сей день.
Уже будучи бабушкой, я как‑то пожаловалась близкому человеку старшего поколения на свои муки в советских детских учреждениях. В ответ услышала: «Всем было хорошо, а тебе плохо?» При всем ужасе этих переживаний, я уверена, что и они внесли свою лепту в поиски собственного пути и подспудно учили противостоять системе.
Мне было 10 лет, когда прекрасным весенним днем я возвращалась из школы с одноклассницей Софой Флигель. Наш мимоходный диалог врезался мне в память. Она спросила: «Правда, что Б‑га нет?» Я ответила: «Я не знаю». Казалось бы, ничего не значащий детский лепет. Но для меня он был кирпичиком в каком‑то внутреннем строительстве. Ведь в школе нас учили, что Его, конечно, нет, не дай Б‑г! Ведь Гагарин летал и не нашел…
В 7‑м классе меня приняли в математическую школу № 2 в Москве, и мы переехали в столицу, где большую часть жизни до замужества я жила около метро Юго‑Западная. Я никогда не считала этот город своим, чувствовала себя аутсайдером, в частности, никогда не налаживала контакты с соседями и прочее.
В новой элитарной школе общий интеллектуальный уровень, а также процент еврейских детей был очень высок. Царившая там атмосфера постоянного духовного поиска своей правды в противовес кривде уродливой прогнившей системы порождала — наряду с углубленным изучением математики — удивительные литературные и другие культурные кружки по интересам. На этой плодородной почве возникли и группы еврейской молодежи, жаждущей разобраться со своей национальной принадлежностью. До тех пор я хорошо понимала, что нужно бороться с антисемитизмом и давать отпор антисемитам. Хуже обстояли дела с построением позитивной части понимания своего еврейства. Шел 1971 год (не случайно возраст бар/бат мицва столь критичен в нашей традиции). Именно тогда я впервые оказалась в синагоге на улице Архипова, не имея никаких религиозных мотивов, а скорее из некоторого любопытства и «поиска братьев». Больше всего запомнился запах старых книг и красивые еврейские лица людей, толпившихся перед синагогой.
Примерно в то же время имел место совершенно мимолетный, но очень значимый для меня эпизод. Папа вышел со мной на Ленинский проспект. В руках он держал коробку. Сказал, что должен передать ее друзьям. Через несколько минут подъехала машина, из нее вышел человек, безмолвно поставил коробку в багажник и собрался уезжать. Помню папин вопрос ему вслед: «Как Рут?» Ответа не помню. Когда машина отъехала я спросила: «Что такое рут?» — «Так зовут его жену». Позже я узнала, что в ящике была еврейская и недозволенная литература, которую муж Рут должен был доставить в Одессу. Речь шла о Рут Александрóвич, тогда еврейской студентке из Риги. Ее преследовал КГБ, при обыске у нее была обнаружена запрещенная литература (например, учебник еврейской истории), суд приговорил ее к году заключения. Всего этого я тогда не знала, но имя меня заворожило. Я еще раньше решила, что когда‑нибудь у меня будет много детей. В ту минуту я поняла, как назову свою первую дочь.
Директор Второй школы и некоторые свободолюбивые учителя многое себе позволяли и — о ужас! — решили уехать в Израиль. Тут‑то система и взялась за школу, профессионально искореняя все живое и жизнеспособное. Большинство нормальных людей разбежались по другим математическим школам. Я с 9‑го класса училась в школе № 7. Там у меня появилось много друзей, по большей части — евреев. Одним из них был мой будущий муж Миша Кара‑Иванов. К моей великой радости, он оказался евреем. Там же моими соучениками оказались Алик Зельдин, Пинхас Полонский, Гриша Идельсон.
С раннего детства в нас внедряли идею, что для поступления в университет нужны знания и достижения в учебе, намного превышающие ожидания от нееврейских детей. В 10‑м классе я присоединилась к еженедельным занятиям с репетитором по физике с еще двумя соучениками. Учитель был крайне омерзительным, ничего не объяснял, а лишь приносил задачи вступительных экзаменов прошлых лет и ждал, что мы их решим. При поступлении на физфак МГУ меня завалили на последнем экзамене по физике. Аудитория, управляемая «черной сотней», была полна еврейскими абитуриентами. Мне выдали задачи, а когда пришло время отчитываться по их решению устно, вошли двое экзаменаторов. О ужас, один из них был мой ненавистный репетитор. Второй помоложе, в черных очках. Лиса Алиса и кот Базилио… «Мой» спросил меня, не моргнув глазом, из какого города я приехала. Экзамен, продолжавшийся четыре с половиной часа, был сплошным издевательством. В конце концов «мой» спросил как ни в чем не бывало: «Девушка, вы хоть раз открывали школьный учебник?» И ведь я в теории знала: евреев на физфак не принимают. И еще много куда не принимают. Я мечтала быть врачом, как бабушки. Но поступить в мединститут шансов не было никаких. Через пару месяцев я без труда поступила на физфак МГПИ им. Ленина, педагогического института, куда евреев принимали. Интересно, что очень многие из той аудитории в МГУ «заваленные», как и я, евреи оказались моими соучениками.
Студенческие годы у меня и у многих моих друзей проходили в основном в поиске еврейских знаний и понимания своего еврейства. Учеба в вузе осуществлялась «левой ногой». Книг на еврейские темы практически не было. Процесс возвращения к Торе и заповедям был у нас очень постепенным. Мой муж начал соблюдать раньше меня и почти сразу стал преподавать.
В конце 70‑х мы завязали тесные связи со стариками в синагоге. С некоторыми из них эти общинные связи переродились в дружбу. Реб Аврум Меллер, например, стал учителем Талмуда для многих будущих учителей «Маханаим». После серьезной отсидки в сталинских лагерях (где находился по смехотворному обвинению в краже) он официально работал в ешиве при хоральной синагоге Москвы, именовавшейся «Коль Яаков», то есть «Голос Яакова». Работниками этого славного места являлись евреи, часть из которых сотрудничала с КГБ, сообщая, кто и когда приходит, что происходит на уроках и молитвах. Вот эти надсмотрщики требовали, чтобы реб Аврум преподавал на идише, а ни в коем случае не на русском языке. Расчет был прост: горстка стариков, посещавших те уроки, скоро покинет этот мир и унесет с собой тлетворное знание, расшатывающее советский строй. Когда на уроках появились молодые люди, не знавшие идиша, реб Аврум стал преподавать по‑русски, за что был изгнан с работы. Не случайно мы называли эту ешиву, официальное название которой было «Голос Яакова», «Едей Эсав» — «руки Эсава». Реб Аврум, выпускник ешивы Хафец Хаима (1838–1933), был выдающимся знатоком иудаизма, человеком исключительных личных качеств. После увольнения он продолжал преподавать подпольно по домам разных учеников. В какой‑то год в начале 80‑х он вел миньян в Йом Кипур у нас дома, это было незабываемое переживание. Посреди одной из молитв раздался стук в дверь, сказали, что пришли из ЖЭКа, но мы дверь не открыли, и в тот раз все обошлось.
Поддержание основ общинной еврейской жизни лежало на плечах хабадской общины. Реб Мотл Лифшиц занимался обрезаниями и шхитой далеко не только в Москве; он в своем немолодом возрасте и сильно рискуя ездил по разным городам. Реб Гецл Виленский организовывал хупы, обрезания взрослым и детям, фарбренгены, подпольные миньяны. Мы, не будучи хабадниками, очень дружили с этой общиной. Гриша Розенштейн по заданию Любавичского Ребе организовывал поездки по городам и весям СССР в поисках всего, что еще оставалось там от еврейской жизни, находил молодые дарования для преподавания. Удивительным примером такого дарования был наш учитель Михаэль Шнейдер, благословенной памяти. Калман Мелех Тамарин помогал многим найти работу в это сложное время.
Трудно представить, как бы выглядела наша жизнь без их самоотверженной многолетней работы. Покупка кошерного мяса была сложнейшей задачей. Говядины почти не бывало, разве что пару раз в году. Кур резали чаще, но и там нужно было стоять в очереди, ощипывать всю ночь, чтобы на шабат или на праздник приготовить мясное. Единственная миква в Москве в то время находилась в синагоге на Архипова. Она была в чудовищном состоянии, ремонта там, скорее всего, никогда не было, пахло гнилью, но все же она была. Работала она не каждый день, была сложная система согласования, чтобы микву открыли. Впрочем, и спрос был небольшой. По словам стариков, в 1979 году микву посещало шесть женщин, одна из них приезжала на поезде из Украины. В 1984 году хабадники построили с помощью специалиста из США микву в Марьиной роще, она казалась воплощением красоты.
В 1979 году родилась наша старшая дочь Рут. Когда ей исполнился год, мы переехали на съемную квартиру в районе Минаевского рынка, его уже не существует. Она была в трех минутах ходьбы от синагоги в Марьиной роще. Сделали ремонт, поклеили новые обои, а через четыре месяца во время женского урока Торы, который вела Лея Шахновская, к нам пришли сотрудники КГБ, час ломали дверь, привели понятых, переписали имена присутствовавших там женщин. У многих из наших гостей впоследствии были неприятности, к ним приходили по месту работы. У меня до сих пор звучат в памяти слова стиха Торы, о котором говорила Лея: «Все мы дети одного человека…» Наутро хозяева явились к нам с требованием освободить квартиру в течение 24 часов. Причина — «вы распространяете сионистские листовки». Пришлось ловить на морозе грузовик и переезжать к Мишиной маме под соусом неожиданного возвращения хозяев. Она, профессор биохимии Эрлена Матлина, тогда еще работала и не вынесла бы правды. Из другой съемной квартиры хозяин‑еврей выгнал нас, пока я была в роддоме, узнав, что в семье появился второй ребенок, а в следующей квартире неожиданно во время миньяна в шабат вошла хозяйка и чуть не упала в обморок от такого светопреставления.
Мы были в отказе восемь лет — подали заявление в 1979 году, будучи молодой парой, а покинули Москву в День Иерусалима 1987 года — с четырьмя детьми. За эти годы мы сменили 11 съемных квартир, что очень помогало «жить на чемоданах» также и в буквальном смысле. Наша жизнь колебалась между двумя полюсами — «мы уедем завтра» и «мы не уедем никогда». Миша всерьез готовился к тюрьме. Штудировал брошюры «Как вести себя на допросе», «Как вести себя при обыске» и др. Мы встречались с освобожденными из тюрем и лагерей друзьями.
В синагогах хранилось огромное количество старых еврейских книг — Танах, Талмуд, «Шульхан арух». Старики советовали нам потихоньку спасать их, унося домой, когда кагэбэшников не было на горизонте. У Миши к тому времени появились ученики, он проводил регулярные занятия. Эти книги стали одним из основных источников знаний и давали возможность проводить занятия небольшими группами на разных квартирах. Во всей этой деятельности соблюдалась высшая мера конспирации — запрещено было разговаривать, назначать время и место уроков и других мероприятий не только по телефону, но даже в метро. Только на улице, вдали от зданий. По телефону можно было уточнить: «Когда приедешь, бабу с собой захвати», — подразумевался трактат Талмуда «Бава мециа». К сожалению, нередко у отказников возникала повышенная подозрительность и по отношению к своим.
Другим важнейшим источником знаний и сил являлись посланники из разных стран мира — Европы, США, Канады, Израиля. Через них осуществлялась связь с миром — вывоз информации об отказниках и узниках, о написанных в подполье книгах, просьбы прислать вызовы от «родственников» из Израиля новым семьям, приходили ответы раввинов на алахические вопросы. Так, раввин Моше Файнштейн принял ряд облегчающих алахот, касающихся евреев СССР. Иногда телефонные разговоры отказников велись одновременно с раввином из США и врачом из Англии для поиска оптимального алахически‑медицинского решения в ненормальной ситуации пациента‑отказника. Посланники привозили книги, кошерные продукты, лекарства, проводили уроки. Все уроки записывались на магнитофон, мы переводили их на русский язык, распечатывали на тонкой бумаге в максимальном количестве экземпляров, какое брала пишущая машинка. Потом эти материалы рассылались по разным городам. Помимо бесценных знаний и книг эти люди передавали нам чувство плеча и братства, что давало силы продолжать учиться и бороться. Идеологически посланники представляли очень широкий спектр мирового еврейства: сатмарские хасиды, хабадники, вязаные кипы, нерелигиозные кибуцники, консерваторы и реформисты. Сами они подвергались вполне ощутимому риску, пускаясь в такую авантюру. Агенты КГБ зачастую ходили за ними по пятам, стояли под окнами домов, в которых проходили занятия. Некоторых посланников задерживали и выдворяли. Все это создавало напряжение, ты никогда не знал, чего ждать.
В 1980 году у нас дома Миша проводил еженедельный урок Торы с Раши. На этих уроках я познакомилась с Мариной и Львом Китросскими, которые стали нашими друзьями. Позже вместе с Зеэвом Дашевским, Пинхасом Полонским, Яаковом Беленьким и Китросскими мы создавали «Маханаим». Яаков Беленький был короткое время учеником на этих уроках, но очень быстро стал учителем. Приехав в Израиль, он быстро выучился и сдал раввинские экзамены. Вот уже более 30 лет он — раввин общины «Маханаим» в Израиле.
Я бы хотела коснуться того, как выглядела жизнь наших семей в годы отказа. Из‑за уголовной ответственности за тунеядство мужчины были вынуждены работать там, где удавалось. Как только начальник Миши, который в то время работал в МГУ, еврей, между прочим, узнал о нашем намерении уехать, он попросил Мишу уйти с работы. Ведь подобное намерение, по словам начальника, ставило под удар других сотрудников‑евреев. Муж несколько лет искал работу, наконец устроился в Витаминный институт, где оказались удивительно смелые начальники, в том числе евреи. И даже когда люди из КГБ приходили к мужу на работу с угрозами, они поддерживали его.
Женщины воспитывали детей дома. Я окончила педагогический вуз и, став в отказе «врагом народа», не могла работать по специальности, преподавать советским детям. Для отвода глаз, чтобы числиться работающими, мы оформлялись друг к другу уборщицами через фирму «Заря». Я не хотела посылать детей в сад из‑за идеологических проблем. Забота о четырех детях, находящихся круглосуточно дома, была трудной работой. Помимо этого, несколько раз в неделю неожиданно возникали посланники из‑за рубежа, которые, оказавшись в Москве, тут же звонили нам из телефона‑автомата. У них было мало времени, требовалось немедленно организовать им встречи и уроки, квартиры и аудиторию. Зачастую несколько посланников приезжали одновременно, и уроки шли параллельно в разных группах: Тора, Талмуд, хазанут, организация воскресных школ и др. Обычно координацией таких уроков занимались женщины, а сами занятия проходили по вечерам, когда мужья возвращались с работы. Кроме того, нужно было постоянно иметь большой запас кошерной еды, чтобы накормить голодных посланников. Поиск еды занимал в те годы немало времени. Там «выбросили» морского окуня, здесь появилась кукуруза в консервах. Машины у нас не было. Чтобы выйти с детьми в магазин зимой, нужно было всех их одеть в шубки, валенки, рейтузы и т. д. Малыша, который еще не ходил, я сажала в санки, и мы все вместе отправлялись на «охоту». Бытовых трудностей хватало. И при этом мы участвовали в акциях протеста и демонстрациях отказников, начинали строить общину. Было тяжело еще и оттого, что нас стали бояться некоторые бывшие друзья. Даже некоторые родственники опасались к нам ходить. Но ощущение братства среди отказников и более смелых друзей очень нас поддерживало.
В Йом Кипур мужья уезжали к друзьям, жившим поближе к синагоге, а женщины оставались дома с детьми. Многие радостные и праздничные аспекты жизни омрачались бесконечными сложностями. Роды в советских роддомах и недельная госпитализация после родов могут служить темой для отдельного очерка. Матерящиеся акушерки, кошерная еда, передаваемая мужем на веревке на четвертый этаж больницы под покровом тьмы. Инфекции, антисемитизм. Так, в 1979 году, когда я входила в палату с десятью соседками, они начинали громко обсуждать дело врачей‑отравителей. В праздник Суккот мы ломали головы, как же построить сукку. В 1981 году мы построили большую сукку в лесу, принесли туда заранее еду и молитвенники. Назавтра сукка была разрушена «доброжелателями».
Когда старшей дочери исполнилось пять лет, я начала преподавать Тору в воскресной еврейской школе. Туда привозили детей разных возрастов из всех районов Москвы. Уроки проходили одновременно во всех комнатах. Часто квартиры меняли из соображений конспирации. Там я познакомилась с замечательными учителями иврита, музыки, рисования, истории. Все они были волонтерами, горели этой работой. Дети обретали друзей и погружались в атмосферу учебы и любви.
Подробнее о перипетиях нашей жизни в отказе можно прочитать в книгах издательства «Маханаим», составленных моей свекровью профессором Эрленой Матлиной: «Дети советского отказа» и «Возрождение еврейской религиозной жизни в Москве, 1970–80‑е гг.».
В 1987 году мы получили долгожданное разрешение на отъезд. Здесь, в Израиле, у нас родились еще четверо детей. И даже наши сабры трогательно спрашивают: «Мама, когда мы совершили алию?» Мне кажется, что наш опыт противостояния злу оказался важным и для детей. Не только наши дети, но и дети многих отказников здесь, в Израиле, активно занимаются решением важных для евреев и Израиля задач.
Возможно, что в реальном времени наша деятельность представлялась нам уникальной, казалось, что мы расшатали советскую систему, ведь именно когда «воды дошли до души», случилась перестройка. Но 40 лет спустя совершенно ясно, что мы только заполняли важную, но ограниченную по времени нишу в истории советских евреев. Если же оглянуться на предыдущие поколения и посмотреть на задачи, стоявшие перед теми еврейскими общинами, то пропорции и перспективы становятся яснее…
