вторник, 16 апреля 2013 г.

ОДА БУДИЛЬНИКУ


  
Болтливый будильник-
Хозяин  в ночи.
Меру отмерит времени
И заорет, заверещит,
Словно избавляется от бремени.
Разбудит – успокоится подлый,
Опять начнет отсчет деловитый.
Ненавижу его морду,
 Требующую сердито:
«Вставай!» А мне бы еще часок.
Голова в ночной и ласковой пылище.
Ведь сон не такой уж большой грешок,
Бывают грехи почище.
Но нет, стрелки все ближе и ближе.
Встаю, нехотя сон провожая.
Я тебя, будильник, ненавижу.
Я тебя, будильник, уважаю.
 Ленинград 1962 г., газета «Турбостроитель» ЛМЗ

  Как же я, шестнадцатилетний, был горд и счастлив, увидев впервые мной сочиненное на страницах заводской газетенки. Отныне  я держу Бога за бороду, мир, а не только все симпатичнее девчонки, у моих ног. Очень скоро я убедился, что все не так или совсем не так. Существенно, что за четыре года работы на заводе я так  приучился вставать не позже шести часов под гимн СССР, что с тех пор давно забыл о будильнике, превратился в дрессированную обезьяну и счастлив, если просыпаюсь хотя бы в половине седьмого. Насчет «уважения» явно соврал, понимая, что без почтения к этому тикающему дьяволу, гонящему меня в трудовые будни, стишки могли и не напечатать. Но все-таки эти вирши берегу, как доказательство, что были когда-то счастливыми дни и ночи.

СТРАСТЬ ПО СУИЦИДУ



  


На мой взгляд, нет никакой загадки в нынешней тоске большей части народа Российской федерации по Иосифу Виссарионовичу Сталину. Только наивные люди никак не хотят понять, что тоска по нищете, бесправию, концлагерям вовсе не абсурдна и случайна. Было у сталинской империи одно великое преимущество, способное перевесить все пороки режима.
Велик, конечно, российский  народ (имею в виду все нации бывшего СССР), прекрасен, духовен, красив и пр., но мучим хронической завистью сверх меры. Отсюда и нынешняя его любовь к Сталину. Никто так не смог уравнять классы, расы, сословия, как Иосиф Джугашвили. Нищий не завидовал, к примеру, сытому вождю Ягоде, понимая, что всесильный чекист - палач ближе к плахе, чем он – сирый. Знаменитого писателя могли в любую минуту сбросить с Олимпа. Сегодня ты мог получить Сталинскую премию, но не исключено, что завтра тебя будут допрашивать, как японского шпиона.  Все ходили под Молохом, когда главной ценностью был хотя бы день, прожитый без пытки и в здравии. Солдат и генерал, рабочий и директор завода, колхозник и министр сельского хозяйства – все были равны перед беззаконием – самосудом пахана Кобы. Страх уравнивал всех граждан СССР. Все были равны перед насильственной смертью или каторгой. Великий порядок социалистического хаоса держался на «гильотине», работающей без устали круглый год и изо дня в день.
 А что теперь? Сплошная мука. Еще и «свободные» СМИ, смакующие с садизмом чужие миллиарды и миллионы, виллы и яхты, красавиц на подиуме и пр. заманчивый мусор бытия. Большевики прекрасно понимали это, соорудив железный занавес. Запад гнил тогда, а не благоухал и ждала его неизбежная гибель. Завидовать было некому. Даже в длинной очереди за гнилым картофелем никто не завидовал «проклятым буржуям, обреченным самой историй». Как там: « Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек». Не знали, и знать было не положено. Прекрасная вещь - равенство в нищете и страхе перед бесправием и насилием.
 Неонацисты в России считают, что нынешние потомки Иакова так не любят Сталина, потому что вождь решительно прижал их ногтю и чуть не повторил «подвиг» фюрера, но при этом забывается, что фельдмаршалу удалось отправить на тот свет десятки миллионов русских людей. И русский этнос пострадал от кремлевского диктатора куда существенней евреев. Не велика ли цена за «космополитизм», «дело врачей» и ликвидацию Еврейского антифашистского комитета? Нет, только мечтой о фантастическом и невозможном  мире без зависти можно объяснить очередной приступ любви к усатому людоеду.     
 Нынче народ российский заточен в пыточную камеру этой пагубной страсти. Его страдания, помноженные на безуспешные попытки добиться благополучия честным трудом, несравнимы ни с чем. Отсюда и самоубийственная тоска по вождю и учителю. Впрочем, тоска бесплодная и мистическая, почти религиозная в своем язычестве. Как давно известно, ступить дважды в одну и ту же воду нельзя, а вот сгинуть в гнилом болоте можно.

КАК БЫТЬ С ЕВРЕЯМИ НА ПОЛОВИНУ?


                                                          Издание 2012 года
Стало доступным полностью письмо русских  юдофобов, назвавших себя «союзом писателей». Вот наиболее характерная его часть:
«..Мы не думаем, что вполне уважаемые высокоталантливые российские татарские и башкирские, якутские и карельские писатели с легкой душой взялись бы за текст русского «тотального диктанта» в стране, где еще живут и работают величайшие носители русского языка, такие как Валентин Распутин, Виктор Лихоносов, Владимир Личутин, Петр Краснов, Алексей Иванов и другие. Думаем, что даже такой уникальный и неповторимый русский писатель мирового имени, как Анатолий Ким, будучи корейцем по национальности, остерегся бы браться за «тотальный диктант». Мы уверены, что никогда за «тотальный диктант» не взялись бы в присутствии Личутина или Распутина глубокоуважаемые и талантливейшие наши рускоязычные (с одним «эс»! — А.К.) казахские писатели, такие как Олжас Сулейменов или Роллан Сейсенбаев, киргиз Чингиз Айтматов, молдаванин Ион Друце, грузин Гурам Панджикидзе».
 Все ясно: куда уж еврейке Дине Рубиной даже до Сейсенбаева или Панджикидзе, а лезет в «калачный ряд». Возник, в связи с этим, один любопытнейший вопрос, а имели бы право, хотя бы на половину «тотального диктанта», такие, к примеру, мастера русской словесности, как Корней Иванович Чуковский, Евгений Львович Шварц, Василий Павлович Аксенов или Борис Натанович Стругацкий –  евреи всего лишь наполовину? Думаю, «союзу черносотенных писателей» надо бы собраться и обсудить этот сложнейший вопрос.

ТАХИКАРДИЯ из дневника 2000 года




Клянусь, этот "дневник" – последняя моя работа, написанная по законам внутренней свободы, не скрепленная сюжетом, без претензии на передачу сплетен и слухов под маской мемуаров.
Не стану хитрить. Ближе всего к моему Я – я сам. Не вижу в этом ничего страшного, потому что во мне столько людей, мною встреченных, столько судеб и событий, что, порой, перестаю воспринимать себя самого, как существо, очерченное при рождении твердыми рамками генетически определенной личности.
Кроме всего прочего, обращение к самому себе – спасительно, так как, занимаясь своими болями и радостями, автор оставляет в покое чужие пороки, и это – верное лекарство от скуки, тоски и мизантропии.

Сердце билось отчаянно. Тесно  было сердцу в грудной клетке, но вдруг замирало оно, будто устав от лихорадочной работы, и паузы эти были еще страшнее, чем бешеное ускорение пульса.
И голова, голова вдруг становилась чужой и тяжелой. Постоянно хотелось спать, затаиться в берлоге, в темноте, не видеть ничего и не слышать.
Ритм страны, пораженной террором, стал моим ритмом. Подлость, предательство, глупость… Вакханалия насилия… Дрессировкой можно заставить мудрых дельфинов взрывать себя вместе с кораблем противника, собаки, опоясанные взрывчаткой, бросались под вражеские танки. Чем люди лучше и умнее дельфинов или собак? Хуже. Те хоть не знали, что творят. Эти знают и легко поддаются дрессуре…
В то утро взорвался очередной автобус, наполненный пассажирами, как правило, бедняками, потому что люди состоятельные ездят в Израиле на машинах. Машины тоже атакует террор, но на территориях, где общественный транспорт крайне редок. Там и раньше автомобили поселенцев были покрыты страшной сыпью от ударов камней.
Так вот, в то утро впервые сердце мое стало проситься на гибельную свободу, а голова стала чужой. Недели через две, когда каждый день арабы, практически безнаказанно, убивали евреев, я стал просыпаться по ночам в холодном поту и в страхе прислушиваться к бунтующему сердцу.
Пришлось идти к врачу. Он выслушал меня внимательно, покачал головой и сказал, что необходимо обследование. Оно было долгим, обстоятельным, надо думать, дорогостоящим…. И ничего в итоге!
-         Вы здоровы, - улыбнулась врач, особый, редкий доктор, умеющий смотреть не только на экран монитора компьютера, но и на человека. – Нервы… Синдром Арафата, так я это называю…. Не бойтесь, все уладится…Сердце ваше в полном порядке. В России я в подобных случаях рекомендовала пить валерьянку. 
-         Доктор, - запричитал я. – Смерти никогда не боялся, бандитов, голода и болезней, а тут, вы считаете, струсил, испугался?
-         Не знаю, - сказала врач. – Я не психиатр…. Но, думаю, здесь больше отчаяния и отсутствия веры в завтрашний день. У вас есть дети?
-         Двое. Они уже взрослые.
-         Неважно…Вы прощаетесь с ними и каждый раз думаете, что провожаете детей своих на смерть. Этого достаточно.
Нет, дело не только в детях, подумал я тогда. Все гораздо сложнее. Признайся, что при всем своем патриотизме, сионизме и любви к стране предков, ты перебрался в Израиль в поисках душевного покоя, устав от ненависти человеческой, причины которой ты не мог понять и осмыслить. И ненависть эта заразила тебя самого, и ты сам стал ненавидеть тот мир, в котором родился, жил и работал долгие годы. Ты ненавидел, ясно понимая, что нет ничего страшнее жизни в ненависти и утраты любви.
Уже в Израиле я писал обо всем этом так: " Он понял, что заболел и болеет тяжко. Прежде он был убежден, что ужасы человеческих разводов, геноцида, жестокости, тотальных войн – следствие обычного безумия одиночки или массового психоза. Он считал себя психически нормальным субъектом, устойчивым к гипнозу дьявола… Он знал, что агрессия – следствие ненависти, а НЕНАВИСТЬ эта уже была в нем. К ужасу своему, бедняга вдруг понял, что миллионы безумцев, занятых мучительством других человеческих существ и себя, просто больны тем же, чем болен он сам…. Впоследствии, когда болезнь развилась до полного отчаяния и мучительной головной боли, а любые лекарства потеряли свою эффективность, он постарался вспомнить первый симптом своего душевного недуга, первый приступ… В большом, московском универсаме это случилось. Молодая мамаша крепко держала за шиворот дочь, а свободной рукой била ее по голове с диким воплем:
-         Достала, сука, убью!
ТРЕХЛЕТНИЙ ребенок пробовал вырваться, но тщетно. Толпа покупателей была равнодушна. Сам он влез чисто машинально и получил мгновенный отпор.
-         Пошел на … мудак!
Вот тогда и захлестнуло. Он пробовал утешить себя здравой мыслью о миллионах нормальных, любящих матерей – не получилось. Микроб ненависти размножился с внезапной скоростью и поразил мозг и душу. Он возненавидел не конкретную, злющую самку. Он возненавидел всех и все".
Все тогда, к девяностому году,  сошлось, слилось в одно: и ненависть эта, и нелады в семье, и стремительно нарастающая нищета в новой, горбачевской России...
И вдруг, в самый отчаянный момент, звонок телефонный и прокуренный, необыкновенно родной  голос на том конце провода сказал, что меня ждут в далекой стране, помнят, хотят видеть. Я спасен!
Спасенному, уже в Израиле, казалось, что воздух над Святой землей напоен запахом роз. Все люди добры и красивы, а в будущем твоем ничего не будет, кроме работы в радость и счастья детям.
Для себя все решил окончательно на пляже в Тель-Авиве. Солдаты играли в футбол, устроив ворота из своей формы и тяжелых ботинок. И как они играли! Тихо, без ругани, даже с улыбкой и смехом. Они не толкались, не били друг друга по ногам, не стремились затоптать упавшего. Такой гуманный футбол я видел впервые в жизни. Солдаты играли ради мяча и только в мяч.
Это было восхитительное зрелище. "Моя страна! Мой народ! – думал я. – Наконец, ты нашел свою точку на географической карте. Ты излечен. Ты любишь не только этих мальчишек на пляже, но даже горячий песок, по которому бегут за мячом их босые ноги".
Как далеко  в тот момент изнывала в тоске голодная Москва, а вместе с ней нищий, грязный, полуразрушенный Питер. Позади - была эта проклятая ненависть, сумевшая загнать меня в ловушку дьявола. Я готов был расцеловать каждого футболиста на пляже города Тель-Авива.
Но что мне делать в этом прекрасном мире? Я привез в Израиль  фильмы, снятые по моим сценариям, кому-то их показывал, но не вызвал интереса к своей персоне. Стал писать, и худосочные газетки напечатали мои восторги, по поводу отличных шашлыков в "жрачке" Эзры и еще о чем-то… Мне даже заплатили какие-то малые деньги, хотя, подозреваю, что всего лишь получил тайное вознаграждение от друзей….  Как прокормить себя и детей в  солнечном и добром, мире? В тот год я так и не смог найти ответ на этот вопрос…. Женщина, меня приютившая, была готова идти на жертвы, но я сам  кормил себя лет с пятнадцати и не мог жертву эту принять…. И дети… Они остались там, в мире ненависти. Возможно, я просто струсил, решив, что за полтора месяца путешествий по Израилю излечился от душевной смуты, и теперь смогу жить и работать в России. Жить до лучших времен, когда появится хоть какой-то шанс зарабатывать на родине предков, не унижая и не мучая свою плоть и душу.     
Я вернулся с ощущением надежного тыла за спиной. Принялся за работу, отправил в Израиль старика – отца и его жену, потом сына. Сын стал жить и учится в раю киббуца Эйн-Геди. Увидел его там, через три года после первого посещения Израиля…. Снова ездил по стране, с жадностью начал читать толстые газеты на русском языке. Их появилось множество - этих газет. Все, сказал я сам себе, этим ты прокормишь свое семейство. Вперед!


Тогда я не знал, не подозревал даже, что сын мой, повзрослев, превратившись из ребенка в солдата ЦАХАЛа, увидит совсем другой футбол и другую землю, в считанных километрах от того, радостного пляже в Тель-Авиве.
На военном, бронированном джипе он сопровождал автобус с поселенцами до границы Газы. Это случилось, как раз, в то время, когда арабам не был еще отдан приказ стрелять из автоматов и минометов, взрываться, убивая людей в автобусах, кафе, на рынках. Они только готовились к этому. Мне тогда казалось, что запись рассказа сына – предупреждение, удар в колокол, крик, наконец…
История эта случилась до последней интифады. Дети арабов на территориях в те, не столь уж далекие времена, только проходили школу ненависти. Впереди у этих мальчишек были уже не камни, а автоматы и пояса шахидов….

АВЕЛЬ рассказ




Он родился легко — красивый и гладкий. Мама сразу дала ему имя — Авель и полюбила этого сына больше, чем старших его братьев и сестер. Он рос в любви и ласке. На  зов младенца сразу являлась мама, готовая защитить Ави от страшного мира, в котором ему довелось родиться.
 Малыш рос не злым, здоровым и веселым ребенком. Хорошо учился и даже проявил несомненный музыкальный дар. Сосед научил Ави играть на трубе, и в игре этой он со временем достиг совершенства.
В молодости Ави много говорил, и делал это вдохновенно. Ему было все равно, что говорить. Он любил, когда его слушали. Особенно ценил внимание девушек... И девушки любили Ави, потому что он был красив, неглуп и красноречив. Но однажды он сказал лишнее, а время было злое. Ави арестовали и стали бить, как троцкиста. Он должен был назвать своих соратников по заговору, которого не было, а была одна болтовня. Но люди ГПУ получали свой паек за работу, а к работе этой язык без костей не пришьешь. Им нужны были жертвы.
Авеля били сильно. Он кричал: «Мамочка!» Но мама ничем не могла помочь своему любимому сыну. Впрочем, она старалась: искала пути к начальству, но действовала осторожно и умно, понимая, что излишний шум может только навредить Авелю. Наконец он назвал имена и подписал какую-то бумажку, не читая. Его перестали бить, а через несколько дней позвали на допрос к главному чекисту. Время, надо признаться, было еще не таким кровожадным. Главный чекист за большую взятку решил отпустить Авеля, но только при одном условии: подследственный должен  покинуть этот уездный город и уехать, как можно быстрей и дальше.
Авель вышел из тюрьмы совсем другим человеком. Мама обнимала его, но не почувствовала привычного, отзывчивого тепла. Его спрашивали о пережитом. Он молчал. Ему собрали большой фанерный чемодан — и Авель покинул родной город и свою семью. Как оказалось, покинул навсегда.
 Он испугался тогда. Он смертельно испугался, решив, что вся сила этого мира жестока и несправедлива. И единственный путь избежать насилия — спрятаться, затаиться.
 С детства, как уже отмечалось, Авель отличался прилежанием и аккуратностью. Эти его качества оказались востребованы. В большом столичном городе ему почти сразу удалось устроиться на машиностроительный завод чертежником. Сначала он жил в общежитии для рабочих, а потом был размещен на казенной площади заводоуправления. Авелю предоставили маленькую комнатку в пять квадратных метров, но в ней он жил один и был совершенно счастлив, потому что после общей камеры в тюрьме Авель желал только одного: как можно больше времени проводить в одиночестве. Он брал в библиотеке книги. Он много читал и играл на трубе. Все эти занятия ему нравились, так как не требовали участия посторонних.
С родными Авель не поддерживал связь, даже маме он не писал, как и было договорено. Он должен был затеряться в людском муравейнике. И он затерялся.
 Природа брала свое. Авель женился на тихой машинистке из бюро по трудоустройству. В 1935 году у молодоженов родилась дочь — Анна. Но жить семейно Авель не мог. Его раздражало все в жене и ребенке. Впрочем, Авеля злил мир людей вообще. Злил и пугал даже тогда, когда люди просто находились рядом с ним в транспорте, на работе или демонстрации по «красным» дням, куда Авель ходил по необходимости. Вскоре он вновь оказался один, так и не сумев привыкнуть к своей семье. Впрочем, он исправно платил алименты и один раз в две недели гулял с дочерью Анной в парке культуры и отдыха.
Потом началась война, Авеля призвали в специальные части. Все четыре года он воевал в обслуге гвардейских минометов «катюша». Воевал честно и был награжден одним орденом и тремя медалями.
 После войны страхов стало меньше, и Авель сделал попытку разыскать родных, но узнал, что все они погибли от рук фашистов. Тогда впервые он испугался сам себя, потому что не почувствовал боли, а даже ощутил некоторое облегчение от этого известия.
Узнав о мученической смерти своей семьи, Авель ушел в близкий лес и там долго играл на трубе. Так он оплакал их и забыл, потому что не испытывал благодарности к материнскому чреву и любовному пылу отца. Впрочем, отца он совсем не помнил. Отец умер совсем нестарым человеком от чахотки.
Надо сказать, что война только укрепила взгляды Авеля на мир. Этот тихий и спокойный человек на самом деле метался в ужасе от природы людской и склонен был доверять живой природе, но не человеку. Природу, особенно лес и горы, он даже полюбил.
 Авель продолжал работать все там же и там же жить, в комнатушке при заводоуправлении. Барак, где находилась его жилплощадь, стоял на окраине города, а дальше был лес - главная радость Авеля. Он использовал каждую свободную минуту, чтобы оказаться в одиночестве, в лесу. Он не стремился к знаниям о природе и относился к лесу без корысти. Он никогда не собирал грибы или ягоды. Авель наслаждался одиночеством. В лесу ему казалось, что он один на всем белом свете. И больше никто и никогда не коснется грубо его души и тела.
 Женщины были в жизни Авеля, но подбирал он их очень осторожно, расставался с ними быстро и без сожалений. С женщинами он ходил в кино, парк, редко в рестораны, но никогда не брал их на свои прогулки в лес.
 С дочерью Авель встречался по-прежнему регулярно, хотя Анна уже выросла и не нуждалась в его деньгах и заботе. Он только обрадовался этому, а ходил в дом своей первой жены больше по привычке, чем по зову сердца. Друзей у Авеля не было, а с коллегами он пытался не вступать даже в приятельские отношения. Он жил настолько одиноко, что в год борьбы с космополитизмом его заподозрили в недобром, успели уволить, но тут умер Сталин, и Авель вновь стал к своему кульману. Надо сказать, что о еврействе своем Авель постарался забыть, но и советским патриотом себя не выказывал.  Он вообще пытался жить вне конъюнктуры момента. В партию и не думал вступать, помалкивал на собраниях. Короче, старался свести к минимуму свои контакты с миром людей: личным и общественным.
Он выбрал одиночество. И доля эта вовсе не казалась ему страшной. Он никому не навязывал себя и не терпел, когда кто-то решал, что он нужен Авелю.
 Тишина и одиночество - больше он ни в чем не испытывал нужды. Он брал отпуск весной и со временем стал уезжать в горы на своей машине. Затрат особых у Авеля не было, да и тратить деньги он не любил, потому что любая покупка требовала контакта с продавцом, с человеком. А любые контакты с людьми, кроме привычных, упорядоченных, плановых, — были для Авеля мучительны. В 1962 году он накопил достаточно денег, чтобы купить машину «Москвич». Теперь он мог уезжать от людей еще дальше.
Одиночество требовало здоровья, Авель был здоров и силен, так как с юности укреплял свой организм интенсивной зарядкой по утрам.
 Он не испытывал ненависти к человеческому роду. Он вообще не был способен на сильное чувство. В своем дневнике Авель записал как-то: «Я, наверно, — человек правильный, «причинный». Человеческие страсти абсурдны. Любят они без  причины,  да и ненавидят тоже непонятно почему. Я к этому миру людей равнодушен. Впрочем, это неправда - я его боюсь».
Из книг ему больше всего нравился роман Дефо «Робинзон Крузо». Он перечитывал книгу эту неоднократно, но до определенного места, до появления Пятницы. Дальше читать не хотел, ему были скучны плотно заселенные страницы.
«Господи, — думал Авель. — У Робинзона был такой счастливый шанс прожить в одиночестве, а он так и не воспользовался этим!»
 На шестом десятке Авель сделал попытку поверить в Бога. Ему казалось, что с Богом не страшно, что Бог — самая реальная поддержка человеку в одиночестве. Но за Богом стоял Закон — правила общения с людьми, а этого общения Авель не желал всем сердцем.
Его единственным Богом стала природа. Он уезжал в горы так высоко, как только мог забраться. Он выбирал маршруты подальше от туристских троп. Он оставлял машину на краю альпийских лугов и уходил к вершинам, с рюкзаком за плечами и альпенштоком. Ему не раз говорили, что ходить в одиночку в горы очень опасно. Авель сознавал это, но смерти он не боялся совершенно. Он боялся жизни.
Потом Авель состарился и вышел на пенсию. Почувствовав слабость, он перестал ездить в горы, но в лес продолжал ходить теперь уже каждый день, и каждый день он играл в лесу на трубе свои нехитрые мелодии. Ему никогда не мешала погода. В дождь и слякоть он одевал долгополый, армейский плащ-палатку с капюшоном, а зимой — тулуп и валенки.
Авель бросил работать ровно в день своего шестидесятилетия. Он будто всю свою жизнь ждал этого дня, как полной свободы от людей. Ему вручили стандартный адрес, альбом и подарок. Он все это принял с благодарностью, но тут же забыл о годах своего вынужденного трудового участия в жизни людей, как о жутком сне. Труд не стал его привычкой, потому что был неизбежно замешан на контактах с людьми же, а это всегда доставляло Авелю неприятные, даже болезненные ощущения.
Нет, были, конечно, в его жизни разные происшествия, связанные с себе подобными. Однажды он играл в лесу на трубе, и тут на поляну вышла немолодая женщина с лукошком, полным грибов. Она стояла, слушала Авеля и улыбалась. Потом он перестал играть, и женщина радостно захлопала.
— Какой же вы молодец! — сказала она. — Вы здесь всегда играете?
Авель кивнул.
— Меня Катей зовут, — сказала женщина. — А вас как?
— Ави... Авель, — нехотя ответил он.
— Какое странное имя, — удивилась женщина. - Вы, наверно, не русский?
— Я — еврей, — сказал Авель.
— Как интересно, — сказала женщина. — Еврей Авель в лесу играет на дудке. У вас нет брата Каина?
— Нет, — улыбнулся Авель, потому что ему понравилась эта простая и умная женщина.
Потом она сказала, что завтра обязательно придет на это место послушать его музыку. Она сказала, что птицы замолкают, когда он начинает играть. Авель проводил женщину до города. И они расстались.
Он пришел в лес на следующий день. Он вышел точно на ту поляну, где встретил женщину Катю. Он ждал ее долго, но она не пришла. Она не пришла и назавтра. Тогда Авель перестал играть на привычной поляне, а нашел для своих концертов другую, подальше от того места, где он встретил Катю.
— Предательство, — сам себе сказал Авель. — Они живут только одним — предательством. Они говорят, а слова их ничего не стоят. Они лгут и жить не могут без лжи. Весь их мир построен на лжи и предательстве.
Думая об этом, он становился над муравейником и долго наблюдал за праведной и ясной жизнью муравьев.
 В начале семидесятых годов Авель стал дедом. Ему понравилась внучка. Он чаще стал ходить в дом дочери (первая жена Авеля к тому времени умерла), но, к несчастью, ребенок родился с диким диатезом, интоксикацией, а потому много плакал, капризничал, шумел. Авель все реже стал навещать внучку, а потом и вовсе свел свои визиты к минимуму.
 Так он и жил по касательной к миру людей. Никому, с тех давних пор своей юности, не делал он зла, но и не позволял зло это причинять себе.
Было бы неверно думать, что жизнь его была бедной, свободной от радости общения с миром. Нет, иной раз в лесу, музицируя, Авель испытывал настоящее счастье и душевный подъем. Он видел, ощущал всю красоту мира и часто даже плакал при виде движения божьей коровки или работы дятла.
  В лесу он любил ложиться на землю, причем делал это при любой погоде, и смотреть в небо. Небо, особенно живое, облачное, закатное или на рассвете, вбирало в себя без остатка всю его сущность. Космос втягивал в себя Авеля, и там, в безвоздушном пространстве, он мог по-настоящему испытать восторг одиночества и отрыва от всего того, что было связано с несчастьем его рождения на бренной земле.
 Однажды дочь Авеля оставила отца в своем домике на садово-огородном участке. Стоял тихий и теплый сентябрь, дачники разъехались. Старик был счастлив в своем одиночестве, как никогда в жизни. Целую неделю он не слышал человеческого голоса. Никто ни о чем не спрашивал Авеля и не требовал от него ответа. Старик просыпался с удивительным ощущением счастья и здоровья. Он растапливал печь, готовил нехитрый завтрак и думал, что завтра проснется с тем же удивительным чувством свободы и покоя.
 Потом дочь Авеля решила уехать в Израиль на постоянное жительство и предложила отцу последовать за собой. Она сделала это из приличия, но Авель совершенно внезапно дал свое согласия и в восьмидесятилетнем возрасте покинул Россию, свою комнату и лес.
 Ему вдруг показалось, что на родине предков он обретет что-то безнадежно утраченное; и в своем одиночестве легко примирится с миром людей, если люди эти будут похожи на него хотя бы внешне. Авель вдруг вспомнил свою семью, а главное — маму. Он вдруг подумал: там, в Израиле, он услышит ее голос и ощутит тепло рук. Он понимал, что это безумие, что радость детства не может вернуться к человеку ни при каких обстоятельствах, но все-таки надеялся на чудо. И с этой надеждой вышел в жаркую зиму аэропорта в Лоде.
Сначала он жил вместе с семьей дочери, а потом вновь предпочел одиночество. Леса не было. Но он бродил по большой пустоши между двумя городами. Жара не пугала Авеля. Он брал с собой воду, прятал седые волосы под соломенную шляпу — и странствовал до изнеможения по барханам пустоши.
Пришел он к этому не сразу. Первое время Авель любил бывать на людях. Ему и вправду казалось, что вот-вот он увидит лицо своей матери и услышит ее голос. Но со временем он перестал надеяться на чудо. И вновь стал ощущать к людям устойчивое и брезгливое равнодушие.
 Пустошь спасла Авеля. Она в любое время года не была мертва. Насекомые, птицы, ящерицы, шакалы... Этого мира было достаточно старику. А еще радовали его развалины. К одному такому дому он приходил постоянно. Ему нравились узоры на разрушенном кафеле  пола. Узор был ясен и красив. Так красив, что было непонятно, почему этот дом покинули люди. А еще вокруг развалин росли деревья. Авель любил отдыхать в зыбкой тени гигантской акации. Они садился на ржавый стул, доставал трубу из рюкзака и начинал играть.  Над ним с ревом проносились самолеты, совсем близко гудела безумным потоком автомобильная трасса, а он играл, слушая только себя и вглядываясь в бесконечность своего одиночества.
 Там, у этих развалин, и умер Авель, когда пришел его час. Умер без страха и боли, понимая, что умирает. Он играл перед самой смертью и не успел спрятать трубу в рюкзак.
 По барханам гоняли мальчишки на мотоциклах. Они нашли Авеля и сообщили в полицию.
Похороны прошли тихо. Дочь никак не могла набрать необходимое для кадиша число провожатых. Раввин помог ей, собрав у могилы чужих людей. Десять человек спокойно выслушали молитву и разошлись, положив на могилу по камешку. Дочь и взрослая внучка Авеля попробовали выжать из себя слезу, но из этого ничего не вышло. Впрочем, Авель и при жизни не нуждался в слезах и сочувствии близких. Он ничего не оставил после себя, кроме помятой трубы. Но дочь решила, что следует похоронить инструмент вместе с отцом. Так и сделали.
Больше я ничего не знаю об этом человеке, сумевшем прожить свои дни на необитаемом острове, рядом с людьми и вдали от них. Думаю, что все в жизни Авеля могло сложиться иначе, но в молодости его будто приговорили к одиночеству, и не хватило в сердце Авеля мужества простить людей и поверить в возможность добра рядом с ними.

 Из книги "Рассказы о русском Израиле"
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..