Ниже представлен перевод брифинга министра Хегсета и генерала Кейна об
операции «Эпическая ярость» (Operation Epic Fury) на русский язык.
Министр Хегсет
Доброе утро.
Я стою перед вами сегодня с
одним недвусмысленным сообщением об операции «Эпическая ярость»: Америка
побеждает — решительно, сокрушительно и безжалостно. Под прямым командованием
президента Трампа Военное министерство начало эту операцию рано утром в субботу,
всего четыре дня назад.
Это значит, что нам нужно
помнить о двух вещах.
Во-первых, прошло всего четыре дня. Показатели меняются,
пыль оседает, прибывают новые силы. Это самое начало, и, как сказал президент
Трамп, мы возьмем столько времени, сколько потребуется, чтобы гарантировать
успех.
Во-вторых, прошло всего четыре дня — а результаты уже
невероятны, поистине историчны. Только Соединенные Штаты Америки могли
возглавить такое. А в сочетании с Армией обороны Израиля (ЦАХАЛ) —
сокрушительно дееспособной силой — это означает полное уничтожение наших
радикальных исламистских иранских противников.
Им конец. И они это знают —
или скоро узнают. И мы только начали выслеживать, демонтировать, деморализовать
и уничтожать их потенциал.
Контроль над небом
Всего через четыре дня после
начала операции, к концу этой недели, две самые мощные воздушные силы в мире
установят полный контроль над иранским небом — неоспоримое воздушное
пространство.
Это означает, что мы будем
летать день и ночь, обнаруживая, фиксируя и уничтожая ракетную и
оборонно-промышленную базу иранских вооруженных сил. Мы будем находить их
лидеров и военачальников, пролетая над Тегераном, над Ираном, над их столицей,
над КСИР.
Иранские лидеры будут смотреть
вверх и видеть только американскую и израильскую авиацию каждую минуту каждого
дня, пока мы не решим, что все кончено. И Иран ничего не сможет с этим
поделать.
B-2, B-52, B-1, беспилотники
Predator, истребители — контролируя небо и выбирая цели, мы наносим удары с
воздуха весь день напролет. Мы играем по-крупному. Наши бойцы обладают
максимальными полномочиями, предоставленными лично президентом и мной.
Правила применения силы
Наши правила применения силы
смелы, точны и предназначены для того, чтобы высвободить американскую мощь, а
не сковывать её. Это никогда не должно было быть честным боем — и это не
честный бой.
К настоящему моменту операция
«Эпическая ярость» задействовала вдвое больше воздушной мощи, чем при «Шоке и
трепете» в Ираке в 2003 году, но без Пола Бремера и государственного
строительства. Интенсивность кампании в семь раз превышает интенсивность предыдущих
операций Израиля против Ирана во время 12-дневной войны.
И, как сказал президент Трамп,
грядут новые, более масштабные волны. Мы только начинаем. Мы ускоряемся, а не
замедляемся.
Военные средства
Потенциал Ирана уменьшается с
каждым часом, в то время как американская сила становится всё яростнее и
доминирующей.
Сегодня прибывает еще больше
бомбардировщиков и истребителей. Теперь, обладая полным контролем над небом, мы
будем использовать 500-, 1000- и 2000-фунтовые высокоточные гравитационные
бомбы с наведением по GPS и лазеру, запасы которых у нас практически неограниченны.
В начале мы использовали
больше дорогостоящих дистанционных боеприпасов, но теперь в этом нет
необходимости. Наши запасы остаются чрезвычайно внушительными.
Враг больше не может выпускать
такой объем ракет, как раньше. Наша ПВО и ПВО союзников имеют большой запас
прочности — мы можем поддерживать этот темп столько, сколько потребуется.
Потери и ответ
В первые дни Иран смог
выпустить значительное количество ракет. К сожалению, некоторые прорвались и
убили шестерых наших бойцов. Мы отомстим за них — без сомнения.
Я сравниваю положение Ирана с
футбольной командой, которая расписала первые 20 ходов игры. Пока они
действовали по сценарию — знали, что делать. Но теперь, когда начался
блиц-натиск, они не знают, какие ходы предпринимать.
Состояние вооруженных сил Ирана
Высшее руководство Ирана
мертво. Руководящий совет — мертв, пропал без вести или прячется. Генералы и
офицеры не могут координироваться.
Иранских ВВС больше не
существует. Их флот уничтожен. Вчера вечером был потоплен флагман «Сулеймани».
В Индийском океане американская подводная лодка потопила иранский военный
корабль — первое потопление вражеского корабля торпедой со времен Второй мировой
войны.
Также был ликвидирован лидер
подразделения, пытавшегося совершить покушение на президента Трампа.
Цели миссии
Миссия предельно ясна:
·уничтожить иранские ракеты,
беспилотники и заводы по их производству;
·уничтожить флот и критически
важную инфраструктуру безопасности;
·навсегда перекрыть путь к
ядерному оружию.
У Ирана никогда не будет
ядерной бомбы — не при нас.
Мы обеспечили максимальную
защиту войск, переместив более 90% американцев из зоны досягаемости. Наш
оборонительный щит перехватил тысячи ракет и дронов.
Заключение
Иран вел переговоры
недобросовестно — и мы действовали решительно. Президент Трамп предпринял
смелые шаги, ставя Америку на первое место.
Нашему партнеру Израилю — ваша
миссия выполняется с непревзойденным мастерством.
Прошло четыре дня. Мы только
начали.
Америка сражается, чтобы
побеждать.
Генерал Кейн
Благодарю вас, господин
министр.
С глубокой скорбью я называю
имена четырех из шести наших павших героев: капитан Коди Корк, сержант первого
класса Ноа Тин, сержант первого класса Николь Амор и сержант Деклан Коди. Мы
никогда не забудем вашу жертву.
Мы находимся в 100 часах с
начала кампании.
Военные цели
Операция была запущена с
четкими целями:
1.Ликвидация баллистических
систем Ирана.
2.Уничтожение ВМС Ирана.
3.Недопущение быстрого
восстановления боевого потенциала.
Количество пусков
баллистических ракет снизилось на 86%, дронов-камикадзе — на 73%. Это позволило
нам установить локальное превосходство в воздухе.
Мы поразили более 2000 целей.
Уничтожено более 20 военно-морских судов, включая фрегат и подводную лодку.
Региональные партнеры
Наши партнеры — Иордания,
Бахрейн, Саудовская Аравия, ОАЭ, Катар и Кувейт — защищают своих людей вместе с
нами.
Мегилат Эстер — наименее религиозная из всех книг Еврейской Библии. Даже совсем нерелигиозная: в ней не содержится ни пророчеств, ни молитв, которые можно найти почти в любой другой библейской книге. Здесь нет и никакой богословской системы вознаграждения и наказания. Автор даже не видит проблемы в том, что Эстер неизбежно нарушает законы кашрута. Например, в самом начале книги Даниэля, еще одного текста, действие которого разворачивается в период после изгнания, сообщается, что Даниэль и три его товарища блюли верность кашруту и ограничивались овощами и водой, отказываясь от дорогих кушаний и вина, которые посылал им царь Невухаднецар. И наверное, самое проблематичное в ивритском тексте книги Эстер, в том виде, как мы читаем его сегодня, заключается в том, что там ни разу не упоминается Б‑г. Похоже, что в роли главного вершителя судеб народа Израиля здесь Его заменяет счастливый случай.
Однако несколько древнегреческих переводов книги Эстер куда более религиозны.
Как и сегодня, в древности многие евреи диаспоры едва умели читать на иврите, не говоря уже о том, чтобы понимать прочитанное. Те, кто жил в регионах, где господствовала эллинистическая культура, — в Александрии Египетской или на греческих островах — собирались в синагогах и читали Святое Писание в переводе на разговорный греческий. История Эстер, которую эти общины слушали на Пурим, немало отличается от рассказа, содержащегося в знакомом нам ивритском тексте.
Самая популярная греческая версия книги Эстер была создана в промежутке между 12 сентября 78 года до н. э. и 11 сентября 77 года до н. э. египетским евреем по имени Лисимах, который жил в Иерусалиме примерно через 400 лет после событий Пурима. Подобно всем прочим переводчикам, Лисимах интерпретирует ивритский текст, чтобы сделать его осмысленным на другом языке. Некоторые из его изменений ничтожны: в первой главе он включает Амана в число семи евнухов царя Ахашвероша (1:10); сокращает число врагов, убитых евреями 13 адара, с 75 тыс. до 15 тыс. (9:16) и объясняет, что зависть по поводу возвышения Мордехая заставила некоторых евнухов составить цареубийственный заговор (2:21).
Но, кроме этого, Лисимах активно исправляет богословские и религиозные огрехи, которые он находит в ивритском источнике. Когда Аман решает истребить евреев, Мордехай обращается к Эстер (4:8): «Призови Г‑спода и скажи царю об этом, и избавь нас от смерти!» Именно «Г‑сподь» в его версии мешает Ахашверошу заснуть (6:1). А когда Мордехай и евреи вселяют страх в народы (8:17), те «совершили обрезание и сделались иудеями» (в греческом тексте), вместо того чтобы просто «стать иудеями» (в ивритском тексте).
Религиозная практика тоже чрезвычайно волновала Лисимаха. Только в греческом варианте письмо Мордехая позволяет евреям защищаться и «жить по своим законам в каждом городе» (8:11). В ивритском оригинале Мордехай велит Эстер скрывать свое происхождение, и Эстер подчиняется «так же, как тогда, когда была у него на воспитании». А в греческом переводе Мордехай требует, чтобы Эстер «страшилась Б‑га и соблюдала Его заповеди, как тогда, когда она находилась при нем. Поэтому Эстер продолжала жить как раньше» (2:20). Похоже, Эстер соблюдала некое подобие кашрута.
Арт де Гелдер. Эстер и Мордехай пишут письма иудеям. Около 1685.Фото: Википедия
В греческом Свитке Эстер также содержится шесть пространных фрагментов, отсутствующих на иврите. Исследователи называют их Добавлениями от А до Е. В Добавлении В содержится текст указа Амана об изгнании евреев, а в Добавлении Е — отменяющий предыдущее постановление указ Мордехая. Знакомый рассказ обогащается новыми подробностями. Добавления С и D, вставленные между обращением Эстер к евреям Суз (4:17) и ее аудиенцией у Ахашвероша (5:3), привносят в повествование религию. Добавление С описывает, как Эстер разгневала Ахашвероша своим обращением — пока Б‑г не изменил настроение царя.
Оставшиеся два добавления представляют собой введение и заключение к рассказу, одновременно превращая его в драму о пророчестве и его исполнении. Добавление А состоит из двух частей. В первой Мордехай переживает видение: схватка двух драконов (да, у евреев тоже были драконы!), народы готовятся к войне с праведниками, а униженные возносятся благодаря молитве. Во втором Мордехай поступает на службу к царю, предотвратив покушение на его жизнь. Но одновременно он навлекает на себя неприязнь Амана, который испытывал теплые чувства к заговорщикам. В Добавлении F Мордехай наконец понимает и толкует видение, описанное в Добавлении А. Он также предлагает новое этимологическое толкование слова «Пурим» (т. е. «жребий» или «удел») и одноименного праздника. Мир существует в виде двух уделов: Израиль и Народы. Когда Б‑гу пришло время выбирать один из них, Он «вспомнил о народе Своем и защитил Свое наследие». В конце этого Добавления содержится информация о Лисимахе как переводчике.
И наконец, греческая книга Эстер превращает лишенный Б‑га ивритский нарратив в историю о Б‑жественном провидении и воздаянии, делая текст достойным библейского канона. Так почему бы не последовать примеру грекоязычных предков? Может быть, нам стоит перевести греческий текст и читать его на Пурим вместо той версии, на иврите, которую мы читаем сейчас?
А может быть, на самом деле нам и нужна «ивритская» Эстер. Конечно, в этом тексте исчезают религиозные верования, заповеди и практики. Но в нем присутствует нечто столь же (если не более) фундаментальное: еврейская национальная идентичность, тот самый необязательно религиозный клей, который соединяет всех евреев вместе. Хотя Мордехай происходит из колена Биньямина, в повествовании он везде называется иудеем (йеуди). Эстер вступает на престол — и чуть не оказывается свергнута, — скрывая свою еврейскую идентичность (2:19–20). И счастливая развязка наступает именно благодаря тому, что она признается в своем еврействе (7:4), а не благодаря какому‑то древнему пророчеству или чудесному стечению обстоятельств. И Аман тоже выступает против евреев как против единого народа. Хотя поначалу его эмоции вызваны личным оскорблением, он стремится истребить всех евреев целиком, весь народ Мордехая (3:6), который, по его мнению, совершает измену, потому что «законов царя они не выполняют» (3:8). И крах Амана тоже обусловлен тем, что он восстал против всех евреев как одной семьи. Лучше всего это формулирует его жена Зереш: «Если Мордехай, пред которым ты начал падать, из потомков иудеев [йеудим], то не одолеешь его, а неминуемо падешь пред ним» (6:13).
Пуримшпиль в Еврейском театре Варшава. Март 2009Фото: Henryk Kotowski / Википедия
Именно такая версия истории Эстер лучше всего помогает современным читателям задуматься о нынешнем изводе антисемитизма, который поражает умы людей, во всем остальном вполне рациональных. Современные очернители иудаизма редко выражают сомнение в законах Моше; они готовы терпеть — а иногда и превозносят — иудаизм как религиозную систему, состоящую из серии трансцендентных верований и ритуальных практик. Но вот чего они не выносят, так это еврейского духа, еврейства как идентичности, осознания себя как единой семьи, в которой каждому дороги все остальные, «один народ, рассеянный среди народов» (3:8). И поэтому они не могут взять в толк, почему столько евреев считают чересчур расплывчатой любую границу, отделяющую антисемитизм от антисионизма. Им не понять долгой истории еврейского народа, состоящей из тысячелетий угнетения на основании принадлежности к этому сообществу. И они не в состоянии признать огромного географического и этнического разнообразия, существующего в еврейском народе, того, что кожа современных евреев вовсе не ограничивается разными оттенками белого. И наконец, современный Аман пытается свести иудаизм на нет, пока от него не останется ничего, кроме религиозной шелухи, лишенной живительной силы, которую дает уникальная идентичность. Но евреям лучше знать. И их история — это история ивритской книги Эстер.
Yoram Hazony G‑d and Politics in Esther [Б‑г и политика в Книге Эстер] Cambridge University Press, 2016. — 288 p.
Последние годы ознаменовались возрождением интереса к библейским социально‑политическим учениям, особенно к тем из них, которые могут показаться актуальными в нынешние времена. Исследования сосредоточились на предположительном тяготении библейского текста к федерализму и разделению властей, рассуждениях о нации как уникальной политической форме, представлениях о равенстве, договоре, согласии, обязательствах и многом другом. Эти работы представляют большую ценность и зачастую крайне интересны. Но они освещают принципы социально‑политической мысли, воплощенные библейскими героями в мире, где имманентно присутствовал Б‑г, — в мире, где Б‑г действовал в истории здесь и сейчас, говорил с Моше и пророками, даровал законы и отмерял правосудие, не забывал о бесплодной женщине и сироте и поддерживал храбрецов в битвах.
Теперь мы уже не живем в таком мире — и, если верить раввинистической традиции, не живем уже тысячи лет. Пытаться найти в книгах Торы и пророков элементы библейской политической системы, которые могли бы быть полезными для нас сегодня, — все равно что искать в мире, наполненном присутствием Б‑га, советов для мира, где Б‑г скрывает Свое лицо.
Однако и для такой реальности есть прецедент в Танахе. Это мир книги Эстер, которая помещена ближе к концу Еврейской Библии и в которой нет ни законов Моше, ни молитв пророков, ни даже слова о Б‑ге, Его присутствии в истории или о Земле Израиля, которую Он обещал еврейскому народу.
Как разобраться в книге Эстер? Смелый и оригинальный ответ на этот вопрос предложил лет двадцать назад израильский политический философ Йорам Хазони в своем комментарии на книгу Эстер под названием «Рассвет». Десять лет назад вышла исправленная и дополненная версия «Рассвета» — «Б‑г и политика в книге Эстер», где Хазони развил свою мысль, добавив поразительное и вполне контринтуитивное рассуждение о теологическом значении этой книги.
В конце концов, убедительно демонстрирует Хазони, не пронизанные Б‑гом книги об истории Моше, а именно политическое видение и богословские инсайты книги Эстер наиболее убедительно говорят о дилеммах и возможностях нынешнего мира, призывая современных евреев сделать выбор между поклонением ложным идолам нашего века и активными действиями, призванными обеспечить выживание и сохранение еврейского народа.
Действие книги Эстер разворачивается в древней Персии после разрушения Первого храма в 586 году до н. э. и изгнания евреев из Эрец‑Исраэль. Ее знакомый сюжет полон драм и интриг, как политических, так и сексуальных. Читатели помнят, что открывается она пиром во дворце персидского царя Ксеркса, фигурирующего в Танахе под его персидским именем Ахашверош. В пьяном угаре царь выгоняет свою жену Вашти и приказывает найти ей замену. Юная еврейка‑сирота берет себе имя Эстер, поступает в царский гарем и в конце концов завоевывает руку и сердце царя.
Одновременно двоюродный брат Эстер Мордехай независимо от нее раскрывает покушение на царя, а Ахашверош приближает к себе сурового Амана, доверяя ему поддержание порядка по всему обширному царству. Уязвленный конфликтом с Мордехаем, Аман убеждает царя, что еврейские подданные представляют собой угрозу. Он получает у царя позволение истребить всех евреев и назначает дату резни.
Мордехай обращается к своей сестре‑царице, о чьем еврействе неизвестно пока ни царю, ни придворным, и ставит перед ней нелегкую задачу: в одиночку добиться отмены страшного указа. Если она потерпит неудачу, весь ее народ погибнет, и она сама, вполне вероятно, тоже. Но пойти к царю без зова и вмешиваться в государственную политику будет со стороны Эстер непозволительным нарушением придворного этикета. И действие, и бездействие равным образом представляют опасность для ее жизни.
Приняв возложенную на нее миссию, Эстер запускает тщательно продуманную цепочку событий, цель которых — увести царя из‑под влияния приближенного. Мы проходим краткий курс психологической манипуляции, в результате которой царь начинает подозревать Амана в попытках соблазнить царицу. Амбиции и смертоубийственные планы Амана рушатся, сам он гибнет, место ближайшего советника царя занимает Мордехай, евреи с помощью соседей‑персов отражают опасность, и книга Эстер завершается тем, что вознесенный на вершину власти Мордехай обеспечивает евреям покой и правит ко всеобщему благу.
Хазони видит в повествовании об Эстер пример того, как можно пользовался властью и злоупотреблять ею, — а также пособие для еврейских политиков в изгнании. Такое пособие совершенно необходимо, потому что, лишившись собственного суверенного государства и возможности защитить себя, еврейский народ всегда знал, что от гонений и возможной полной гибели его отделяет всего один могущественный враг. Эстер не решает эту проблему уязвимости, возвращая еврейский народ в Землю Израиля. Наоборот, из книги следует, что изгнание продлится еще долго и сколько‑то евреев так и останутся рассеяны по всей земле. Для них главный вопрос состоит в том, что делать, чтобы выжить и добиться процветания.
Хазони выделяет три категории политических стратегий, которые в совокупности составляют политическое учение книги. Все три сосредоточены в словах, обращенных Мордехаем к Эстер на критическом повороте сюжета, когда судьба персидских евреев висит на волоске. В этот момент Мордехай говорит своей кузине:
Ибо если ты промолчишь в такое время, то спасение и избавление придут к иудеям из иного места, а ты и дом отца твоего погибнете; и кто знает, не для такой ли поры и достигла ты силы достоинства царского? (4:14)
Из этого предупреждения и из этого вопроса Хазони выводит три ключевые стратегии выживания и победы: инвестиции, смелость и вера. Разберем их все по очереди.
Всю историю целиком можно истолковать как хронику размещения инвестиций и получения прибыли. В персидском авторитарном режиме власть исходит от одного правителя. Расположение царя — единственный источник защиты, и инвестиция в царскую милость становится самой надежной стратегией, обеспечивающей гарантии в случае непредвиденной опасности. Но как добиться благоволения Ахашвероша? Что он за человек? Каковы его желания и интересы? Ответ, по мнению Хазони, содержится в первой главе книги Эстер. Там мы читаем, что целью роскошного пира, устроенного царем, было «показать богатство славного царства своего и блеск великолепия и величия своего» (1:4). Это демонстрация пышности со стороны правителя, который стремится к признанию, который желает не столько заслужить почет, сколько купить его, а его забота о внешних проявлениях власти, наоборот, показывает, насколько неумело он пользуется этой властью. Инвестиционная стратегия Мордехая и Эстер начинается с того, что они признают: милость царя можно купить, укрепляя созданный им имидж.
Инвестиции в царское благоволение — не то же самое, что простая лесть. Ахашвероша окружают бесчисленные прислужники, в любую минуту готовые восхвалять и раболепствовать. Но по‑настоящему царь ценит не прислужников, а подчиненных, благодаря которым он может казаться могущественным, по словам Хазони, поскольку они «независимо служат царским интересам» и готовы удовлетворить ту его потребность, «которая ему самому пока неизвестна». Именно это и происходит в ключевой момент вмешательства Мордехая в конце второй главы, когда он раскрывает цареубийственный заговор, возникший среди стражников. Мордехай смог беспрепятственно донести до царя сведения о заговоре и его заслуги были записаны в государственные летописи — все это было бы невозможно, если бы не инвестиция, на которую они с Эстер пошли, заблаговременно сделав ее царицей, — до того, как возникла угроза со стороны Амана. Инвестиции делаются на будущее, а не в качестве реакции на уже свершившиеся события.
Разумеется, все эти продуманные инвестиции и заложенные основы оказались бы бессмысленными, если бы не способность Эстер и Мордехая реализовать вторую из выделенных Хазони трех категорий политической стратегии: смелость в действиях. Он отмечает пять эпизодов, когда они, рискуя собственной жизнью, проявили мужество ради спасения еврейского народа: когда Мордехай отказался поклониться Аману (3:2); когда он решился протестовать против кровопролитных намерений Амана на улицах и площадях (4:1–4); когда Эстер обращается к царю без зова, запуская свой план пригласить Ахашвероша и Амана на устроенный ею пир на троих (5:1–2); когда на втором таком пиру она требует, чтобы царь казнил своего первого министра (7:3–6); и когда она молит царя об отмене изданного Аманом указа (8:3–6).
Аман и Ахашверош. Göndör Bertalan. Иллюстрация к Мегилат Эстер. Венгрия. 1930‑еБиблиотека издательства «Книжники»
«Ибо если ты промолчишь в такое время, — говорит Мордехай, — ты и дом отца твоего погибнете» (4:14). Хазони видит в Эстер «неумолимое постоянство, с которым соображения политических интересов побеждают все прочие мотивы… [Это] придает рассказу об Эстер мрачное ощущение, что все действие разворачивается на краю пропасти. Люди живут в таком мире, если только они сами его не изменят, и, если Мордехай хочет одержать победу, ему приходится играть по правилам этого мира». В этом смысле политический призыв книги Эстер напоминает рекомендацию, данную одним из величайших стратегических мыслителей Запада. Столкнувшись с кризисом, советует Никколо Макиавелли, государь должен избирательно задействовать и добродетели, осиянные благородной традицией, и осуждаемые ею пороки; или, иначе говоря, политическая необходимость, по Макиавелли, диктует инструментальное применение человеческих добродетелей. Этот совет тоже предназначен для темного мира, лишенного нравственных стандартов, осуждающих жажду власти.
И это подводит нас к третьей стратегической категории — вере. В «Рассвете» Хазони вкратце описал функцию веры в Б‑га как решающей стратегии еврейского выживания, отраженной все в той же ключевой строке: «…спасение и избавление придут к иудеям из иного места» (4:14). Из какого такого другого места? Теперь, в «Б‑ге и политике в книге Эстер», он развивает эту мысль в попытке показать не только что вера присутствует и среди грязных интриг, к которым прибегает Эстер, особенно когда она заставляет мужа подумать, будто Аман пытается ее изнасиловать, но также что книга содержит в себе довольно сложную и замысловатую теологию. Отсутствие имени Б‑га, полагает автор, не означает отсутствия Б‑га; кажущееся отсутствие — когда Б‑г скрывает Свое лицо — не означает, что Его действительно тут нет. Книга Эстер вовсе не лишена богословского элемента, уверен Хазони. Наоборот, это самая продвинутая стадия развития богословской логики, заложенной еще в Торе.
Раннюю логику можно наблюдать в действии, когда в конце книги Берешит Йосеф открывается братьям, много лет назад продавшим его в рабство, а теперь пытающимся найти спасение в великом Египетском царстве, управляемом тем самым братом, которого они считают давно умершим. Стоя перед братьями, Йосеф заявляет, что «для сохранения жизни послал меня Б‑г пред вами… чтобы оставить вас на земле и сохранить вашу жизнь до великого спасенья. Итак, не вы послали меня сюда, но Б‑г» (Берешит, 45:5–8). Именно Б‑г запускает последовательность событий, благодаря которым семья Яакова‑Израиля вырастет в народ Израиля. В тяготах египетского рабства сыны Израиля начинают постигать ценность свободы и медленно и мучительно вырабатывают в себе способность принять закон. И когда наконец Б‑г вспоминает о Своем народе, Он знаками и чудесами дарует ему избавление. Это Б‑жественная драма, которая легла в основу книг Шмот, Ваикра и Бемидбар.
Но даже здесь, на каждом шагу этой Б‑жественной драмы, историю двигают человеческие поступки. Как рассказывает Тора, настоящими историческими акторами, спасшими еврейский народ, становятся Йосеф и его братья, а вслед за ними — Моше, Мирьям и Аарон. Ловкость и административные таланты Йосефа возносят его на вершину власти в Египте. Воспитание, полученное Моше во дворце фараона, и годы, проведенные среди мидьянитян, представлены нам именно как плоды человеческих действий. Совершаются они по Б‑жьей воле, как и сказал братьям Йосеф, но при этом Б‑г дает им, так же как и Моше и Мирьям, Шмуэлю и Давиду, Мордехаю и Эстер, возможность действовать от Своего имени.
Хазони описывает богословие, которое он называет «богословием запасного выхода», когда Б‑жья воля реализуется на земле через поступки людей. Есть искушение увидеть в этом постепенном сдвиге — от мира, где Б‑г действует постоянно и непосредственно, к тому, где Он полностью полагается в исполнении Своей воли на человечество, — зрелище прогресса, в соответствии с которым человечество неизбежно становится все более нравственным, все более чистым, все более походящим на своего Творца. Но Эстер и Мордехай не олицетворяют новую норму; они представляют собой яркий пример как раз старой нормы. Как убедительно показывает Хазони, хотя Б‑г ни разу на назван в книге Эстер, Его присутствие постоянно ощущают оба главных героя — и евреи Персии, которые постятся и молятся Ему о спасении и на чьи молитвы Б‑г Сам отвечает через поступки тех же самых героев.
Эстер, как и мы, живет не в мире без Б‑га, а, по словам Хазони, «в мире без пророков, без мужчин и женщин, умеющих распознавать глас Б‑жий и видеть руку Его в ходе событий». Однако, добавляет он, «это тот же самый мир, независимо от наличия в нем пророков, дающих вещам Б‑жественные имена». В этом смысле еще больше, чем пособие по выживанию евреев в изгнании, «Б‑г и политика в книге Эстер» представляет собой пособие по тренировке умения видеть волю Б‑жью там, где ее раньше не видели.
Безнадежно ретроградная идея эта идея веры и решительно не подходящая для сурового мира политики? Не такая уж ретроградная и не такая уж неподходящая. «Практически любое человеческое деяние, — пишет Алексис де Токвиль в “Демократии в Америке”, — сколь бы частный характер оно ни носило, порождается всеобщими представлениями людей о Боге, о Его отношении к человеческому роду, о природе души и об обязанностях людей перед себе подобными» . Милость Б‑жья не снисходит на тех, кто пассивно ждет, созерцая бытие Б‑жье, — люди добиваются ее собственными поступками. Таким образом, политика, которая представляет собой арену человеческой деятельности par excellence, становится порталом, через который Б‑жественное присутствие попадает в наш мир.
Мордехай и Эстер жили в таком же разочаровавшемся мире, как и наш собственный. Они не слышали Б‑жественных пророчеств собственными ушами и не видели Его знаков и чудес собственными глазами. Но они по собственной инициативе привнесли Б‑жественное присутствие в жизнь персидского двора и тем самым обеспечили евреям выживание. Б‑жья воля свершилась на земле благодаря их автономной инициативе. Это урок тем, кто, возможно, видит в еврейской политике отход от благочестия или его умаление. Эстер показывает, наоборот, что политика — это шанс выразить благочестие.
И это далеко не единственный урок. Подумайте о самой Эстер, великой героине еврейской истории и исполнительнице воли Б‑жьей. Разве Эстер обрела эзотерическое знание о намерениях Б‑га благодаря особой набожности и доскональному соблюдению Его заповедей? Вовсе нет. Ассимилированная еврейка, которая даже не носит еврейского имени, насельница царского гарема, склоняющаяся к религиозности лишь в момент наивысшего кризиса. Мы знаем, что и в нашем поколении есть такие потенциальные Эстер — они не принадлежат ни к какой деноминации, не ходят в синагогу, не соблюдают шабат, на кухне у них полно трефного, они, может быть, даже ставят елку на Рождество — люди, от которых мы никак не стали бы ожидать особой еврейской смелости. Такова была и первая Эстер, взрослая женщина, незамужняя и бездетная, похоже не имевшая ничего против смешанных браков. Но у нее был Мордехай, который советовал ей, и вдохновлял ее, и направлял на пути к величию.
И здесь кроется последний урок, который мог бы быть полезен еврейскому руководству в американской диаспоре и в других странах. Если политика Эстер открыла присутствие Б‑га при дворе Ахашвероша, то политика современных евреев и евреек, действующих сегодня в Вашингтоне, Нью‑Йорке и Лос‑Анджелесе, в Лондоне и Париже, в Иерусалиме и Тель‑Авиве, позволит добиться Б‑жественного присутствия в наши дни. Кто‑то из них будет похож на Мордехая, а кто‑то — на Эстер.
Борух Лепкивкер, который рос в советском еврейском подполье в шестидесятых годах, часто слышал, как его отец Яаков напевал отрывок из одной хасидской мелодии. Это была всего одна музыкальная фраза, то, что называется «тнуа» — фрагмент из гораздо более длинного нигуна, который старший Лепкивкер услышал много лет назад и уже не мог восстановить в памяти целиком. Но эти несколько тактов явно имели для него особое значение.
Но какое именно, Борух и его братья и сестры могли только догадываться. Дети Лепкивкера росли в Советском Союзе, а это значит, что они с малых лет научились не задавать лишних вопросов. Совсем не только паранойя не давала их отцу Яакову, которого все звали Янкелем, особенно распространяться про свое прошлое.
МАЛЕНЬКАЯ ХАСИДСКАЯ МОЛЕЛЬНЯ В МОСКОВСКОЙ ХОРАЛЬНОЙ СИНАГОГЕ, ДО СЕГОДНЯШНЕГО ДНЯ ИЗВЕСТНАЯ. ПОД НАЗВАНИЕМ «ХАБАДНИЦА» 1980‑ЕФОТО: НАТАН БРУСОВАНИ (БАР)
В 1948 году 20‑летнего Янкеля арестовали вместе с еще тремя любавичскими хасидами за попытку нелегально перебраться из Советского Союза в Румынию. Сталинские органы госбезопасности проявляли большой интерес к так называемому «хасидскому делу», и глава МГБ Виктор Абакумов лично получал информацию о его ходе. После нескольких месяцев допросов Лепкивкера и его друзей приговорили к 25 годам лагерей. Янкеля освободили в 1955 году, после смерти Сталина — он отсидел «всего» шесть лет. Дело пересмотрели, изменив обвинение в госизмене на обвинение в нелегальном переходе границы . В конце концов он женился и обосновался с семьей в столице советского Узбекистана Ташкенте. Он вновь пошел на риск, воспитывая детей в хасидском духе. Физически находясь на свободе, Янкель продолжал быть осужденным преступником. Те же люди, которые его выпустили, в любой момент могли арестовать его снова, если бы сочли нужным.
Справка об освобож‑дении Янкеля Лепкивкера
Прождав 13 лет, Лепкивкеры в конце концов получили в 1969 году разрешение на выезд из СССР и поселились в Бней‑Браке, где Янкель иногда продолжал напевать эту мелодию. Оказавшись в новой среде, его дети получили возможность задавать вопросы, и только тогда Борух наконец узнал, в чем секрет этого нигуна.
В ответ на свой вопрос он услышал целую историю — пуримскую историю, которая уносит нас в сталинскую Россию послевоенной эпохи и в один из самых страшных моментов в жизни советского еврейства.
Семья в бегах
Яаков‑Йосеф (Янкель) Лепкивкер родился в 1928 году в строго соблюдавшей еврейские традиции семье в одном из сел Винницкой области Украины. Он был седьмым из восьми детей. Его отец, которого тоже звали Борух, принадлежал к общине боянских хасидов, он исполнял в деревне обязанности шохета, моэля и хазана.
Предыдущее десятилетие ознаменовалось в Советском Союзе решительным наступлением на всю религиозную жизнь, и войну против иудаизма, как это, к сожалению, часто бывает, вели сами евреи. Их организация, так называемая Евсекция, то есть Еврейская секция ВКП(б), обладала в двадцатых годах огромной властью. Она конфисковывала синагоги, закрывала еврейские школы, смещала раввинов и других религиозных деятелей с таким размахом, какой и не снился нееврейским борцам с религией .
ЯАКОВ‑ЙОСЕФ (ЯНКЕЛЬ) ЛЕПКИВКЕР В ИЗРАИЛЕ. С ДЕКАБРЯ 1948 ПО АПРЕЛЬ 1955 ЛЕПКИВКЕР ПРОСИДЕЛ В СОВЕТСКОЙ ТЮРЬМЕФОТО: БОРУХ ЛЕПКИВКЕР
Находясь под постоянной слежкой со стороны Евсекции, Лепкивкер и небольшая кучка религиозных деятелей, продолжавших обслуживать общины Белоруссии и Украины, вынуждены были постоянно перемещаться. Чем больше евреев было в городе, тем могущественнее была тамошняя Евсекция. К тридцатым годам давление усилилось настолько, что старший Лепкивкер бежал с семьей в Грузию, поселился в Батуми и продолжил свою деятельность раввина. В Грузии евреям жилось чуть легче, чем в европейской части СССР, и центральные власти обычно обращали меньше внимания на грузинских евреев, которых они считали провинциалами, особенно в том, что касалось религиозных практик .
Именно в Батуми Лепкивкер повстречал любавичского хасида раввина Нохума‑Шмарьяу Сосонкина, уважаемого раввина, которого в Хабаде знают под именем реб Шмерл Батумер. «Мой дед увидел реб Шмерла и решил, что эти люди ему по душе», — рассказывает Борух Лепкивкер. В тот момент Сосонкин возглавлял действовавшее в городе отделение подпольной любавичской ешивы «Томхей тмимим», но собирался уехать из Батуми. Он попросил Лепкивкера взять на себя руководство ешивой. «В Батуми мой дед составил ксав искашрус [письменную декларацию о духовной связи и приверженности] Фрирдикер Ребе [шестому Ребе рабби Йосефу‑Ицхаку Шнеерсону, благословенной памяти], и стали молиться по любавичскому нусаху [молитвенному обряду]».
Формальное образование Янкеля началось в этой подпольной любавичской ешиве. Через некоторое время после смерти матери в 1937 году семья перебралась в другой грузинский город, Кутаиси, где жило больше любавичских хасидов и существовало несколько более крупное отделение «Томхей тмимим». Там Янкель учился до конца войны.
Когда война закончилась, он направился в Самарканд. Так он, сам того не зная, сделал первый шаг на пути, который еще через двадцать лет позволит ему вырваться из‑за «железного занавеса».
Окно закрывается
Через несколько месяцев после завершения Второй мировой войны Советский Союз подписал договор с Временным правительством Республики Польша, по которому он дал согласие на обмен населением . В то время выжившие любавичские хасиды, которым удалось избежать гибели на территории Белоруссии, Украины и Прибалтики, рассеялись по всей территории СССР, и ядро общины собралось в Самарканде. Янкель Лепкивкер отправился туда именно ради хасидской инфраструктуры, созданной там хабадскими беженцами. Во время войны русские хасиды жили там бок о бок с евреями, бежавшими из Польши. Теперь, когда война закончилась, они видели, как их соседи собирают вещи и направляются во Львов (нынешняя Украина), откуда им предстояло вернуться в Польшу. Почему бы им тоже не присоединиться к этим евреям?
Во Львове любавичские хасиды надеялись получить польские документы и выехать из СССР . Так началась сложная и опасная операция, получившая название «великого побега». За несколько лет удалось нелегально переправить из Советского Союза около 1200 мужчин, женщин и детей, выдававших себя за польских граждан. Самая большая партия, покинувшая Львов 2 декабря 1946 года (9 кислева 5707 года), состояла из 236 человек .
Хотя сам Янкель находился в Самарканде, большая часть его семьи оставалась в Грузии. Услышав о шансе уехать из СССР через Львов, его старший брат тут же отправился в приграничный украинский город, чтобы убедиться, что такая возможность действительно существует. Он вернулся в Грузию, сообщил об этом близким, после чего поехал в Самарканд, чтобы убедить младшего брата ехать с ними. Хасиды написали шестому Ребе послание с вопросом, следует ли им уезжать, но ответа не дождались. По совету хасидских наставников в своей общине Янкель решил подождать. Через несколько месяцев его замужняя сестра, тоже жившая в Самарканде, сказала ему, что они с мужем также перебираются во Львов. На этот раз Янкель согласился ехать. Дюжий 18‑летний парень, едущий через всю страну с молодой семьей, мог бы навлечь подозрения, поэтому было решено, что они поедут по отдельности. Сестра дала Янкелю денег на дорогу, и они поехали. Где‑то в пути Янкеля обокрали, поэтому до Львова он добирался дольше, чем было запланировано. Когда он наконец оказался на месте, было уже поздно.
Последний успешный нелегальный переход границы состоялся в первый день 1947 года (9 тевета 5707 года). Спустя три недели, 24 января 1947 года, группа, состоявшая примерно из 25 любавичских хасидов, включая раввина Мендла Футерфаса, одного из организаторов операции, села на поезд, идущий в Польшу. Как только они пересекли границу и остановились в польском селе Медыка, советские секретные службы арестовали всех хасидов, ехавших в этом поезде . В течение следующих нескольких лет всех участников «великого побега», остававшихся в Советском Союзе, включая матерей с маленькими детьми и старух, планомерно ловили, арестовывали и сажали в тюрьму.
«Мой отец приехал во Львов, но все уже кончилось», — объясняет Борух Лепкивкер. Львов стал особенно опасным местом для любавичских хасидов, и Янкель отправился в Москву.
Спустя два года, в декабре 1948 года, Янкель с друзьями от имени всей хабадской общины, остававшейся в СССР, предпринял попытку проверить маршрут, казавшийся еще одним реальным вариантом побега из Советского Союза. Используя в качестве стартовой точки украинский город Черновцы, они перебрались в Румынию. Но когда они остановились на шабат в деревне по ту сторону границы, румынские пограничники схватили их и посадили под арест.
Фотография из КГБ
Их арестовали вечером в пятницу и отвезли на румынскую военную базу. Там офицер без обиняков заявил, что от их присутствия румынским властям одни неприятности. Советская сторона требует их выдачи, и румынам придется подчиниться, но этот эпизод создаст Румынии проблемы со странами Запада, с которыми она предпочла бы поддерживать хорошие отношения. Офицер стал намекать — а нельзя ли им просто исчезнуть?
В ту ночь Янкелю во сне явился его отец, который к тому времени был уже в Израиле. «Это ловушка, — сказал он. — Попробуете бежать, и они вас застрелят». На следующее утро Янкель убедил товарищей не предпринимать попыток к бегству. В конце концов те согласились, и через несколько дней их выслали обратно в Советский Союз. Старшего члена группы Мойше‑Хаима Дубровского тут же отделили от остальных. Вскоре все они оказались в киевской тюрьме МГБ, где их в течение примерно года регулярно допрашивали.
Допросы в советских органах госбезопасности могли принимать самые разные формы. Цель всегда состояла в том, чтобы заставить арестованного подписать признательные показания. Регулярно применялись пытки, и на некоторых протоколах допросов до сих пор видны следы крови жертв. Но самым изобретательным способом, который они использовали, оказался самый простой — лишение сна. В ярком электрическом свете арестованного заставляли отвечать на один вопрос за другим по 10, 12, 18 часов подряд. Такой конвейерный метод, при котором на смену уставшим следователям регулярно приходили свежие и отдохнувшие, мог при необходимости затягиваться на целые дни.
«Уже после двенадцати часов допроса жертве становилось не по себе. — описывает Роберт Конквест. — Через день — мучительно трудно. Через два или три дня наступало физическое отравление от усталости. Это было так же мучительно, как любая пытка. Говорят, что некоторые заключенные могли выдержать пытки, такие случаи известны, но почти никто не слышал, чтобы не сработал “конвейер”, если он длился достаточно долго» .
Именно это пришлось пережить Лепкивкеру и его друзьям — одна бессонная ночь бесконечных допросов за другой, до тех пор пока они уже вообще ни о чем не могли думать, кроме сна. Иногда их приводили обратно в камеру в час или два ночи, позволяли прилечь минут на 15, а затем будили и опять вели на допрос. Спать днем тюремными правилами запрещалось, а это означало, что, когда они утром возвращались в камеру, им нельзя было лечь или даже закрыть глаза.
«Отец рассказывал, что в то время научился спать с открытыми глазами, — вспоминает Лепкивкер. — Он говорил, что годы, которые он провел позднее в ГУЛАГе, были райским садом по сравнению с тюрьмой МГБ».
На одном из таких бесконечных допросов следователь спросил Янкеля, не является ли он любавичским хасидом, но тот решительно опроверг такое обвинение. «Вы ошибаетесь, — настаивал юноша. — Моя мать умерла, а связь с отцом я потерял. Последние несколько лет я был беспризорником. Чтобы прокормиться, я воровал. Мне сказали, что в Румынии воровать выгоднее, поэтому я присоединился к группе людей, которые уходили туда».
Следователь не поверил. «Ты утверждаешь, будто ничего не знаешь — а в каких ты отношениях с Мордехаем Дубиным, главарем этого любавичского заговора?» Лепкивкер понятия не имел, о ком идет речь. «Ты был в Москве на Пурим в 1947 года и пошел домой к главному раввину, и там вы с Дубиным о чем‑то перешептывались». Янкель снова стал говорить, что не знает, кто это такой. Тогда следователь достал фотографию.
Янкель тут же узнал себя на этой фотографии, явно сделанной скрытой камерой. Он сидел за празднично накрытым столом, а рядом седобородый старик что‑то шептал ему на ухо. Хотя юноша слышал о Мордехае Дубине, некогда знаменитом и влиятельном хасиде, который был депутатом латвийского сейма, но о том, что именно с этим человеком он разговаривал в тот пуримский день в Москве, Янкель узнал только от следователя госбезопасности.
Приглашение
Янкель продолжал отрицать, что на фотографии изображен именно он. Качество изображения было слишком низким, чтобы его можно было опознать безошибочно, — вероятно, лучшего качества скрытыми камерами 1947 года добиться было нельзя, — но сам он знал правду. Без всякого сомнения, это был именно он. Так что же это была за история?
В начале 1947 года, вскоре после закрытия львовского маршрута, Янкель приехал в Москву. По всей видимости, юноша счел, что столица так велика, что, находясь там нелегально — а все жители СССР должны были иметь прописку, — он сможет просуществовать, оставаясь в тени. Следующие несколько месяцев он прожил где‑то на окраине огромного города . Он, конечно, не ходил в синагоги, которые всегда кишели доносчиками. Но наступил Пурим, и Янкель обязан был послушать мегилу. Единственным местом для этого была синагога.
Пурим в тот год выпал на 6 марта. Лепкивкер отправился в Хоральную синагогу с куполом . Он послушал мегилу вечером и на следующее утро пришел послушать ее опять. Позднее Янкель вспоминал, что после чтения объявили, что все желающие приглашаются на праздник домой к главному раввину во исполнение одной из четырех пуримских заповедей.
Толпа рядом с Московской хоральной синагогой в день еврейского праздника. Середина 1950‑х
В то время главным раввином Москвы был Шлойме Шлифер. После ареста и расстрела его предшественника в 1938 году пост раввина Хоральной синагоги долгое время оставался вакантным . К 1944 году в Москве стали часто бывать представители западных союзников Советского Союза в войне с Гитлером. Почетное раввинское место посреди синагоги занимал в то время председатель еврейской общины, невежественный болван, который клал пожертвования прихожан себе в карман. Кроме того, было известно, что он тайный агент госбезопасности. Власти не возражали против такого положения вещей, но оно могло не понравиться «американским друзьям». Внезапно потребовался настоящий раввин.
По словам зятя Шлифера Эммануэля Михлина, какое‑то время рассматривалась кандидатура раввина Леви‑Ицхака Шнеерсона, отца Ребе Менахема‑Мендла Шнеерсона, благословенной памяти. Хотя рав Леви‑Ицхак был выдающимся человеком с мировым именем — именно такого русские хотели бы видеть раввином, — в конце концов было решено не сажать Шнеерсона на это место .
Так Янкель попал к Шлиферу. Шлифер родился на Украине в 1889 году, учился в ешиве в городе Лида, основанной рабби Ицхаком‑Яаковом Райнесом, основателем движения «Мизрахи», а позднее женился на внучке этого раввина. Накануне революции он служил раввином в разных городах Украины, уйдя с этого поста накануне погромов 1919 года. После этого Шлифер переехал в Москву, работал секретарем в Хоральной синагоге, а когда в 1929 году антирелигиозная кампания достигла апогея, устроился бухгалтером на государственный завод. В 1944 году власти решили, что, невзирая на малоизвестность, Шлифер выглядит достаточно пристойно, и назначили его главным раввином Москвы.
Это решение понравилось не всем, и в числе недовольных был рав Берл Левертов, влиятельный любавичский хасид, живший тогда в Москве. «Отец знал рава Шлифера только как светского человека, изучавшего Тору, но не как религиозного деятеля. Он много лет проработал бухгалтером, и было маловероятно, что он достаточно разбирается в Торе, чтобы стать раввином, — вспоминал в своих мемуарах сын Берла Левертова Мойше. — Кроме того, он ничего не знал об убеждениях Шлифера — тот вполне мог оказаться агентом НКВД…»
Действительно, это была очень непростая должность. Всех советских главных раввинов регулярно вызывали наверх и подробно расспрашивали. Они знали, что их телефоны, дома и рабочие кабинеты прослушиваются. Они вынуждены были делать определенные публичные заявления против собственной воли. И все же люди нуждались в них, нуждались в их знании Торы, их совете, их мудрости. Хотя те, кто жил на свободе за границей, невысоко ценили Шлифера и следующего раввина Йеуду‑Лейба Левина, а иногда и посмеивались над ними, эти люди всегда старались честно выполнять свои обязанности.
«Позднее отец признавал, что его подозрения не оправдались, — пишет Левертов. — Раввин Шлифер оказался глубочайшим знатоком Торы и самых разных алахических постановлений, и он был всем сердцем предан Торе. В ту страшную эпоху, зная о судьбе множества других раввинов, раввин Шлифер совершил поступок невероятной смелости и истинного самопожертвования ради идишкайта, просто приняв такую должность. Он преданно и стойко служил еврейской общине вплоть до своей смерти, наступившей в 1957 году» .
Главный раввин Москвы Шлойме Шлифер (в центре, в очках) у себя дома. 1956
По воспоминаниям Лепкивкера, в тот Пурим домой к раввину приглашали всех желающих, но Михлин пишет, что приглашение получили лично не более 15 человек, тщательно отобранных. Времена были опасные, а комната очень маленькая — всего 14 квадратных метров. Но слух быстро распространился. «Торжество началось, и хозяева с гостями садились за стол, — рассказывает Михлин. — И тут внезапно в комнату один за другим начали заходить те, кто пришел без приглашения». Вскоре в квартире толпились уже десятки евреев.
Но проблема состояла не только в недостатке места. «Происходившее в квартире представляло собой собрание с десятками участников, общинное мероприятие за стенами синагоги, на которое не было получено специальное дозволение — у раввина явно не было разрешения на такую сходку», — объясняет Михлин. Любой из гостей мог на следующий день донести обо всем властям. Как мы увидим позже, его страхи не были беспочвенными.
Но Лепкивкера среди присутствующих не было. Он пришел в синагогу только послушать мегилу и понимал, что находиться дома у раввина молодому любавичскому хасиду, живущему в Москве без документов, было бы крайне опасно. Да еще такому, у которого вся семья нелегально покинула Советский Союз. Лепкивкер ушел сразу после чтения мегилы.
На улице возле синагоги Янкель встретил своего приятеля Мотла Козлинера. «Скажи, Янкель, — шепнул тот, — ты где отмечаешь?» Лепкивкер пожал плечами.
«У меня есть бутылка водки, и тут рядом квартира моей тетки, которой нет дома. Пошли устроим фарбренген», — предложил Козлинер.
И они пошли.
Нигун
Тетка Козлинера была далека от религии и даже состояла в партии. Может быть, поэтому у нее была квартира в центре Москвы. Молодые люди уселись, открыли бутылку и подняли первый тост.
В Советском Союзе, который и в лучшие времена был привычен к очередям за хлебом и молоком, послевоенные годы были временем особенно тяжелого дефицита. Еды дома у тетки не было — не то что кошерной, а вообще никакой. Молодые люди выпили водку безо всякой закуски. Преисполнившись пуримским духом и водочными парами, Лепкивкер и Козлинер решили, что ничто не мешает им все‑таки сходить в гости к раввину Шлиферу. Может, ничего плохого и не случится.
Наверное, узнав, что у Шлифера тоже никакой еды уже не осталось, они испытали разочарование. Как бы то ни было, 19‑летний Янкель произвел на собравшихся большое впечатление. Конечно, пуримское настроение владело всеми, кто сгрудился в тесной комнатке, «но один из них, — Михлин описывает его как юношу с приятным лицом и пробивающейся бородкой, явно подпольного ешиботника, — явно зашел дальше всех» .
Вот тогда‑то к Лепкивкеру подсел пожилой человек. «Я помню, что мой отец описывал его как весьма адрас понимдикер йид (“благообразного еврея”), — рассказывает Борух Лепкивкер. Старик наклонился к Янкелю и прошептал ему на ухо: “А трейфер бохер дарф зих галтн руик” (“Скрывающемуся молодому человеку следует быть потише”)».
ЯНКЕЛЬ ЛЕПКИВКЕР (В ЦЕНТРЕ) И ЕЩЕ ОДИН БЫВШИЙ УЗНИК ГУЛАГА МОЙШЕ ГРИНБЕРГ (СЛЕВА) НА УЛИЦАХ ПЕТАХ‑ТИКВЫ ПОМОГАЮТ ЕВРЕЯМ НАЛОЖИТЬ ТФИЛИН В ПЯТНИЦУ УТРОМ. ВЫЙДЯ НА ПЕНСИЮ, ЛЕПКИВКЕР ПРОВЕЛ ПОСЛЕДНИЕ 15 ЛЕТ ЖИЗНИ ЗА СТОЛИКОМ НА ТЕЛЬ‑АВИВСКОЙ ЦЕНТРАЛЬНОЙ АВТОБУСНОЙ СТАНЦИИ, ПРЕДЛАГАЯ ВСЕМ ЖЕЛАЮЩИМ НАЛОЖИТЬ ТФИЛИН. ОН СТОЯЛ ТАМ КАЖДЫЙ ДЕНЬ, КРОМЕ ПЯТНИЦЫ, КОГДА ВМЕСТЕ С ГРИНБЕРГОМ ЕЗДИЛ В ПЕТАХ‑ТИКВУФОТО: БОРУХ ЛЕПКИВКЕР
Некогда Дубин был богатым и влиятельным человеком, заседал в парламенте Латвии все годы его существования и десятилетиями возглавлял еврейскую общину Риги. Он помог многим тысячам евреев, обеспечивая их заработком и спасая их близких. После установления советской власти в Латвии его арестовали. Дубин пережил суровое тюремное заключение, и выпустили его только благодаря заступничеству Элеоноры Рузвельт после вступления США во Вторую мировую войну . Жену, сына и невестку Дубина убили немцы, пока он находился в Советском Союзе: здесь не нужно было быть за решеткой, чтобы лишиться свободы. Якобы находясь на воле, Дубин после войны жил в Москве и ночевал между скамейками в Хоральной синагоге — он выглядел как царственный призрак. Можно с большой уверенностью предположить, что Дубин был среди тех, кого Шлифер лично пригласил к себе в гости.
Мордехай Дубин в старости, в годы изгнания в Советском Союзе
И вот Дубин, который сам уже лишился всего, пытался помочь молодому еврею, уговаривая его не подвергать себя слишком большому риску. Но его предупреждения не помогли, и Лепкивкер продолжал буянить. Тогда старик подошел к нему опять: «Скажи, ты угомонишься, если я научу тебя нигуну?»
«Я не знаю, откуда Мордехаю Дубину это было известно, но мой отец всю жизнь очень любил нигуны, — рассказывает Борух Лепкивкер. — Отец тут же согласился. Дубин опять приложил ладонь к его уху и стал напевать длинный и сложный нигун». Именно эту сцену сотрудники МГБ или их доносчик поймали на скрытую камеру, и главную фразу из этой мелодии Лепкивкер запомнил на всю жизнь.
Постскриптум
В конце девяностых вышел сборник хабадских нигунов под общим названием «Гейхел а‑негина» («Чертоги песни»). Борух Лепкивкер увидел, что одна из мелодий называется «Нигун Мордехая Дубина». Он купил кассету и послушал песню. Она действительно была длинной и сложной, и на самой высшей точке мелодии он услышал те самые такты — это была одна‑единственная тнуа, которую его отец напевал все эти годы.
Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..
