суббота, 19 апреля 2014 г.

ЧЕРНО-БЕЛОЕ ЧУДО




ЖАК ПРЕВЕР - еще один пример неразрывности кинематографа с поэзией. Превер писал не сценарии, а настоящие поэмы в прозе. Он видел новые возможности в кинематографе. Молчание на бумаге – многоточие и только. В кино – это необходимый прием. Превер, как настоящий поэт, знал цену молчанию, паузе. Вспомним «Набережную туманов». Сколько там этой волшебной ткани, из которой только и слагаются стихи. И сколько отваги. В те замечательные годы «моды» на искусство, а не на вкусы воинствующей пошлости, художник не боялся многословия, как не  боялся говорящего молчания. Выписал из энциклопедии: «Вершиной творчества Превера считается фильм по его сценарию "Дети райка", который был признан жюри из 600 специалистов лучшим кинематографическим произведением века и решением ЮНЕСКО в числе еще трех лент объявлен мировым достоянием культуры».
 Раз в год пересматриваю «Дети райка». Не так важно, о чем этот фильм (он о вечном). Важно, что он сделан в оккупированном Париже 1943 года. Идет война: «Все для фронта, все для победы». Но Париж не желал работать на победу фюрера. Возможно, немцам было плевать, чем забавляют себя французы под гнетом оккупации. Отсюда и  масштаб съемок, лучшие актерские силы и полное отсутствие идеологии от политики. Хотя, сам пафос этой картины отважен для того страшного времени: «Уйдет этот бред злобы, останется любовь и искусство».  Так вот, Жак Превер и Марсель Карне не только в идеологии были отважны («Дети райка» пропитаны духом свободы и национального величия) они творили свой фильм без всякой ссылки на каноны и авторитеты, а, может быть, их и не было в то замечательное время.
Начало фильма: толпы на улицах, праздничная феерия, не вожди перед хаосом толпы, а лицедеи. Жизнью командует искусство, а потому фильм не о массовке и ее прототипах, а о таланте, о личности. Вор ты или актер – авторам это не важно, но сказанное не значит, что толпа в фильме индифферентна – она еще не утратила великую способность сопереживать и радоваться жизни. Она не безлика – толпа в «Детях райка». Раек – галерка театра, актеры – ее дети. Вильям Шекспир, уверен, был бы в восторге от этого фильма. Как и в любви в искусстве нет ничего недозволенного, если это любовь и если это искусство. В «Детях райка» длинные монологи стоят рядом с не менее длинными кусками пантомимы. Мудрость не боится глупости, крик – тишины, чистота – грязи, подлинное – подделки, как не боялся пушкинский Моцарт «фигляра презренного», немилосердно перевирающего его музыку.
 Но урок  шедевра Превера и Карне для меня, для сценариста, не только в этом. Он прост, и в тоже время невероятно сложен: никогда не пиши о сиюминутном, временном, пиши только о вечном. Вот оно - великое преимущество настоящего художника: он способен, хотя бы в творчестве своем, оказаться вне времени. Получится – ты достоин своей профессии. Нет – зря тратишь на нее силы. Сам исходный замысел, сама тема, сам сюжет – не должны, просто не имеют права, спорить с этим простым правилом. Увы, нынешний кинематограф конкретен и страшен, как удар ногой по голове лежащего человека и держится только на том, что бьют на экране бутафорски - и  актера, а не зрителя. Оговорюсь, что в понятии «вечности» нет гордыни, а есть обещание  бессмертия. Искусство без этого обещания – вещатель смерти, Апокалипсиса. Тем и страшна любая халтура, особенно в кино, как в самом массовом из искусств.
 И вот еще что: совсем не случайно Жак Превер писал великолепные "сценарии". Он и в стихах своих был предельно кинематографичен:
      В деревне мрачные лица:
      Смертельно ранена птица.
      Эту единственную проживающую в деревне птицу
      Единственный проживающий в деревне кот
      Сожрал наполовину.
      И она не поет.
      А кот, облизав окровавленный рот,
      Сыто урчит и мурлычет... И вот
      Птица умирает.
      И деревня решает
      Устроить ей похороны, на которые кот
      Приглашен, он за маленьким гробом идет…
 Какой страшный и смешной фильм можно снять по этому стихотворению, не меняя ни строчки:
      Все меньше и меньше остается лесов:
      Их истребляют,
      Их убивают,
      Их сортируют
      И в дело пускают,
      Их превращают
      В бумажную массу,
      Из которой получают миллиарды газетных листов,
      Настойчиво обращающих внимание публики
      На крайнюю опасность истребления лесов.

ВОЗВРАТ ДУШИ рассказ




  История для нормальной повести страниц  на триста, с возможностью пауз, неторопливого диалога, размышлений по поводу, осторожной, медленной и внимательной разработки характеров и зарисовки всевозможных картин.
 Но не дано. Тороплюсь куда-то. Нет покоя в душе. Так и бегу вприпрыжку от сюжета к сюжету, пробуя сжать текст до значимости атома. Атома, способного взорваться и стать целым миром. Мне кажется, что и читателю моему некогда. Он занят необходимым, насущным, зачем ему тратить время на подробное знакомство с чужой, вымышленной жизнью, чужими страстями?
 Вежливость обязывает быть кратким. Никак не могу привыкнуть к справедливой мысли, что пачкаю белую бумагу черными знаками себе в удовольствие, прежде всего, а уж потом с похвальной целью развлечь грамотного человека, взявшего в руки  газету или книгу.

 Веню откачали. Он принял дюжину таблеток снотворного. Он так хотел умереть, но Вене не повезло – к нему заглянул продавец ковров – нахальный тип с кривой бородкой и в кипе. Самоубийца забыл повернуть ключ в замке , и продавец ковров, поскребся в  дверь для приличия, а потом и открыл ее настежь, заподозрив неладное.
 Веня обычно запирал дверь, а тут не сделал этого. Видимо, в глубине души, надеялся, что его спасут, вернут к жизни, несмотря на то, что жизнь  стала ему совсем не нужна.
 Так решил этот молодой, красивый, сильный и здоровый человек. Не нужна – и все. Он и раньше считал, что жизнь – это всего лишь очередь к смерти. Но вот спасли Веню. Оказалось, что его очередь еще не пришла..
 Продавец ковров навестил спасенного в больнице. Он, этот кривобородый тип, очень гордился своей ролью в трагической истории самоубийства. Он принес Вене целый мешок шоколадных медалей и толстый молитвенник на русской языке.
-          Это еще зачем? – удивился Веня.
-          Так просто, - сказал продавец ковров. –  Ты читай каждый день по молитве. Можешь даже не задумываться, что читаешь. Только прочти.
 Веня, человек добрый, не стал спорить. Пожал плечами и положил Сидур на тумбочку.
 Продавец ковров вскоре ушел, а спасенный открыл красный том с «двойным» ( на иврите и русском языке) текстом и прочел на первой странице: « Благодарю Тебя, Царь живой и сущий ,за то,  что по милости Своей Ты возвратил мне душу мою. Велика верность Твоя».
 Веня удивился прочитанному, но дальше углубляться в текст не стал. Если честно, Веня не особенно любил сам процесс чтения.  Он так  не узнал тогда, что речь в этой молитве шла не о жизни и смерти, а о простом возвращении из ночного сна в реальность утра.
 Самоубийц долго в больницах не держат, если нет на то показаний по здоровью. Но им положена бесплатная консультация с психологом. Веню перед выпиской посетила такая девица, недавно получившая диплом и вынужденная, в ожидании своей собственной практики, за гроши халтурить в больницах.
-          Ты где работаешь? – спросила она у Вени, записав его имя, фамилию и первые биографические данные.
-          Котом, - ответил Веня. /
-          С тобой тут не шутят, - довольно грубо сказала девица – психолог.
-          Я не шучу, - тихо ответил Веня. – Рекламирую корм кошачий в больших каньонах. 
 Вене нравилось превращаться в кота: усатого, лохматого, хвостатого. Гримироваться под маской не было нужды, но он подводил глаза черной тушью. Он мог сам и не пробовать корм, но пробовал и даже привык к его горьковатому вкусу. Веня, человек не шумный и застенчивый, в кошачьем обличье вел себя смело, раскованно и предлагал консервы своей фирмы с известным артистизмом и даже талантом.
 Он даже стихи придумал на тему, хотя прежде никогда в жизни стихов не писал.
-          Хорошо живется киске, если корм от «Галы» в миске! – объявлял он, небрежно, одной рукой в рукавице, раскручивая хвост, а другой, отправляя в рот мясо из банки. Веня очень нравился детворе. Вокруг него всегда толпился народ, и Веня порой забывал, что никакой он не артист, а шут гороховый, нанятый хозяином для рекламы обычного, кошачьего корма.
 Он рассказал той девице-психологу, что в Израиле вот уже семь лет. Прибыл он в страну один по программе «Наале», получил багрут в киббуце, потом служил в армии, приобрел там профессиональные водительские права, а потом устроился на работу «котом» с машиной. Машину, разукрашенную разной, затейливой рекламой Вене выдала фирма. Он ездил на ней  по разным крупным торговым заведением и по дороге продолжал своим видом и образом самой машины рекламную работу.
  Веня тогда, в больнице, сделал попытку рассказать, почему он оказался в Израиле один, но девице показалось это лишним. Ее больше интересовали вредные привычки спасенного самоубийцы, но таковых не оказалось. Веня не пил, не курил и никогда не пробовал наркотики. Психолог спросила о болезнях родителей. Спасенный ничего не знал об об этом. Он только вспомнил, что его отец, Ефим Лазаревич Грусин, долго лечил, после аварии, сломанную ногу, а мама, Екатерина Ивановна Грусина пережила операцию аппендицита.  
 Он сказал тогда, что в России у него есть родные: брат старший, сестра младшая и много других людей разной степени родства.
 Он не сказал девице, что большая семья его жила разного рода хищениями с местного посудного комбината, а ему это совсем не нравилось. Веня не хотел таскать ворованную посуду на базар и торговать ей.
 И однажды мама ему сказала, тяжко вздохнув:
-          Честный ты, Веничка, тебе в России не прожить./
А тут, как раз, вышло объявление в газете, что таких, как Веня, приглашают учиться за границей, в государстве Израиль на полное содержание .
-          Вот, - сказала мама Вене. - И от твоего папаши хоть какая-то польза вышла. Раньше был он неподходящей нации, а теперь то, что надо.  Езжай, сынок, там народ образованный живет, по закону. Там тебе легче будет.
 А папа Венин сказал так:
-          Знаешь, Вениамин, мне никогда не нравилось быть евреем. Может тебе понравится. Кто знает.
 Веня уехал, сдав чисто формальные экзамены . В киббуце  Веня без особого труда закончил школу, овладел языком, прошел курс армейских наук, и вот устроился на хорошо оплачиваемую работу по рекламе. Он решил поднакопить деньжат и снова пойти учиться на какие-нибудь подходящие курсы или в колледж.
 Девица-психолог спросила у самоубийцы, что его заставило выпить столько таблеток?
-          Долги, - подумав, ответил Веня. – Сорок тысяч долгов. Я о них только и мог думать. Спать перестал. И днем и ночью одна мысль о деньгах, а потом решил заснуть навсегда, чтобы не о чем таком не думать больше.
Девица сказала, что все это глупость, что жизнь у человека одна и впадать в панику из-за такой мелочи, как деньги, не стоит. Она сказала все то, что ей полагалось сказать перед тем, как попрощаться со спасенным самоубийцей.
  Потом она ушла, исполнив свой бесплатный долг, а Веня, неожиданно для самого себя, глухо застонал прямо в девичью спину уходящей девицы.
-          Что случилось? –резко повернулась она. – Ты что-то хочешь сказать?
-          Ничего, - сказал Веня, улыбнувшись. – Спасибо.
Он застонал, потому что вспомнил Эстер. Как она тогда смотрела на его кошачью физиономию: с недоумением, потом испугом, брезгливостью. А он, совсем растерявшись, пошел на нее, кривляясь и размахивая хвостом и стал орать рекламную ерунду без всякой необходимости. Веня знал, что у Эстер нет дома кошки. Но он все равно орал, подпрыгивая и дергая плечами:
-          Хорошо живется киске, если корм от «Гала» в миске!! /
Потом он приехал туда, где давно уже не был: на  арендованную им когда-то виллу в чистом и тихом районе Холона,  умыл лицо, лег на диван и принял те таблетки, не торопясь, одну за другой, запивая снотворное, купленным по пути, яблочным соком.
 Эстер он впервые увидел на пляже. С утра, в тот день, настроение у Вени было отличным. Ему тогда казалось, что сегодня обязательно должно произойти нечто удивительно, замечательное. В молодости бывают такие дни. Вот и у Вени такой день случился, когда он встретил на пляже Эстер. И понял, увидев ее, что эта девушка – его девушка, и больше ничья в этом мире, к великому сожалению, слишком переселенном разными, наглыми парнями.
 Эстер была в компании таких парней. Но они и в подметки не годились Вене. Один сутулый и волосатый без меры, другой с заметным животом, несмотря на юный возраст, третий с физиономией перекошенной, будто от зубной боли. /
 Эстер убежала от своих кавалеров в море, и Веня бросился за ней. Они вошли в воду вместе, рядом. Вене тогда показалось, что он в костюме кота, потому что куда-то подевалась его застенчивость, и он сказал Эстер, повернувшись к ней лицом, а спиной к теплым и тугим волнам:/
-          Какая ты красивая! /
-          А ты нахал, - сказала Эстер. /
-          Нет, - сказал Веня. – Просто ты и в самом деле очень красивая. /
Так они познакомились. В тот день Эстер уехала вместе с теми, наглыми парнями, но оставила Вене свой телефон. Она записала цифры большим пальцем ноги на прибрежном песке. Номер телефона быстро смыла волна, но Веня успел его запомнить.
 Так он начал жить новой жизнью влюбленного человека. Жизнью удивительной, когда со всеми нами начинают твориться фантастические вещи. /
 Эстер нужен был другой человек, и он стал тем, другим, человеком.
-          Ты «русский», - сказал Эстер. И с этим он ничего не мог поделать, но Веня мог придумать себе других родителей, создать иной быт и встречаться с любимой так, как она к этому привыкла./
 Эстер, девушка неглупая и не злая, родилась в семье знаменитого адвоката и привыкла  ни в чем себе отказывать.   Ей нравилась любовь, предложенная Веней, но не могло понравится обрамление этой любви. /
 Веня снимал квартиру на пару с одним парнем. Он так и не  решился затащить на четвертый этаж типового дома на юге Тель-Авива свою любимую. /
 Веня арендовал виллу за бешеные деньги. Небольшую виллу,  удобную, уютную, обставленную приличной мебелью, но без электротоваров. Вене пришлось купить холодильник, телевизор с большим экраном и стиральную машину. Он даже компьютер приобрел и украсил им полированный, письменный  стол в кабинете. Он купил все в рассрочку, и траты эти как будто не могли подорвать его платежеспособность. Так ему казалось. /
 Веня зажил совсем иной, вымышленной жизнью, в которой только одно было настоящим: любовь к Эстер, ее покорное ласкам тело и постоянная радость от мысли, что завтра он встретиться с ней вновь.
 Он придумал себе родителей –банкиров и заочную учебу в колледже Лондона. Веня даже друзей себе придумал совсем других, из  чужого, близкого к Эстер, мира. Раньше Веню никто не мог заподозрить в такой изощренной способности к фантазиям разного рода. Прежде все были уверены, что такие правдивые и честные парни, как он, встречаются нечасто, а тут, будто черт в него вселился. Веня не просто лгал, но упивался своей ложью почти так же, как обликом кота в супермаркетах.
 Эстер не отличалась особой наблюдательностью. Ей нравилось то, что придумывал о себе Веня. Он был отличным любовником, красивым  и заботливым парнем, что еще нужно?
  Эстер училась на третьем курсе университета. Замужество не входило в ее близкие планы. Отсюда и отсутствие особого внимания к обстоятельствам жизни Вени.
 Он говорил, что работает клерком в офисе. Ее это вполне устраивало.
 Он говорил, что на учебу в престижном колледже за границей, деньги, и немалые, ему подбрасывает богатый папаша – и это не казалось Эстер чем-то исключительным.
 Он говорил, что скоро они поженятся и уедут в свадебное путешествие на Майами, и с этим Эстер не спорила, хотя и не собиралась выходить замуж за Вениамина.
 Наметилась одна небольшая проблема.  Ефим Лазаревич Грусин надумал посетить сына . Веня встретил отца в аэропорту и долго растолковывал гостю необходимость своих фантазий и умолял подыграть ему в случае необходимости.
 Только потом Веня понял, что он мог не опасаться разоблачения. Отец не знал ни одного языка, кроме русского, а Эстер, напротив, владела многими языками, но русский был ей неведом совершенно.
 Вене не пришлось особенно напрягаться. Он только купил старшему Брусину наряд, подходящий для банковского деятеля. Вскоре отец уехал, очень довольный тем, как устроился сын, но сам он перебираться в Израиль не собирался, так как процесс хищений на комбинате посуды достиг своего пика, а исполнять черную работу на родине предков Ефим Лазаревич не хотел.
 Брусин старший спокойно отнесся к фантазиям сына. Он, естественно, и не подумал сделать замечание Вене, придумавшему себе новую биографию с несуществующими родителями. Самому   Вене нравилось тогда жить во лжи, а возлюбленную вполне устраивало то, чем жил Веня. Расклад этот прост и не так уж редко встречается, как кому-то может показаться.
 Не знаю, жил ли в грехе Веня. Ложь нужна была ему, казалось, не в корыстных целях, а совсем даже наоборот, чтобы рано или поздно превратиться в полного банкрота.  Не по лжи он жил, а внутри лжи, а это, как мне кажется, не грех, а что-то вроде несчастья, тяжкой болезни. Хотя, надо признать, что и любовь – корысть особого вида.
 Все сказки, и в жизни, и в литературе, рано или поздно кончаются. Наступил предел финансовым возможностям Вени. Он понял, что размер долга совершенно смертелен, и ему никогда не рассчитаться с банком.
  Веня погас как-то вдруг, съежился, исчез. По инерции лжи он сказал Эстер, что уезжает в Лондон сдавать очередные экзамены, и снова поселился в убогой квартирке с другом. Он продал по дешевке все, что смог продать. Он стал работать по 15 часов в сутки, но долговая яма, несмотря ни на что, становилась все глубже.
 Иногда он подходил к дому Эстер. Украдкой следил за ней и мучился невозможностью обнять любимую. Девушка не умела быть в одиночестве, и ревность терзала Веню жестоко.
 Теперь он  жил в правде, но она была горькой и мертвой, как жухлая трава  жарким летом. Он не хотел так жить. Он не мог так жить больше.
 Ключ от виллы Веня не отдал хозяину. В тот день, когда он, игривым «котом», встретил в каньоне Эстер, Веня не вернулся в жалкую квартирку друга. Он направился в пустую виллу и там проглотил смертельную дозу снотворного.  
      Остальное вы знаете. Что можно добавить к этой истории? Прошел год. Веня чудом избежал суда и тюрьмы. Работу по рекламе кошачьего корма он потерял, но устроился «псом» в фирму по продаже консервов  для собак. Вполне возможно, вы встречали этого бедного парня. Он играет грустную собаку с повисшими ушами и без хвоста, и уже не осмеливается жевать сухарики из пакета, на котором нарисован довольный щенок.
 Рекламные стихи, тем не менее, Веня сочинил. Он их иногда произносит перед особым скоплением публики, но без особого энтузиазма: « Будет весел, счастлив пес, если ты ему принес корм компании «Сабире». Самый лучший в этом мире».

  Молитвенник, подаренный продавцом ковров, Веня иногда читает, хотя и не думает обращаться к Богу за советом и помощью. Перелистывает Сидур он просто так, как обычную книгу, в которой можно встретить что-то полезное, необходимое именно в эту минуту. Иногда он перечитывает ту, первую свою молитву о возвращенной душе, но Веня и сегодня не знает получил ли он обратно свою душу или осталась она там, в искаженном сказочном царстве лжи, где были высокие груди Эстер, ее зеленые глаза и усталая улыбка при расставании. 

ЗАГАДКА ИУДАИЗМА



Тайн в иудаизме столько, что миллион мудрецов за сотни тысяч лет не раскроют и половины. Тайны не трогаем, не нашего ума это дело. Вот загадки – другое дело.
 Для меня, например, самая горькая загадка - неприязнь иудаизма к искусству. Хотел уточнить – светскому, но не стал этого делать, потому что мне незнакома традиция религиозного искусства в иудаизме.
 Пуримшпиль - основывается целиком и полностью на Торе. Притчи хасидов бегут от авторства и стремятся к форме народного творчества. Да и сами цадики никогда не стремились к литературному успеху. Запечатленные притчи – это бледные, как мне кажется, копии устных рассказов. Так в чем же здесь дело? Выскажу всего лишь одну догадку, возможно достоверную.
Сомерсет Моэм отмечает в своих «Записных книжках»: «Вероятно, корень нашей испорченности именно в нашем «я», но ведь в нем же и источник, создаваемой нами музыки, живописи, поэзии. Как тут быть?»
 Дополним Моэма: гипертрофия «Я» свойственная не только живописцам и поэтам, но, прежде всего, людям власти, тем человеческим существом, которые всегда считали себя вправе руководить родом людским: устраивать революции и войны, гражданские распри и разного рода перевороты.
 Это гигантское «Я» стоит не только за Цезарями, Наполеонами, Гитлерами и Сталинами, но и над  самой системой власти, обеспечиваемой бюрократическим аппаратом.
 То, что хороший поэт, начинает считать себя избранником богов – это полбеды. Вот когда обычный клерк в конторе смотрит на просителя, как Зевс-громовержец, жди сердечной, душевной боли, а то и инфаркта.
 Тем не менее, иудаизм к властям относится вполне терпимо, понимая, что гордыня императоров, царей и президентов – это зло неизбежное, хранящее человечество от еще большей напасти – анархии.
 Кровью платит человечество за возможность не жить в постоянном хаосе, а  в промежутке между разного рода смутами, спокойно существовать и продолжать свой род.
 Итак
 Не потому ли иудаизм относится весьма сдержанно, если не враждебно, к разного рода искусствам, ибо гордыня человеческая замешана на способности к творчеству. А «я» - это и есть гордыня.

 И как тут не вспомнить Льва Толстого с его уходом в проповедничество, его «Крейцерову сонату», его ненависть к Шекспиру, позднему Бетховену и балету. Как не вспомнить  смертельную борьбу классика со своим собственным «я». 

НЕВЕРОЯТНЫЙ ФИЛЬМ



Этот фильм уже есть в моём блоге. Читайте хорошую рецензию о нем.


 Александра Свиридова


1 ноября на экраны Нью-Йорка выходит грандиозный польский фильм AFTERMATH о том, как в годы войны в польской деревне католики перебили всех евреев, и списали преступление на немцев. Сегодняшние не очень молодые люди - второе поколение - расследуют, что же произошло на самом деле и натыкаются на неожиданные подробности... Я старательно подбирала слова, делая текст о фильме. А напечатать негде. Попробую прикрепить тут весь целиком, но не знаю, что получится...

“Aftermath”

Что следует иметь в виду, просматривая фильм

Такое случается редко, когда я говорю сыну и близким: брось все, и посмотри этот фильм. Поляки сняли невероятный фильм, название которого все будут переводить, кто во что горазд. «Последствия» - напрашивается первым, но я перевожу «Стерня». Имею право: авторы оставили мне много намеков на то, что это может быть так. Я помню, как это больно – идти по стерне. Это гвозди, сделанные из соломы – плотной и прочной, у основания стебля. Они неизбежно остаются после любой жатвы – серпом ли жал, махал косой или прошелся по полю комбайном. Грубая золотая щетина покрывает лицо земли, если смотреть издали, а если ступать босиком – идешь по гвоздям. До крови. И если душа у тебя от чего-то уходит в пятки, то стерня – через пятку – втыкается прямо в душу. Но чтобы получить стерню, следует что-то посеять, а потом сжать урожай. В этом месте название отсылает к вечному - «Что посеешь – то и пожнешь». С одной разницей: сеяли отцы, а пойдут по стерне их дети.

Сюжет прост до неприличия. Целиком почерпнут из жизни, но упрощен.
В жизни было так: 10 июля 1941 года половина жителей польского городка Едвабне, что в 85 милях от Варшавы уничтожила вторую половину. Убийцы, во главе с мэром, были католиками. Их жертвы – одна тысяча шестьсот душ – евреями. Поляки убивали их несколько часов в короткой июльской ночи. Руками.
Вооружившись чем попало – ножами, топорами, молотками. У кого были ружья - стреляли. Те, кто уцелел в мясорубке, спрятались в амбаре неподалеку, но ненадолго: амбар подожгли и недобитые евреи сгорели заживо. 
После победы погибшим поставили памятник – как павшим от рук нацистов. И пол-века жители Едвабне ходили мимо памятной таблички, прекрасно зная правду, но никто и словом не обмолвился. 
Страшный секрет Едвабне предал огласке в книге «Соседи» мой добрый знакомый поляк - историк Принстона - Ян Гросс. Книга вышла в начале нового века и вызвала шквал протестов. Не было поляка-патриота, кто не плюнул в автора. Но нашлись и другие поляки, - те, кто задумался над историей Едбавне. В 2004 известный режиссер Владислав Пасиковский принес независимому продюсеру, некогда бывшему режиссером, Дариушу Яблонскому сценарий... 
Описывать, как никто не давал деньги на «антипольский» фильм не буду, но семь лет спустя деньги все же собрали фильм сняли. И теперь Польша бурлит – после выхода фильма осенью 2012-го года в ряде городов фильм запрещен к показу, как анти-польская пропаганда, и нет кинотеатра, который бы согласился дать хоть один просмотр. Режиссеру поступают угрозы, а исполнителя главной роли – Матея Штура - поляка, сыгравшего поляка, - атакуют антисемиты в прессе, а по телефону и в интернете обещают убить. Говорят, что он занесен в черный список национальной киноакадемии – чтоб не снимал его больше никто. 
Такое вот кино.

Премьера в Америке – 1 ноября в Нью-Йорке, а чуть погодя – в Лос-Анжелесе. Бросьте все – идите и смотрите. Это не про Польшу, не про поляков, и не про Едвабне, хотя в кадре Польша. Это про убийство людей людьми. Соседей – соседями. 
«Я знаю такие деревни, я знаю таких людей», - во множественном числе ответил Дариуш Яблонский на обвинения в поклепе на поляков.

В фильме все много проще. Массовое убийство уведено за кадр, а в кадре всего два человека, два брата. Один прилетел из Америки повидать другого, живущего в отцовском доме на хуторе. Подтянутый чисто выбритый мужчина лет сорока с небольшим с легкой кожаной сумкой прибывает в некий город в Польше. Его никто не встречает. Он садится в такси и только таксисту скажет, что 20 лет, как уехал, живет в Чикаго. Уточнит, что уехал в первую стычку властей с «Солидарностью». Так устанавливается время: уехал в 1981-ом, приехал – в 2001-ом.
Машина в сумерках тормозит у тропинки в поле – дальше пешком до дому. Меж сжатых полей, покрытых той самой колючей щеткой стерни. Хрустнет ветка в жидком кустарнике, разделяющем луг на «твое-мое» и Франтишек – так зовут мужчину – поставит сумку на свою стерню и бесстрашно ринется по своей земле в кусты: - Эй, кто там? 
Нет никого. Только сумка исчезла. Значит, был кто-то... Кто?
Он войдет в старый дом налегке – даже без сумки. Встретит его хмурый младший брат Юзеф, грязный после рабочего дня в поле. И только погаснет свет, как со звоном разлетится оконное стекло от брошенного с улицы камня...
Такое начало.

Из скудных реплик выяснится, что младший старшему многого не прощает, хоть и помнит его не очень хорошо. Был брат – и не стало, сбежал, оставил семью и даже на похороны отца и матери не приехал. Жалкие оправдания эмигранта, что паспорта не было, для Юзека пустое.
- Ты им это расскажи.
- Они уже не живые.
- Для тебя, - отрежет брат с укором. 
Так авторы обозначат, что для младшего ушедшие – живы. Это важная точка противостояния.
Дальше – больше: из незначительных реплик откроется, что от Юзека ушла жена, уехала с ребенком в Америку и там рассказала старшему, что младший сошел с ума и она не может дить с ним в аду, который он устроил. И медленно приоткрывается ад. 
Франтишек пойдет по центру села, а ему со всех сторон станут нашептывать, чтоб забрал брата с собой в Америку. 
Его узнают, а он – никого. Все помнят отца, укоряют, что хоронить не приехал... И объясняют, что младший – мерзавец: сломал единственную хорошую дорогу в селе. Зачем – не понятно. Подтянутый строгий старший решительно идет в банк – просить ссуду на то, чтоб починить полуразрушенный дом, а ему скажут, что дом вовсе не его... Что отец его незаконно землей завладел. И старший почувствует, что все тут сошли с ума.

А младший поведет его в чисто поле – на отцову землю и покажет свое богатство: стоят на стерне рядами надгробные плиты евреев... Со старинными надписями, с магендовидами... Именно этими камнями была выстлана в селе единственная хорошая дорога. Нынче ее решено асфальтировать. И не останется следа от людей, что когда-то лежали под этими камнями...
И это только пол-дела, так как из ничейной дороги Юзек камни просто выворотил и увез, а много камней разбросано по частным подворьям. И он их выкупает у односельчан... 
Франтишек подсчитывает убыток: 700 тысяч злотых за триста надгробий.
- Да это ж жиды! – взрывается старший.
- Люди, - поправляет его младший.
И говорит, что знает, что деревня считает, что он свихнулся. Но это пустяк. Обидно, что жена была на их стороне.
- Особенно когда я начал камни эти покупать... Что ж – лучше красть? – недоуменно спрашивает Юзек. И перечисляет, где еще остались камни, которые нужно перетащить сюда - на свою землю...
Он склоняется к камню, любовно погладив его, и читает на хибру надпись.
- Откуда? – дивится старший.
- Выучил, - пожимает младший плечом. – Узнать хотел, что написано...
И объясняет, что он не безумец, а просто...
- Немцы сожгли синагогу и уничтожили кладбище. Это я не могу поправить – я даже не родился тогда еще. Выстелили дорогу надгробьями, и я об этом не знал. Но когда сказали, что дорогу покроют асфальтом, я понял, что этого не должно быть.
- Но почему? У нас с жидками ничего общего! – взрывается старший.
- Не знаю, - честно отвечает Юзек. – Я плохо себя чувствую, когда думаю о том, что это неправильно и я ничего не делаю. А если кто возьмет надгробье наших родителей и положит у своего порога, чтоб вытирали ноги? ..
- Но эти люди нам никто! Они не наши! И вообще умерли сто лет назад, а твоя семья жива, и почему она должна страдать от того, что ты заботишься о мертвых жидах?! – кричит Франтишек.
- Я знаю, что это неправильно, но я должен делать это. Я не могу иначе...
Невероятная сцена.

Прекрасный молодой актер Матей Штур играет сомнамбулу – героя, который ведом неведомой силой. И старший – Ирениуш Чоп – отшатнется. От протеста, непонимания, отчаяния, невозможности что-либо изменить. Единственный правильный выбор для него теперь – встать на сторону брата и помочь ему дособирать оставшиеся камни...
- Почему из всех людей ты выбрал заботиться о мертвецах? – только и спросит он.
- Не знаю. У них не осталось живых, кто бы заботился об их могилах...

Братья пойдут за очередным камнем. Село выйдет против них. И спасет их старый ксендз, который встанет между братьями и разгневанными селянами. Отдаст камень, что подле костела, а потом замертво упадет в своей светелке. Успев сказать старшему, что он полагает, что Юзек исполняет Божью волю.
- Я думаю сказать об этом на службе... – будут его последние слова.

Старший роется в архиве, чтобы найти документы на усадьбу отца, а находит имена настоящих владельцев – и все они совпадают с именами на надгробьях. 
- Значит, они взяли себе землю убитых евреев, - потрясен Франтишек.
- А что вы хотели? Немцы не могли забрать землю с собой, - парирует архивист.

А в доме тем часом все перевернуто, изрисовано магендовидами, исписано вечным словом «жид» по стенам.
- И собаку убили, - добавляет растерзанный младший.
- Застрелили? – неизвестно зачем, уточняет Франтишек.
- Тут тебе не Америка, - язвит Юзек. – ОТРУБИЛИ голову.

Процесс накопления деталей и подробностей противостояния достигает апогея. Мир фильма окончательно обретает полюса добра и зла. Братья становятся страдальцами, остальные – чудовища, не пощадившие невинную добрую псину. Тут-то и выплывает неожиданный вопрос, куда делись сами евреи?
Ветер и шепоты приносят ответ, что тут они и остались... И старики знают, где. Роняют слова, намеки. И, наконец, советуют братьям поискать... у себя в старом доме.
Страшный момент.

Братья идут в старый отцовский дом где-то на отшибе, куда выбирались в детстве, как на дачу. Берут лопаты и начинают копать... В черную грозовую ночь в плотной стене библейского дождя они стоят по пояс в яме, похожей на могилу и натыкаются на черепа...
Великая сцена. Младший бьется в истерике и блюет, а старший упорно продолжает копать и истово выкрикивать слова молитвы...

На утро братья выбирают самого злобного и отвратного Деда Малиновского, два сына которого с лицами убийц противостоят им в каждой стычке, и идут к нему – требовать объяснений. 
- Я не убивал, - говорит Дед. – Закопай их обратно. Им все равно, где лежать.
- Но их детям... – возражает Юзек.
- Нет у них детей – они вместе с ними лежат.
- Это ты их поджег!
- Я? Сто двадцать человек убил я один? Нет! – кричит старик. – Правды хочешь? Это ваш отец зажег свой дом с двух сторон.
- Врешь! – орет Юзек, как раненый зверь. – Сдохни! – и бросается на старика.
- Ну, убей. И кто тогда убийца – я или ты?! – не дрогнув, орет старик в ответ. – Твой отец их убил. А Хаське голову раскроил на дороге. Она до войны ему нравилась, но к себе не подпускала. Он схватил ее за волосы и бил головой об землю, а она кричала «мама, мама»... Эту правду ты хотел узнать, выблядок?..

Дышать в этом месте нечем.

Братья приходят в свой разоренный дом, моются после страшной ночи.
- Что будем делать? – спрашивает Юзек.
- А что тут поделаешь? Похороним их на кладбище, - кивает Франтишек на поле, уставленное надгробьями.
- Нет, - твердо и решительно возражает Юзек. – Если мы начнем перетаскивать кости, тут-то все и откроется.

Он больше не сомнамбула. Он очнулся, он трезв и решителен: тайну нужно хранить.
- Мы зароем их там, где нашли. Никто не узнает.
- Но мы знаем! – потрясенно возражает Франтишек. – Наш мир – говно, и мы не можем сделать его лучше, но мы можем не делать хуже. Наша семья уже натворила дьявольщины...
- Хватит, - обрывает брат брата. - Вали в свою Америку! Ты мне не брат!..

Словесная перепалка перерастает в драку, где мирный холодный Франтишек хватается за топор. Тот самый, которым уже отрубили голову любимой собаке. Он замирает, бросает топор, хватает пиджак и бежит прочь со двора.
Младший умывает в шайке лицо.
Слышит сзади шаги... Улыбается вновато и успевает сказать: - Я знал...
«... что ты вернешься» - хочется добавить.
Но – увы – никто не вернулся...
Франтишек стоит на автобусной остановке. Подходит автобус, он запрыгивает в него и едва успевает отъехать, как легковушка соседей загораживает ему дорогу... Его снимают с автобуса и везут назад.
Юзек мертв – прибит гвоздями в позе Христа на дверях амбара.
- Он повесился, как Иуда, - говорит молодой ксендз-антисемит, отводя тему убийства в сторону – по традиции этой деревни.

- Конец. -

Фильм невероятный.
При том, что нет в фильме прорыва в собственно кинематографическом поле. Нет ни одного незабываемого плана, ни одного новаторского режиссерского решения, ни одной захватывающей операторской точки, откуда открывались бы бескрайние поля и луга. Ни одного ОБРАЗА, в который бы выкристализовалась реальность. Напротив – есть расщепление всех стандартных ходов и приемов, свойственных послевоенному кино, работающему с темой войны.
Каждый кадр претендует только на реалистичность – даже когда в полной темноте в черной жиже братья копают подпол собственного дома, стоя по грудь в яме, словно в могиле, покуда не натыкаются на черепа и яма действительно становится могилой. 
Могилой, в которой погребены евреи, могилой, в которой покоится общая грязная тайна всего села. Могилой, которую своими руками вырыл их отец – убийца.
Юзек с черепом в руке неожиданно рифмуется с принцем датским, но рифма ломается, тк Гамлет с нежность обращаеться к пустым глазницам: - Мой бедный Йорик! – а Юзек кричит от ужаса и отвращения. 

Первая реакция – после ужаса – пугает: впервые в жизни, перекрикивая все свое сиротство, я внятно произношу: какое счастье, что у меня в семье всех убили! Какое счастье, что я из семьи убитых, а не убийц! Третьего, оказывается, не дано в этом «танго смерти», где кружатся, - неразрывны и неслиянны, - прижатые друг к другу жертва и палач, еврей и антисемит.

Вторая – чуть погодя, - особая. Рациональная: зависть к полякам, которым удалось прорваться на другой уровень сознания, о-сознания, о-сознавания собственной истории – государственной, личной. 
Объясню, почему.

Двадцатый век ознаменован на самом деле одним по-настоящему важным для всех живущих на шаре событием: на Запад пришел Восток. И Восток принес много новых слов и понятий, с которыми мы за сто лет уже обжились, не очень проникаясь их недюжинным смыслом.
Восток научил нас знать, что смерти нет, а есть бесконечная цепь рождений, воплощений в другом теле, с другим именем , но со все той же СВОЕЙ судьбой. Со своей КАРМОЙ. Кармой, которая работает по единственному закону: «Что посеял – то и пожнешь». И если искровянил ноги, ступая по своей земле, то так и должно быть: идешь по своей стерне. И пока не искупишь то, что сотворил, не будет тебе другой стерни, другой земли и другой судьбы. Сколько ни рождайся – даже смерть не даст избавления. 

Завидую полякам, дожившим до этого дня – когда ТАКОЕ довелось им снять. Это грандиозный прорыв на другой уровень сознания. И то, что страна от фильма встает на дыбы – лишее свидетельство того, что авторы попали в точку.
И польского поляка актера Штура угрожают убить за роль польского поляка! Это оно и есть – о чем в фильме кричит Дед Малиновский: «Убей. И будешь ТЫ убийца».

Тяжкий труд предстоит полякам – принять эту картину, принять правду о том, что отцы и деды – убийцы. Перебили «жидков», поселились в их домах, на их земле, присыпав их обгорелые кости землей, вымостив дороги плитами их кладбищ, и вырастили своих детей на этих костях и плитах. А тонкокожие дети услышали... К ним достучался пепел «жидков».

Принять, что отцы – убийцы – это только начало. Главное отмолить грех отцов, покаяться, выпросить прощения и сделать следующий шаг - следить за тем, чтобы не повторить то, что сделали отцы. И история сдвинется с мертвого круга, по которому идет веками и, глядишь, пойдет другим путем.

Тяжкий труд души – взять вину на себя, а не открещиваться – «это сделал не я». Именно эта особенность поднимает польскую драму на уровень древнегреческой трагедии. Туда, где царь Эдип на собственный строгий вопрос «Кто убил царя», отвечает «Я» и выкалывает себе глаза в отчаянии. Так карая себя и вбивая в мировую культуру фундаментальный символов внутреннего прозрения. Ибо нечего видеть и искать во вне. Все – внутри тебя.

Дожить до того дня, когда Россия развернется на себя – не с моим счастьем.

Обсуждать символику убийства Юзека через распинание его на деревянной створе амбара не берусь. Не очень понимаю, почему так поступили ненавидящие его соседи-католики. Почему убили – понятно. Не понимаю, почему ТАК. Он не становится от этого ни Христом, взявшим на себя грехи всех, ни искупительной жертвой. Остается еще одним трупом на совести земляков-убийц. Только уже поляком, а не евреем. И убивает его не представитель отцов, а кто-то из поколения детей. 
Кончили убивать чужих – перешли на своих. Хотя, какой он им СВОЙ, если раскопал тайну, которую они взялись хранить?

Сколько фильм продержится в прокате – зависит только от нас: пойдем смотреть – будут сборы – будет он на афише. Не пойдем – исчезнет через три-четыре дня. Как было не раз с прекрасными фильмами, которые американцам не по зубам.

Как поведут себя польские националисты, живущие в Америке, увы, предсказуемо.

Фильм удостен первых наград:
- Приза Яд Вашем на Иерусалимском кинофестивале и
- Приза Критиков на фестивале в Гдыне.

СЕМЕЙНЫЕ ХРОНИКИ



 СемьЯ – семь я. Муж, жена и пятеро деток. Идеальный, как мне кажется, вариант, но редкий. А почему. Нельзя «тянуть на себя одеяло»: Я, мол, - это я , а все остальное ко мне приложение. Сколько семей распалось из-за этого. А каждый развод – маленькая катастрофа, подобная крушению дома и даже целого государства. Крайне редки случаи, когда обе распавшиеся половинки находили новую гармонию и покой.
 Философ Гегель, как правило, выражался довольно мутно. (И да простит меня читатель, что привожу его слова, но дальше в тексте этих заметок будет достаточно отличных шуток). Так вот, как Гегель писал о том, что такое семьЯ: «Нравственность, любовь состоит в том, чтобы снимать свою особенность, особенную личность, расширять ее до всеобщности; то же самое можно сказать о семье, дружбе, так как здесь налицо тождество одного с другим».
 Проще говоря, ничто так не вредит семье, как гордыня одного из ее членов. Видимо, еще и поэтому иудаизм считает гордыню эту первейшим и самым страшным грехом, способным разрушить все: от простой семьи до Вавилонской башни.
 В давние времена люди выражались проще, ясней, но не менее мудро и даже красиво. Вот что  писал Платон о супружестве: «Когда кому–либо… случается встретить как раз свою половину, обоих охватывает такое удивительное чувство привязанности, близости и любви, что они поистине не хотят разлучаться даже на короткое время. И люди, которые проводят вместе всю жизнь, не могут даже сказать, чего они, собственно, хотят друг от друга. Ведь нельзя же утверждать, что только ради удовлетворения похоти столь ревностно стремятся они быть вместе».
 Вот ведь язычник был упертый, а как замечательно писал! Впрочем, некоторые современные исследователи считают слова Платона чистой лирикой, ничего общего не имеющей с реальностью. Вот что пишет ученый исследователь любви и брака на эту тему: « В Древней Греции женщина в браке была не столько субъектом любви, сколько средством деторождения. Даже в просвещенных Афинах, в век Перикла, во времена величайшего внутреннего расцвета Греции, женщина была исключена из общественной жизни и культуры… Впрочем, положение женщины было неодинаково в разных частях Греции».
 Как все просто. Значит Платон, да и не только он, были из другой части.
  А теперь прошу сравнить с тем, что писали о браке добрые христиане, причем лучшие из них. Например, королева Виктория: «Я уверена, что ни одна девушка не пошла бы к алтарю, если бы она знала все…»
 Задолго до королевы Виктории Елизавета 1 Английская была тоже категорична: « Я бы предпочла быть нищей и свободной, чем королевой и замужем».
 Прямо скандал в благородном семействе. Если так выражались царственные особы, то что можно ожидать от простых смертных, даже отмеченных светлой печатью большого таланта.
 Настоящая звезда, актриса превосходнейшая – Бетт Дейвис: « Я снова выйду замуж, если найду человека, который имеет 15 миллионов и половину их перепишет на меня до свадьбы, а также гарантирует, что умрет в течение года».
 Послушаем еще одну красавицу, замучившую Сергея Есенина. Сейчас вы поймете, почему ей это удалось. Айседора Дункан: «Любая интеллигентная женщина, которая, прочитав брачный контракт, затем вступает в брак, заслуживает всего последующего».
 Кстати, этой Айседоре власть большевиков очень нравилась. Танцевала она не только босиком, но и с красным знаменем. Адептам революции всегда хотелось свергнуть, переделать все, в том числе и институт брака.
 Мало того, по мнению историка И. Нарского предреволюционный климат в любой стране всегда пропитан цинизмом в вопросах любви и супружества: «Верность в браке и любви стала в предреволюционной Франции излюбленным объектом насмешек и издевательств со стороны тех людей, у которых наслаждения, говоря словами Г.Флобера, «вытоптали их сердца».
 Точное замечание, и перед русской революцией сердца «сливок общества» были основательно вытоптаны «аморализмом». Но большевизм – явление живучее. Вспомним о его рецидивах во второй половине 20 века: « «Отделить секс от чувств», то есть от симпатий, влечений, любви, - этот лозунг выдвинула в 1965 г. одна из первых молодежных коммун Запада, коммуна ультралевых революционеров из Западного Берлина… Такие обычаи группового брака пытались ввести у себя многие молодежные коммуны, но их опыты обычно кончались неудачей… У юношей и девушек из этих коммун возникали обычные для людей симпатии и антипатии и, когда они пытались переступить через них, это рождало в них неприязнь, обиды, вражду». Ю. Рюриков «Любовь: ее настоящее и будущее».
 О крайности! Как долго будут мучит они человечество. Полторы тысячи лет назад христианский теолог Августин Аврелий писал в своем трактате «О супружестве и похоти»: «То, что они в супружестве совершают с целью продолжения рода, является благом брака; однако то же самое до бракосочетания скрывается, так как является постыдным пороком похоти».
 Но хватит теорий. Вернемся к юмору, Есть в нем удивительное ощущение бескорыстного подарка. И одно это, на мой взгляд, ставит обычную шутку гораздо выше ряда высокомудрых исследований.    
 Фаина Раневская: «Семья заменяет все. Поэтому, прежде чем ее завести, стоит подумать, что тебе важнее: все или семья».
 Во еще одна характерная шутка этой остроумнейшей актрисы: «Сказка – это когда женился на лягушке, а она оказалась царевной. А быль – это когда наоборот».
 Надо думать, таким образом, сама себя утешала эта прекрасная актриса. Полно примеров, когда семья включала в себя  в с е  в полной гармонии. Семья продолжила творческую жизнь Достоевского, да и просто его жизнь. Льва Толстого нельзя оторвать от его семьи, при всех тяготах его брака с Софьей Андреевной и так далее. Полно примеров противоположных: великих людей, убитых семейной жизнью, но, в любом случае, нет у нас  права точно следовать указанию Бенджамина Дизраэли: «Каждая женщина должна выйти замуж… но ни один мужчина не должен жениться».
 Современный писатель К. Мелихан шутил на тему брака часто:
 «Женщина вступает в брак, когда она кому-то нужна, а мужчина – когда никому не нужен».
 «Мужчина согласен на любовь без брака, а женщина – на брак без любви».
 «Опыт – это то, что помогает женщине выйти замуж, а мужчине – статься холостым».
 М.М. Жванецкий был как будто согласен с этой точкой зрения. Вспомним его знаменитое: «Все друзья хотят меня женить, потому что люди не выносят, когда кому-нибудь хорошо». Ничего, и этого упрямого хлопца «укатали» и даже успешно размножили. Но как тут не вспомнит остроту Генри Менкена: «Самый удачный брак заключает тот, кто откладывает его до тех пор, пока становится слишком поздно».
 Есть шутки на тему брака  и вовсе жуткие: «Страх одиночества сильнее, чем страх рабства, поэтому мы и женимся».
 Вот еще одно подобное умозаключение: «Брак – это капитуляция перед одиночеством, конец самосовершенствования и неестественная смерть духа»
 Оказывается, человек обречен на выбор между прелестями одиночества и рабством. Нет, никак не могу с этим согласиться. Кстати, и Антон Чехов утверждал обратное: «Если хотите одиночества – женитесь». И все-таки, моему сердцу ближе такое понятие, как «сладкий плен». Тонко заметили Ильф и Петров: «Отсутствие женской ласки сказывается на жизненном укладе».
 Присутствие, что естественно, тоже. Послушаем Г. К. Лихтенберга: «Одно из главных преимуществ брака состоит в том, что неприятных гостей можно направить к своей жене".
 Какой же этот знаменитый остроумец представлял свою семейную жизнь? «Девушка 150 книг, несколько друзей и вид на окрестности, шириной примерно в немецкую милю, - вот это и было для него целым миром».
 Непонятно, насчет девушки, но будем считать это галантностью далекого века.
 Вот, кстати, еще о девушках: «Зачастую девушка, влюбленная в ямочку на подбородке, совершает ошибку, выходя замуж за всего мужчину».
 Отметим подобную шутку, принадлежащую Юлиану Тувиму: «Трагедия – влюбиться в лицо, а жениться на всей девушке».
 Да, ничего не поделаешь, все браки заключаются «с нагрузкой». Самой нежелательной «нагрузкой» Роберт Льюис Стивенсон считал, как ни странно, любовь: «Лев – царь зверей, но для домашнего животного он вряд ли годится. Точно так же и любовь слишком сильное чувство, чтобы стать основой счастливого брака» 
 Англичане, в отличие от французов, к любви всегда относились несколько свысока. Вот образец такого отношения со стороны Джорджа  Бернарда Шоу: « Когда двое попадают во власть самой неистовой, самой безумной, самой обманчивой и самой мимолетной из страстей, от них требуют клятвы в том, что они будут оставаться в этом возбужденном, аномальном и изнуряющем состоянии непрерывно до тех пор, пока смерть не разлучит их».
 Одна известная особа, но тоже англичанка, отметила: «В брак по любви вступают люди, согласные ради месяца меда превратить всю оставшуюся жизнь в уксус».
 А вот примет отличной французской шутки на нашу тему. Шутит Н.-С. де Шамфор: «Любовь приятнее брака по той же причине, по какой романы занимательнее исторических сочинений».
 «Сперва любовь, потом брак: сперва пламя, потом дым»
 Послушаем Мишеля Монтеня: « Удачный брак, если он вообще существует, отвергает любовь и все ей сопутствующее; он старается возместить ее дружбой. Это не что иное, как приятное совместное проживание в течение всей жизни, полное устойчивости, доверия и бесконечного множества весьма осязательных взаимных услуг и обязанностей».
 Причину массовости такого явления, как брак, достаточно точно определил язвительнейший скептик – Вольтер: «Врак – единственное приключение, доступное робким»
 Дадим слово русским рыцарям пера.
 Я. Б. Княжнин: «Брак – панихида по любви».
 Козьма Прутков: « Обручальное кольцо есть первое звено в цепи супружеской жизни».
 К.С. Мелихан: «Обручальное кольцо сначала никак не надеть, а потом никак не снять».
 Еще более грустное замечание позволил себе Аркадий Аверченко: «Самая существенная разница между свадьбой и похоронами та, что на похоронах плачут немедленно, а после свадьбы только через год. Впрочем, иногда плачут и на другой день».
 Большинство остроумцев сходится на том, что брак - поворотный момент в жизни человека.
 « Не так важно, с кем вы вступаете в брак, поскольку следующим утром вы обнаружите, что это совсем другой человек» (Самуэл Роджерс).
 «До свадьбы мужчина положит за вас всю жизнь; после свадьбы он даже не отложит газету» ( Элен Роуленд).
 А вот еще одна шутка этой достойной женщины: «До свадьбы мужчина не заснет всю ночь, думая о чем-нибудь, что вы ему сказали; после свадьбы он заснет прежде, чем вы закончите говорить».
 Признаемся, что шуток и глубокомысленных заключений о семье и браке столько, что любой мог бы составить из них многотомный трактат. Наверно, причину такому обилию размышлений нашел давным-давно мудрый Авраам Линкольн, заметивший: «Брак – не рай и не ад, а просто чистилище».

АГОНИЯ СОВКА

АГОНИЯ СОВКА

QUOTE

То, что происходит сегодня в Украине нельзя назвать только отстранением одной группировки от власти и заменой другой, это не смена власти, это смена системы. Именно о необходимости смены системы, о необходимости смены цивилизационной парадигмы страны так мало задумывается российская оппозиция, а Украина не только обозначила такую цель, но и сделала это. Тем самым Украина первая проложила путь к свободе, к демократии и к жизни в европейской правовой цивилизованной системе координат а не по чекистско- паханским понятиям нынешних хозяев Кремля. Народы Украины и России едины и их братские узы разрывает отнюдь не евромайдан, а антиевропейская, правильнее сказать — антицивилизационная, политика нынешней российской власти.
 Есть такая газета в Петербурге - "Вестник народной свободы".

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..