Законопроект об "аннексии Гренландии" внесен в Конгресс
Конгрессмен от Республиканской партии Рэнди Файн внес в Конгресс законопроект об аннексии Гренландии и предоставлении ей статуса штата США.
По информации его офиса, инициатива направлена на обеспечение стратегических интересов национальной безопасности Соединенных Штатов в Арктике и противодействие растущим угрозам со стороны Китая и России.
"Гренландия - это не отдаленный форпост, который мы можем игнорировать, - это жизненно важный ресурс национальной безопасности. Тот, кто контролирует Гренландию, контролирует ключевые арктические судоходные пути и архитектуру безопасности, защищающую Соединенные Штаты. Америка не может оставить это в руках режимов, которые презирают наши ценности и стремятся подорвать нашу безопасность", - заявил Файн.
На сайте конгрессмена указано, что законопроект уполномочивает президента Дональда Трампа предпринимать любые необходимые шаги для присоединения острова к США.
"Слишком долго американское руководство бездействовало, пока наши противники подрывали наше геополитическое господство. Мой законопроект защитит родину, обеспечит наше экономическое будущее и гарантирует, что правила в Арктике будут устанавливать именно Соединенные Штаты, а не Китай или Россия. Вот как выглядит американское лидерство и сила", - подытожил Файн в пояснительной записке.
Если иранский режим переживет второй срок Трампа, я сильно удивлюсь.
АВТОР:
Василий Говорухин
I
12 января 2026
18:23
Мне все больше кажется, что угроза Трампа о вмешательстве США в происходящее, если иранский режим будет убивать протестующих, - это не столько угроза, сколько инструмент для измерения того, насколько аятоллы находятся в кризисе. После Мадуро не воспринимать всерьез угрозы Трампа стало крайне недальновидно, а потому режим был весьма заинтересован в том, чтобы справиться с нынешней волной протестов с минимальной кровью. Это было заметно в начале и явно объяснялось нежеланием провоцировать Трампа, который, судя по всему, перестал уважать “классические” правила игры.
Этот инструмент нужен для того, чтобы понять, к чему может привести израильское и американское вмешательство - даст ли оно желаемый результат или, наоборот, отбросит всех участников назад.
Этот же инструмент наглядно показывает, насколько режиму плохо. Даже если делить приблизительные оценки погибших на три, нынешние протесты либо уже приблизились к показателям 2019 года (около 1–1,5 тысячи человек), либо превзошли их. Тогда протесты длились около двух месяцев, сейчас - всего две недели. А если говорить о количестве погибших со стороны режима, то это с большим запасом абсолютный рекорд. Люди злы как никогда.
Я не готов рискнуть и утверждать, что в этот раз все обязательно закончится падением режима. Но если он переживет второй срок Трампа, я буду сильно удивлен.
И слышит шепот гордый Вода и под и над: «Через четыре года Здесь будет город‑сад!»
В. Маяковский. Рассказ Хренова о Кузнецкстрое и о людях Кузнецка (1929)
В те далекие времена, когда гранты изобиловали, а участие в конференциях поощрялось начальством, двое коллег пригласили меня на ланч. Это были высокие, красивые люди, какими бывают ирландцы, родившиеся в Америке. Не помню, по какому поводу, но что‑то заставило их признаться: «Мы на стороне палестинцев, поскольку они народ земли».
С тех пор случилось многое: война в Газе, «всемирный джихад», волнения в кампусах американских и европейских университетов. Ирландия решительно встала на сторону палестинцев, и отношения ее с Израилем подошли к разрыву. Самое время перечитать пьесу Бернарда Шоу «Другой остров Джона Булля» . Пьеса была написана в 1904 году, когда в Европе царил мир, а в Южной Африке англичане уже победили буров.
Джордж Бернард Шоу. 6 декабря 1934.Фото: Library of Congress / Wikipedia
«Другой остров» — это Ирландия, куда направляются гражданские инженеры Ларри Дойл и Том Бродбент. Пункт их назначения — городок Роскулен. Там они собираются наладить эксплуатацию поместья, приобретенного за долги. Бродбент видит в этом некую миссию. «Вы слышали о городах‑садах?» — спрашивает он Хаффигана, опереточного ирландца, которого собирается взять с собой для налаживания контактов с местным населением. «Это в раю, что ли?» — недоумевает тот. «Нет, это возле Хитина», отвечает Бродбент и вручает собеседнику книгу Эбенизера Говарда, где подробно изложен план «города‑сада»: дома, утопающие в зелени, клубы и детские садики для рабочих, завод и железнодорожная станция за чертой города. Эта утопия согласуется с убеждениями Бродбента:
Я поклонник свободы <…> как всякий истинный англичанин. Меня зовут Бродбент. Если бы меня звали Брейтстайн и у меня был нос крючком и особняк на Парк‑Лейн, я бы носил платок национальных цветов, дул в грошовую оловянную трубу и облагал налогом хлеб и мясо, которыми питается английский народ, в пользу Лиги флота, и призывал бы к уничтожению последних остатков национальной свободы, и <…> Я англичанин и либерал; и теперь, когда Южная Африка порабощена и повержена в прах, какой стране мне подарить свое сочувствие, если не Ирландии?
Иначе говоря, Бродбент — защитник «народов земли», в том числе англичан, порабощенных крючконосыми евреями‑космополитами. Эти негодяи приобрели особняки в престижных районах Лондона и вкупе с другими иностранцами строят «проклятую новую империю», от которой природным англичанам нет никакого проку, но один только вред.
Лицемеры, очковтиратели, немцы, евреи, янки, иностранцы, хозяева особняков на Парк‑Лейн, космополитическая накипь. Не зовите их англичанами. Их породил не наш добрый старый остров, а эта проклятая новая империя, и — честное слово! — они ее достойны; пусть в ней и живут. На здоровье!
Напротив, компаньон Бродбента, Ларри Дойл, относится к евреям и их образу жизни положительно: «Да и вообще мы, ирландцы, не созданы возделывать землю и никогда не умели толком это делать. В этом мы сходны с евреями: всевышний дал нам мозги и повелел возделывать их, а глину и червей оставить в покое». «Вот как! Хотите сделать из нас евреев», — возмущается отец Демпси, приходской священник Роскулена. Но ему предстоит утешиться следующей тирадой Дойла:
Я хочу, чтобы католическая церковь была государственной церковью в Ирландии; вот чего я хочу <…> Да! И я считаю, что Ирландия должна стать престолом святого Петра на земле и твердыней церкви, — Ирландия, а не Рим. Потому что Рим, сколько бы ни было пролито крови мучеников, в сердце своем все же остается языческим; а в Ирландии народ — это церковь, а церковь — это народ.
«Я вовсе не либерал, — восклицает Дойл. — Боже упаси! Церковь, независимая от государства, — это худшая тирания, какую можно навязать народу». Уроженец Роскулена, выучившийся в Англии и Америке, Дойл считает ирландских крестьян недостойными владеть землей: «Если у нас землей не могут владеть люди чести, то пусть это будут люди со способностями. Если нет людей со способностями, пусть это будут люди с капиталом». От этих парадоксов у честного англичанина Бродбента начинается резь в желудке.
И все же истинный герой пьесы — не Дойл, и не Бродбент, а некто Киган, священник, лишенный сана и объявленный сумасшедшим. У изголовья умирающего индуса, верящего в переселение душ, Кигану открылась тайна этого мира:
Совершенно очевидно, что наш мир — это место скорби и терзаний, место, где процветает глупец, а мудрого преследуют и ненавидят; место, где мужчины и женщины мучают друг друга во имя любви; где детей гнетут и истязают во имя воспитания и родительского долга; где слабых телом отравляют и увечат во имя исцеления, а слабых духом подвергают ужасной пытке лишения свободы — не на часы, а на годы — во имя правосудия <…> моя религия учит, что на свете есть только одно такое место ужаса и страдания — это ад. А стало быть, наша земля и есть ад, и мы… мы находимся здесь, дабы искупить грехи, совершенные нами в предыдущей жизни.
С точки зрения Кигана, Дойл и Бродбент собираются сделать Роскулен, это место пыток, столь же чистым и аккуратным, как самое чистое и аккуратное место в Ирландии — Дублинская тюрьма. Он обрушивается на компаньонов с яростью пророка:
Вы оба, как я слышал, в высшей степени дельные гражданские инженеры; и не сомневаюсь, что поле для гольфа будет наглядным свидетельством ваших успехов в этом искусстве… Вы, может быть, даже вполне успешно построите отель <…> А затем <…> когда этот мирный, заброшенный край обратится в кипящий котел, где мы все будем выбиваться из сил, добывая для вас деньги <…> ваши английские и американские акционеры весьма успешно растратят деньги, которые мы для них добудем, на травлю лисиц и охоту за фазанами, на операции рака и аппендицита, на чревоугодие и карточную игру; а то, что у них останется, вы употребите на создание новых земельных синдикатов. Четыре греховных столетия миру грезился этот вздорный сон об успехе; и конца еще не видно. Но конец придет.
В роли пророка Киган не только обличает современников, он еще грезит о будущем:
В моих снах это страна, где государство — это церковь, и церковь — это народ; все три едины. Это общество, где работа — это игра, а игра — это жизнь; все три едины. Это храм, где священник — это молящийся, а молящийся — это тот, кому молятся; все три едины. Это мир, где жизнь человечна и все человечество божественно; все три едины. Короче говоря, это греза сумасшедшего.
Казалось бы, он повторяет слова Дойла: «…в Ирландии народ — это церковь, а церковь — это народ», но для Кигана «есть только две страны — небо и ад; только два состояния людей — спасение и проклятие», а с точки зрения Дойла, «какое значение имеет вся эта болтовня для людей, занятых серьезным практическим делом?»
Где‑то мы все это уже читали… И не где‑то, а в романе Ф.М. Достоевского «Братья Карамазовы». В 1904 году Б. Шоу мог ознакомиться с романом разве что в переводе на немецкий язык. И все же, все же… Вспомним статью Ивана Карамазова о церковно‑общественном суде. Статья эта вызвала в либеральном обществе шум и смятение, ведь в ней отвергалась идея отделения церкви от государства. Церковь, с точки зрения автора, должна была включать в себя все государство, а не занимать в нем некоторый угол:
Да если бы и теперь был один лишь церковно‑общественный суд, то и теперь бы церковь не посылала на каторгу или на смертную казнь… Если бы все стало церковью, то церковь отлучала бы от себя преступного и непослушного, а не рубила бы тогда голов… Я вас спрашиваю, куда бы тогда пошел отлученный? Ведь тогда он должен был бы не только от людей, но и от Христа уйти.
Федор Достоевский в 26 лет. Рисунок Константина Трутовского. 1847.ГЛМ
Свою статью Иван пересказывает в келье старца Зосимы, наставника Алеши Карамазова. Старец, казалось бы, соглашается с Иваном, но придает его словам совсем другой смысл:
Правда… теперь общество христианское пока еще само не готово и стоит лишь на семи праведниках; но так как они не оскудевают, то и пребывает все же незыблемо, в ожидании своего полного преображения из общества как союза почти еще языческого во единую вселенскую и владычествующую церковь. Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться.
Заметим, что Дойл, хотя и не двойник Ивана, но находится с ним в родстве. Он вульгарный ницшеанец, а Иван, подобно самому Ницше, — натура глубокая, мятущаяся. Он от высшей гармонии отказывается, она ему не по карману. Для Зосимы же, как и для Кигана, единство церкви и общества есть высшая гармония, которая наступит в конце веков и искупит страдания текущего времени.
Вопрос об исправлении преступников занимал Достоевского со времен его пребывания на каторге. В 1862 году в предисловии к русскому переводу «Собора Парижской Богоматери» он назвал главной мыслью Гюго «восстановление погибшего человека». Писатель ожидал, что мысль эта воплотится в литературе конца девятнадцатого столетия с той же силой, с какой в конце Средневековья она воплотилась в «Божественной комедии» Данте.
Уже было замечено, что «Братья Карамазовы» — попытка такого воплощения. Если так, то уездный город Скотопригоньевск, где совершается действие романа, — не что иное как дантовский Ад. Но здесь же и Рай отыскать можно, как отыскал его на смертном одре старший брат Зосимы, обращавшийся к матери со словами утешения: «… жизнь есть рай, и все мы в раю, да не хотим знать того, а если бы захотели узнать, завтра же и стал бы на всем свете рай… Пусть я грешен пред всеми, зато и меня все простят, вот и рай. Разве я теперь не в раю?»
Схожая мысль звучит в споре Кигана с Дойлом:
Киган. В счетных книгах, которые ведутся на небе, мистер Дойл, сердце, освобожденное от ненависти, значит, быть может, больше, чем земельный синдикат с участием англизированных ирландцев и гладстонизированных англичан.
Ларри. Ах, на небе! На небе, может быть, и так. Я там никогда не бывал. Вы мне не скажете, где оно находится?
Киган. Могли бы вы сегодня утром сказать, где находится ад? А теперь вы знаете, что он здесь. Не отчаивайтесь в попытках отыскать небо; оно, может быть, так же близко от нас.
Ларри (иронически). На этой святой земле, как вы ее называете?
Киган (со страстным гневом). Да, на этой святой земле, которую такие ирландцы, как вы, обратили в страну позора.
В поисках рая мы приближаемся к тому, с чего я начал свое эссе, к вопросу о «народе земли». Земля, которую населяет этот народ, — не обычная, а святая, но у каждого она своя. Для Кигана это — Ирландия:
Она с равным совершенством производит два рода людей: святых и предателей. Ее называют островом святых; но за последние годы справедливо было бы назвать ее островом предателей, ибо урожай негодяев в нашей стране — это отборное зерно в мировой жатве мерзости. Но когда‑нибудь Ирландию будут ценить не по богатству ее минералов, а по доблести ее сынов; и тогда мы посмотрим.
Для Зосимы святая — русская земля, и народ ее — божий, в особенности простой народ, хотя и его коснулась порча: «Но спасет Бог Россию, ибо хоть и развратен простолюдин и не может уже отказать себе во смрадном грехе, но все же знает, что проклят Богом его смрадный грех и что поступает он худо, греша». «Народ божий любите, не отдавайте стада отбивать пришельцам», — обращается Зосима к монахам.
Другие народы выведены в романе без особой симпатии. Федор Павлович Карамазов, например, рассказывает, как в бытность свою в Одессе познакомился сначала «со многими жидами, жидками, жидишками и жиденятами», а кончил тем, что не только у жидов, но «и у евреев был принят». Сын его Алеша на вопрос Лизы Хохлаковой — «<…> правда ли, что жиды на Пасху детей крадут и режут?» — отвечает: «Не знаю». И затем Лиза подробно и с восторгом описывает муки ребенка.
И однако сам Достоевский в «Дневнике писателя», хотя и упрекал евреев в высокомерии и финансовых махинациях, все же призывал к братству и даже настаивал на отмене антиеврейского законодательства: «“Но буди! буди!” Да будет полное и духовное единение племен и никакой разницы прав! <…> Да смягчатся взаимные обвинения, да исчезнет всегдашняя экзальтация этих обвинений, мешающая ясному пониманию вещей» . Он как бы предварял в «Дневнике» от собственного лица речь старца Зосимы в романе: «Сие и буди, буди, хотя бы и в конце веков, ибо лишь сему предназначено совершиться» .
* * *
Все это образы прообразов, а прообразы мы находим в Торе. Устами раба своего, Моисея, Г‑сподь обещал Израилю сделать его «царством священников и народом святым» (Шмот, 19:6), но за грехи изгнал и сделал «притчей во языцех» (Дварим, 28:37). И вновь клялся Израилю устами пророка: «И народ твой весь будет праведный, навеки наследует землю…» (Шмот, 60:21). Когда же изгнанники вернулись из Вавилона, то нашли на своей земле самаритян, потомков кутиев, поселенных там ассирийцами. И отвергли их просьбу об участии в строительстве Храма, и получили в ответ вражду и доносительство. «И стал народ земли той ослаблять руки народа Иудейского и препятствовать ему в строении» (Эзра, 4:4). И отсюда пошла притча о «народе земли».
У Достоевского есть «фантастический рассказ» «Сон смешного человека» . Сон об утраченном рае и о сошествии в ад. Из столетия в столетие человечеству снится этот сон, и конца ему не видно. Но конец придет. В этом нас уверяют пророки и поэты, хасидские цадики и православные старцы. Поверим им на слово, тем более что нам это ничего не стоит. Как ничего не стоил мне ланч, на который меня пригласили двое симпатичных ирландцев во времена, о которых сейчас и вспоминать не стоит.
В ГМИИ им. А. С. Пушкина в Москве открылась выставка «Радость земного притяжения». В экспозиции работы Марка Шагала, созданные им до отъезда из советской России в эмиграцию, в один из насыщенных и важных периодов его творчества. Произведения из частных коллекций и собраний музеев Москвы, Астрахани, Краснодара, Пскова, Саратова, Владивостока и Санкт‑Петербурга можно увидеть до 15 марта.
Экспозиция выставки Марка Шагала «Радость земного притяжения». Парадная лестницаПредоставлено: Пресс‑служба Пушкинского музея
В Пушкинском музее выставки работ Шагала не было четыре десятилетия. Очевидцы вспоминают, как в сентябре 1987 года у входа в музей стояли огромные очереди из желающих увидеть масштабную ретроспективу «Марк Шагал. К 100‑летию со дня рождения художника».
Первая же после отъезда Шагала экспозиция в России состоялась раньше, в 1973 году в Третьяковской галерее. По первоначальному замыслу это должна была быть выставка литографий, о чем гласил текст пригласительного билета, напечатанного Минкультом к открытию. В последний момент в экспозицию добавили и картины Шагала из собрания Третьяковки.
Тогда в Москву после полувековой разлуки приехал — увы, в последний раз — и сам Марк Захарович. К визиту Шагала в Третьяковке раскатали валы, на которых долгие годы хранились части панно «Введение в еврейский театр», и показали их автору. Привезенные литографии 1952–1970 годов Шагал подарил советским музеям, и они были распределены между Третьяковкой и Пушкинским.
Посетители рассматривают картину Марка Шагала «Над городом» в Пушкинском музее. 1987Предоставлено: Пресс‑служба Пушкинского музея
Нынешняя выставка (куратор Евгения Петрова) открывается витриной с титульным листом книги, которую Шагал собственноручно подписал на добрую память директору ГМИИ им. А. С. Пушкина Ирине Александровне Антоновой в 1964 году. Ей и посвящен проект.
Над парадной лестницей, ведущей к Белому залу, архитекторы выставки, бюро Planet9, развесили целый оркестр. Музыка звучит без звука, предметы приходят в движение в воображении. Над головой зрителя «летят» музыкальные инструменты — виолончели, скрипки, барабаны, тромбоны, тарелки. Как будто вот‑вот начнется свадебный пир где‑то в местечке под Витебском, как изображено на акварели Шагала «Еврейская свадьба» 1910 года.
Из‑за колонны показывается баранья головка, знакомая по полотнам Шагала, а над входом в зал «парит» его знаменитая «Прогулка» (1917).
В тот свой последний визит в Россию Шагал говорил, что, когда он был мальчиком, в его душе, быть может, жила некая краска, которая мечтала о какой‑то особой синеве. И инстинкт влек его туда, где как бы шлифуется эта краска.
«Краска — это сама кровь тела, как поэзия у поэта», — считал Шагал. Места, где в душе художника рождалась та самая краска и та особая синева, превратились для него в туманный призрак, но внутренне он никогда не расставался со своим Витебском, родным домом, его окружением.
Образы детства и отрочества не меркли в памяти, непрестанно преследуя Шагала: то и дело, как сон, играя масштабами, возникали на полотнах, витражах, росписях, что бы он ни изображал, даже библейские сюжеты.
Есть ли еще подобные примеры в истории искусства?
Видами Витебска, неиссякаемого источника искусства Шагала, открывается выставка.
В Лиозно близ Витебска родилась мать художника, жили два его деда, бабушка и дядя. На деревянном фасаде «Дома в местечке Лиозно» (ГТГ) — вывеска: «Парикмахеръ Шагалъ». Парикмахером был дядя Зусман.
«Нет уж, оставь себе!» — отреагировал дядя Зуся, когда племянник принес ему в подарок его портрет («Парикмахерская», 1914, ГТГ).
Парикмахерская. Марк Шагал. 1914ГТГ
Как и большинство родственников, Зуся Шагал не одобрял художественных занятий Марка, лирического визионера и мечтателя, упомянувшего своего дядю в мемуарах «Моя жизнь»: «Он мог бы работать и в Париже. Но он жил в Лиозно. Был там единственной звездой».
Сложность восприятия творчества витебского мастера позже подтверждали самые прозорливые искусствоведы, в том числе Абрам Эфрос, писавший в 1920‑х годах: « <…> чтобы приблизиться, нужно пройти медленный и настойчивый искус проникновения сквозь его твердую оболочку. Потому что первый взгляд беспомощно путается в противоречиях и диковинах шагаловского искусства» .
Эфрос, как никто ценивший поиски Шагала, отмечал: «Шагаловская мечта и местечковый быт должны были или разбить друг друга, или найти высшее и целостное соединение. Искусство дало Шагалу спасительный синтез. Шагаловская живопись показала, чем светит смиренная бедность людей, улиц, скотины, домишек его маленького Лиозно, которое он изобразил со всей остротой любви к месту, где родился. Детское визионерство и хасидский ирреализм Шагала открыли в мире обыденности мир чуда».
Не раз Шагал изображал свою бабушку Башеву. В 1906–1907 годах он, еще в реалистической манере, выполнил гуашью на картоне «Старуху с корзинкой» (ГТГ), вполне соответствующую его собственному словесному портрету бабушки: «Плакать она не умела, только перебирала губами, шептала: не то разговаривала сама с собой, не то молилась…»
Старуха с корзинкой. 1906–1907ГТГ
В те годы Шагал, уже отучившийся в знаменитой художественной школе Иегуды Пэна, приехал в Петербург. Не имея прав на жительство как еврей, прибывший из черты оседлости, он работал ретушером у фотографа и безуспешно пытался поступить в Училище барона Штиглица. Однако в результате поступил в рисовальную школу Императорского общества поощрения художеств и даже получал стипендию.
Одной из главных муз Шагала всегда оставалась его мать Фейга‑Ита Чернина, дочь резника Менделя, поддержавшая мечту сына стать художником: «Я хочу сказать, что весь мой талант таился в ней, в моей матери, и все, кроме ее ума, передалось мне. Один Г‑сподь знает, какими глазами она смотрит на мою картину! Я жду приговора. И наконец она медленно произносит: “Да, сынок, я вижу, у тебя есть талант. Но послушай меня, деточка. Может, все‑таки лучше тебе стать торговым агентом. Мне жаль тебя. С твоими‑то плечами. И откуда на нас такая напасть?”» На выставке есть небольшой лист бежевой бумаги («Моя мать», 1910, сепия, ГМИИ) с величественным профилем сидящей за столом Фейги‑Иты, энергичной и целеустремленной женщины.
Семья Шагала была многодетной: семь сестер и два брата. Мовше (Марк) был старшим.
Одной из любимых моделей художника была его сестра Марьясенька («Портрет сестры Марьясеньки», 1914, частное собрание).
Портрет сестры Марьясеньки 1914Частное собрание
Как только в 1970 году появилась возможность восстановить связь с родными, он написал ей первой.
Рано умершего от туберкулеза брата Давида Шагал изобразил перебирающим струны мандолины, сидящим у окна в мерцающей сумеречной синеве, сквозь которую прорываются пронзительно‑белые блики («Портрет брата Давида», 1914, Приморская картинная галерея).
Портрет брата Давида. 1914Приморская картинная галерея
К этому времени относится и «Автопортрет с мольбертом» (1914, частное собрание), где Шагал показывает себя сосредоточенным, стоящим перед бело‑голубой плоскостью холста. Художник специально положил на холст очень тонкий слой грунта, дабы проступающая тканевая фактура ощущалась физически.
Для пущей убедительности, чтобы представить нехитрый жизненный уклад еврейского семейства, сценографы выставки исполнили макет домика Шагалов в четыре окошка в Витебске на бывшей 2‑й Покровской улице. Его оригинальная обстановка чудом уцелела у дочери сестры Шагала, Иды Ароновны Гольдберг, в ее двухкомнатной ленинградской хрущевке: резное кресло, бюро, комод, настенные часы с тяжелым маятником, как на гуаши «Часы» 1914 года (ГТГ) — метафоры неумолимого быстро текущего времени. Художник был убежден, что мир сдвинулся со своих привычных осей.
Открытое окно оказалось излюбленным мотивом Шагала. На холсте «Вид из окна в Витебске» (1908) родной город художника показан в реалистической манере, с радугой на сереньком небосклоне. На подоконнике — букет, «принесенный моей Беллой», как позже вспоминал автор.
Именно тогда Шагал познакомился с Беллой Розенфельд — дочерью владельца ювелирных магазинов, своей будущей женой, сыгравшей огромную роль в жизни художника.
Медовый месяц они проводили на даче в Заольше близ Витебска. В «Окно на даче» с поднятой занавеской (1915) смотрят двое — Белла и Марк.
В нынешней экспозиции впервые почти в полном объеме собран рвущий душу цикл рисунков, посвященный Шагалом Первой мировой войне.
Художник вернулся из Парижа, где уже узнал свою первую славу. Повидавшись с родственниками, он планировал вскоре уехать обратно. Но по обстоятельствам военного времени в выездной визе ему было отказано.
Война. 1914Краснодарский музей
Экспрессивная графика передает охватившее его ощущение ужаса. Самые эмоциональные в этом ряду, полные драматизма, рисунки тушью: «Раненый солдат (На носилках)» (Саратовский музей), «Женщина, оплакивающая мужчину» (ГРМ), «Мужчина с кошкой и женщина с ребенком. Беженцы» (ГТГ), «Прощайте» (ГМИИ) и лист «Война» (Краснодарский музей) с изображением старика и надписями: «Война 1914 Россiя Сербiя Белгiя Францiя Австрiя».
Мужчина с кошкой и женщина с ребенком. Беженцы 1914.ГТГ
Наблюдая за суровой реальностью, ворвавшейся в его родной и некогда сказочный Витебск, Шагал в графической технике (черная тушь на белом или коричневом фоне) создает монументальные произведения, по силе равные живописным полотнам.
Возможно, к этому циклу относился и тонко выписанный холст «Красный еврей» (ГРМ) — со стариком в мятом костюме, с алой бородой и морщинистыми руками. Он сидит на фоне дома, вокруг которого «нимбом» расположен пламенеющий текст Торы, на иврите, об истории братьев Эсава и Яакова. Бродяга или проповедник, со слегка подмигивающим одним глазом, он словно погружен в полудрему. Одна его рука белая, другая — зеленая. На крыше дома мы видим чернильницу, атрибут проповеднических писаний, а деревце у ног старика — символ расцветшего посоха Авраама.
Годы с 1914‑го по 1917‑й были для Шагала периодом чрезвычайной творческой насыщенности, когда он попробовал себя и в качестве иллюстратора. На выставке представлены цикл рисунков к сказкам Дер Нистера — псевдоним русско‑еврейского писателя Пинхуса Кагановича, — опубликованным на идише лишь однажды, а также иллюстрации к «Мертвым душам», которые Шагал создал уже после отъезда из России, в 1923–1926 годах.
Финальный аккорд экспозиции — цикл «Введение в еврейский театр», созданный в 1920 году для театра ГОСЕТ (ради выставки в ГМИИ панно временно покинули Третьяковку). В театр художника привел Абрам Эфрос, будучи заведующим художественной частью ГОСЕТа.
Экспозиция выставки Марка Шагала «Радость земного притяжения». Справа панно «Введение в Еврейский театр»Предоставлено: Пресс‑служба Пушкинского музея
Шагал изобразил самого себя, буквально вносимого в театр на руках Эфроса. Рядом, среди коз, крестьян, клоунов, узнаются Соломон Михоэлс, актер Хаим Крашинский, дирижер Лев Пульвер, драматург Хацкель Добрушин, художник Эль Лисицкий, жена Шагала Белла с дочерью Идой, витебская родня…
Минуют два года, и художник с семьей уедет в Литву, а затем переберется в Париж. Эфрос вдогонку будет задаваться вопросом: «Куда приведет его новый этап, можно только угадывать». Ответ на него дала сама жизнь.
По всей земле Египетской пыль превратилась во вшей. Жрецы попытались заколдовать вшей своими тайными чарами, но на сей раз не смогли воспроизвести знамение. Вши кусали людей и домашний скот без разбору. Жрецы сказали фараону: «Это перст Б‑жий». Но сердце фараона ожесточилось, и он их не послушал.
Тема юмора в Торе незаслуженно обойдена вниманием. Между тем его важнейшая разновидность — сатира на спесивых людей, возомнивших, что могут подражать Б‑гу. Единственное, что смешит Б‑га, — попытки человечества взбунтоваться против Небес:
Земные цари собираются,
и вельможи держат совет против Г‑спода и помазанника Его:
«Сбросим поводья и сорвем с себя сбрую!..»
На Небесах восседающий усмехается;
Г‑сподь смеется над ними.
Теилим, 2:2–4
Прекрасный пример — история о Вавилонской башне. Жители равнины Синар решают построить город с башней «до небес». Эта затея — вызов Б‑гом данному порядку природного мира («Небеса [принадлежат] Г‑споду, землю же отдал Он сынам человеческим» ). Далее в Торе говорится: «Г‑сподь сошел посмотреть на город с башней…»
Там внизу, на земле, строители полагали, что их башня вознесется до небес. Но сверху, с небес, она выглядела такой крохотной, что Б‑гу пришлось «сойти», чтобы ее рассмотреть.
Смысл как минимум некоторых казней египетских останется темным, если не учесть, что мы имеем дело с сатирой. Египтяне поклонялись множеству божеств, олицетворявших по большей части силы природы. Жрецы верили, что посредством «тайных чар» могут управлять этими силами. В эру мифологического мышления магия — аналог технологий в эру науки. А цивилизация, уверенная в своей способности манипулировать божествами, точно так же уверена, что заставит плясать под свою дудку и людей. Такие культуры вообще не знают понятия «свобода».
Казни египетские были призваны не только проучить фараона и его народ за жестокое обращение с сынами Израиля, но и указать египтянам на бессилие почитаемых ими божеств («Над всеми египетскими богами совершу Я суд. Я — Г‑сподь!», Шмот, 12:12).
Это проясняет смысл первой и девятой казней (девятая предшествовала десятой, гибели первенцев). Первая казнь коснулась Нила. Девятая казнь выражалась в том, что настала густая тьма. Нилу поклонялись как источнику плодородия в регионе с пустынным ландшафтом. А солнце считалось величайшим божеством, Ра, тем самым, чьим сыном считался фараон. Тьма — это солнечное затмение, знак, что даже величайшие божества Египта беспомощны перед лицом истинного Б‑га.
Суть этого противоборства — в разнице между мифологическим мышлением (для которого божества — лишь силы, которые следует укрощать, улещивать или подчинять манипуляциями) и библейским монотеизмом, в понимании которого Б‑г и человечество вступают в контакт в области этики (таких ценностей, как справедливость, сострадание, человеческое достоинство).
Вот ключ к смыслу первой и второй казней. Они отсылают к началу гонений на сынов Израиля, когда египтяне повелели убивать всех новорожденных мальчиков. Вначале приказ отдали повитухам Шифре и Пуе (впрочем, план сорвался из‑за их совестливости), а затем распорядились бросать младенцев в Нил, чтобы они тонули. Вот почему первая казнь состояла в том, что воды реки превратились в кровь. Что касается второй казни — нашествия лягушек, то о ее смысле египтяне должны были догадаться моментально. Богиня в образе лягушки, Хекат, олицетворяла повитуху, помощницу рожениц. Обе казни — зашифрованные обращения: «Если то, что в норме ассоциируются с жизнью, — река и повитухи, — становится для вас орудиями смерти, те же силы ополчатся против вас». Это подводит к чрезвычайно важной мысли: этика — костяк действительности. Если применять силы природы во зло, они ополчатся против человека, и все плохое, что он сделал другим, обрушится в свой черед на него самого. История творит справедливый суд.
Как же реагируют египтяне на первую и вторую казни? Они встраивают их в свою картину мира. Для них казни — не чудеса, а вид колдовства. Жрецы фараона уверены, что Моше и Аарон — их коллеги, такие же мастера «тайных чар». Поэтому они «воспроизводят» их знамения: демонстрируют, что тоже могут обращать воду в кровь и призывать полчища лягушек.
Затаенная ирония почти выходит на поверхность. Египетские жрецы, рьяно доказывая, что им под силу повторить все деяния Моше и Аарона, даже не догадываются, что делают египтянам только хуже: все больше крови в реке, все больше лягушек вокруг.
Тут мы подходим к третьей казни — нашествию вшей. Она должна произвести такой эффект, которого жрецы воспроизвести не смогут. Жрецы пробуют заколдовать вшей — но терпят неудачу. И немедля делают вывод: «Это перст Б‑жий».
Третья казнь. Вши. Зеэв Рабан. Иллюстрация из Агады
Так в Торе впервые появляется концепция, на удивление живучая в религиозном мышлении и доныне, — идея «бога белых пятен». Согласно этой концепции, чудо — всего лишь явление, которому мы пока не можем найти научного объяснения. Наука, дескать, познает естественный мир, природу, а религия — сверхъестественное. «Деянием Б‑га» считается все, чего мы не можем объяснить рационально. Любое явление, которое не под силу воспроизвести жрецам (или ученым и техникам), непременно должно быть результатом Б‑жественного вмешательства. Это неизбежно подталкивает к выводу, что религия и наука несовместимы. Чем больше явлений мы можем объяснить научно или подчинить себе с помощью технических средств, тем меньше мы нуждаемся в вере. Чем шире применение науки, тем дальше на обочину она оттесняет Б‑га, пока для Него вообще не остается места.
Здесь Тора намекает, что это подход идолопоклонников, а никак не еврейский. Египтяне признали Моше и Аарона настоящими пророками только после того, как те сотворили чудеса, неподвластные египетской магии. Но мы верим в авторитет Моше и Аарона вовсе не поэтому. Маймонид внятно разъяснил: «Евреи доверились учителю нашему Моше не из‑за чудес, которые он совершил. Ибо у того, кто верует на основании чудес, остаются сомнения, так как эти чудеса могут быть вызваны волшебством или чародейством. Наш учитель Моше все чудеса в пустыне совершил по необходимости, а не для доказательства истинности своего пророчества… Понадобилась евреям пища — сделал так, чтобы выпадал ман, страдали евреи от жажды — добыл воду из камня, восстала против него община Кораха — поглотила их земля. То же самое касается остальных чудес. Что же заставило довериться ему? — Синайское откровение. Ибо мы <…> видели собственными глазами <…> мы <…> собственными ушами слышали» (Фундаментальные законы Торы, 8:1).
Б‑г открывается нам в основном не в чудесах, а в Своем слове, то есть в откровении, Торе, которая представляет собой конституцию еврейского народа как нации под верховной властью Б‑га. Конечно, Б‑г присутствует в событиях, которые, казалось бы, противоречат законам природы, и потому мы их называем чудесами. Но Он присутствует и в природе как таковой. Наука не вытесняет Б‑га, а все тоньше и удивительнее вскрывает Его замысел, стоящий за природой. Наука (если понимать ее правильно) не только не ослабляет наше религиозное чувство, но должна даже его укреплять, помогая нам увидеть, «как возвышенны дела Твои, Г‑споди, как глубоки замыслы Твои!» . Искать Б‑га следует главным образом в Голосе, который слышался с горы Синай, — Голосе, который учил нас строить общество, ничем не похожее на египетское, общество, где кучка господ не станет порабощать большинство, где с переселенцами не станут обходиться жестоко.
Лучший довод против древнеегипетского образа мысли — юмор Б‑га. Языческие жрецы, мнившие, что им подвластны солнце и Нил, обнаружили, что не в силах заколдовать даже вошь. Фараоны типа Рамзеса II демонстрировали свой богоподобный статус, возводя монументальные здания: величественные храмы, дворцы и пирамиды, которые, казалось бы, свидетельствовали своей необъятностью о могуществе божеств (Гемара поясняет, что на очень маленькие предметы и существа египетская магия не действовала). Б‑г насмехается над египтянами, являя Свое присутствие через нашествие мельчайших насекомых: «Я покажу вам ужас в пригоршне пыли» (Т. С. Элиот).
Египетские жрецы (и их современные последователи) не понимали, что власть над природой — не самоцель, а лишь средство достижения нравственных целей.
Нашествие вшей — шутка Б‑га над жрецами, над их уверенностью, что власть над силами природы делает их властелинами людских судеб. Жрецы заблуждались. Вера в сверхъестественное — это еще не вся вера. Вера — это способность услышать призыв Творца всего Сущего: «Будьте свободными людьми, в то же время уважая свободу и достоинство других».
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..
