Яков Файтельсон | Жестокость добрых и сострадательных

Аналитика August 20, 2026

Когда гуманизм перестаёт различать агрессора и его жертву, он может превратиться в свою противоположность.

Голда Меир однажды сказала, что предпочла бы, чтобы её называли империалисткой и она осталась жива, чем прогрессивной – и мёртвой. За этой жёсткой формулой стояла не любовь к сильным словам, а исторический опыт народа, слишком хорошо знающего цену чужому гуманизму, чужой снисходительности и собственной беззащитности. В наше время сострадание, чувствительность и гуманизм считаются едва ли не главными признаками нравственного человека, и это естественно: без них цивилизованное общество невозможно. Но, как и всякая добродетель, сострадание способно превратиться в собственную противоположность. Когда оно теряет способность различать убийцу и его жертву, агрессора и защищающегося, оно перестаёт быть нравственной высотой и становится формой морального самообмана.

Особенно хорошо это видно сегодня в отношении Израиля. Есть немало добрых, образованных и искренне сострадательных людей, которые всегда прекрасно знают, чего именно нельзя делать еврею, израильскому солдату и Еврейскому государству. Израиль должен проявлять сдержанность, учитывать страдания населения Газы, ограничивать применение силы, идти на компромисс и искать дипломатический выход. Каждое из этих требований само по себе вполне законно. Государство действительно обязано соизмерять силу, по возможности различать террористов и гражданское население и стремиться закончить войну, когда её цели достигнуты. Проблема начинается тогда, когда нравственная ответственность фактически возлагается только на одну сторону, а значительно реже задаётся вопрос: что обязан сделать ХАМАС?

Почему действия террориста так охотно объясняют бедностью, отчаянием, оккупацией, исторической травмой или отсутствием политической перспективы, тогда как действия Израиля рассматривают исключительно как результат свободного нравственного выбора? Получается странный гуманизм, в котором свобода выбора признаётся главным образом за евреем, а палестинский радикал превращается в продукт обстоятельств. Это выглядит сострадательно, но на самом деле содержит немалую долю высокомерия: один народ признаётся способным отвечать за свои решения, другой заранее освобождается от такой ответственности.

Та же ошибка проявляется в дипломатии. Западная переговорная школа исходит из вполне разумной предпосылки: большинство конфликтов являются конфликтами интересов. Люди спорят из-за территории, ресурсов, безопасности, денег и власти, а следовательно, необходимо найти такую комбинацию выгод и уступок, при которой продолжение борьбы станет менее привлекательным, чем компромисс. На этой логике построено множество успешных международных соглашений. Но существует принципиальная разница между конфликтом интересов и конфликтом ценностей. Из-за земли, денег или доступа к ресурсам можно торговаться; значительно сложнее договориться с движением, для которого уничтожение противника является не средством достижения материальной цели, а частью самой цели, оправданной религией, историей или идеологией.

Здесь возникает известная ошибка mirror imaging – приписывание противнику собственной системы мышления. Западный политик предполагает, что житель Газы в конечном счёте хочет примерно того же, чего хотел бы он сам: хорошего дома, достойной работы, образования детям, безопасности и спокойной жизни. Значит, если восстановить Газу, привлечь инвестиции и создать перспективу экономического роста, рациональный человек должен предпочесть благополучие войне. Но что происходит, если материальное благополучие желательно, однако не является высшей ценностью; если мученическая смерть не воспринимается как абсолютное поражение; если соглашение с врагом понимается не как окончание борьбы, а как временная передышка? Тогда переговорщик разговаривает не с реальным противником, а с созданным им самим его западным двойником.

Европа уже однажды чудовищно дорого заплатила за неспособность понять, что противник может исходить из совершенно иной логики. ХАМАС, разумеется, не нацистская Германия, и прямое отождествление двух явлений было бы бессмысленным, но механизм дипломатической ошибки заслуживает внимания. Чемберлен предполагал, что у Гитлера существуют конкретные территориальные требования, удовлетворение которых способно стабилизировать Европу. Ошибка заключалась не в недостатке дипломатического искусства, а в неправильном понимании природы противника: уступка была воспринята не как основа компромисса, а как свидетельство слабости тех, кто её сделал.

Однако Вторая мировая война оставила Европе и другой урок, который сегодня вспоминают гораздо неохотнее. После разгрома Германии победители не ограничились сменой режима и проведением новых границ. Они устранили значительную часть этнотерриториальных противоречий, десятилетиями создававших почву для реваншизма. Потсдам предусматривал перенос немецкого населения из Польши, Чехословакии и Венгрии; в более широком послевоенном процессе около двенадцати миллионов и более немцев покинули Судеты, Силезию, Померанию, Восточную Пруссию и другие территории Центральной и Восточной Европы. Это сопровождалось огромными человеческими страданиями, потерей домов, имущества, а нередко и насилием, и было бы абсурдно объявлять такой процесс гуманным лишь потому, что он оказался политически эффективным.

Но нельзя игнорировать и результат. Судетский вопрос перестал быть причиной германо-чешского конфликта, Силезия – германо-польского, а Кёнигсберг, ставший Калининградом, – объектом германского реваншизма. Конечно, послевоенный мир в Европе создали не только переселения: его обеспечили разгром нацизма, американское присутствие, НАТО, европейская интеграция, экономическое возрождение Германии и историческое примирение вчерашних врагов. Но столь же странно делать вид, будто исчезновение крупных спорных национальных анклавов вообще не сыграло никакой роли.

И это не только история восьмидесятилетней давности. В сентябре 2023 года Азербайджан окончательно восстановил контроль над Нагорным Карабахом, после чего более ста тысяч живших там армян покинули регион. Для армян это стало национальной трагедией, Ереван назвал произошедшее этнической чисткой, тогда как Баку это определение отверг. Но невозможно отрицать другое: территориальный конфликт, породивший несколько войн и десятилетия вооружённого противостояния, прекратил существовать в прежней форме. В августе 2025 года Армения и Азербайджан парафировали в Вашингтоне текст мирного соглашения, отказались от территориальных претензий друг к другу и начали двигаться к нормализации отношений; летом 2026 года азербайджанская сторона уже говорила о состоянии «реального мира», хотя формальное завершение процесса всё ещё зависит от нерешённых вопросов. (AP News)

Болгарский пример конца 1980-х годов показывает, кстати, что другого рода решение тоже возможно. Коммунистический режим Тодора Живкова пытался насильно ассимилировать турецкое меньшинство, заставлял людей менять турецкие имена, а в 1989 году более 300 тысяч турок и мусульман оказались вытеснены в Турцию. Но после падения режима значительная их часть вернулась, были восстановлены имена, религиозные и языковые права, а турецкое меньшинство включилось в политическую жизнь страны. Болгария не ликвидировала конфликт окончательным выселением турок – она устранила саму политику, которая превращала сосуществование в конфликт. (ecmi.de)

Именно это различие существенно. История вовсе не говорит, что все этнические конфликты нужно решать переселением населения. Она говорит другое: невозможно добиться мира, сохраняя любой ценой условия, постоянно воспроизводящие конфликт, и одновременно запрещая обсуждать изменение этих условий только потому, что предлагаемые решения кажутся слишком жёсткими.

Именно в этом контексте иначе звучит скандальная фраза отставного подполковника американской армии Ральфа Питерса, написавшего в 2006 году в статье «Кровавые границы: как выглядел бы лучший Ближний Восток»: «Есть ещё один грязный маленький секрет пяти тысяч лет истории: этнические чистки работают». Питерс сознательно выбрал вызывающую формулу, и превращать её в универсальное оправдание насильственных депортаций было бы чудовищно. Но за ней скрывается крайне неприятный вопрос: что в действительности более жестоко – однажды физически разделить сообщества, которые снова и снова убивают друг друга, или во имя нравственно безупречного сохранения существующих границ обречь несколько следующих поколений на новые войны?

В этом смысле выглядящий бесчеловечным вывод Питерса в отдельных исторических обстоятельствах способен оказаться менее бесчеловечным, чем бесконечное повторение гуманной формулы, каждый раз приводящей к новой крови. Дело не в том, что страдания переселённых людей не имеют значения, а в том, что нравственная арифметика не может учитывать только страдание, которое происходит сегодня, и игнорировать сотни или тысячи будущих погибших, которых пока никто не видит.

Израильская история даёт этому особенно болезненные примеры. В мае 1985 года правительство Шимона Переса согласилось на так называемую сделку Джибриля: в обмен на трёх израильских солдат Израиль освободил около 1150 заключённых, среди которых были люди, осуждённые за тяжёлые террористические преступления. Среди освобождённых оказался шейх Ахмед Ясин, впоследствии один из основателей ХАМАСа; многие другие освобождённые стали активными участниками и организаторами Первой интифады, начавшейся менее чем через три года. (Shabak)

Нельзя утверждать, будто именно сделка Джибриля «вызвала» Первую интифаду: массовое восстание имело значительно более широкие социальные, политические и национальные причины. Но столь же невозможно игнорировать тот факт, что Израиль собственными руками вернул в палестинское общество большое число опытных активистов, способных организовывать сопротивление, и тем самым усилил инфраструктуру будущего восстания. По данным Бецелем, за годы Первой интифады палестинцами были убиты 179 израильтян. (Wikipedia) Гуманное решение, принятое для спасения трёх конкретных солдат, имена и лица которых знала вся страна, имело последствия для людей, имена которых в 1985 году ещё никто не мог знать.

Через четверть века Израиль повторил ту же дилемму в намного большем общественном масштабе. Гилад Шалит провёл в плену ХАМАСа более пяти лет. Его родители вели огромную общественную кампанию, к которой присоединились политики, журналисты и десятки тысяч израильтян. Давление на правительство Биньямина Нетаньягу стало колоссальным, и в октябре 2011 года за одного израильского солдата были освобождены 1027 палестинских заключённых.

Среди них находился Яхья Синуар, отбывавший несколько пожизненных сроков. После возвращения в Газу он поднялся на вершину руководства ХАМАСа, занимался наращиванием его военной мощи и стал одним из главных архитекторов нападения 7 октября 2023 года. Это уже не теоретическая связь между добрым намерением и отдалённой опасностью: человек, которого Израиль сознательно выпустил из тюрьмы ради спасения одного своего гражданина, спустя двенадцать лет стоял в центре подготовки крупнейшей резни евреев со времени Холокоста. (AP News)

Разумеется, было бы несправедливо обвинять семью Шалита в событиях 7 октября. Родители обязаны бороться за своего сына, а общество естественно сопереживает человеку, которого оно видит и знает. Но именно здесь проходит различие между состраданием отдельного человека и ответственностью государства. Государство обязано видеть не только одного пленного сегодня, но и потенциальных жертв завтра. Именно поэтому древний еврейский принцип выкупа пленников одновременно сопровождается предостережением не платить за них чрезмерную цену: сострадание к одному не должно создавать механизм, ставящий под угрозу многих.

Тем более поразительно, что характер событий 7 октября был описан практически за 76 лет до самой резни. 11 октября 1947 года, ещё до решения ООН о разделе Палестины и до создания Израиля, первый генеральный секретарь Лиги арабских государств Абд аль-Рахман Аззам-паша сказал в интервью египетской Akhbar al-Yom, что в случае войны она станет «войной на истребление и огромной резнёй», которую будут сравнивать с монгольскими побоищами и крестовыми походами. Можно спорить, была ли эта фраза угрозой, предсказанием или смесью того и другого, но невозможно не заметить употреблённый им язык: речь шла не просто о споре по поводу проведения государственной границы.

Через 76 лет люди, пришедшие из Газы в израильские поселения, убивали жителей в их домах, расстреливали участников музыкального фестиваля и похищали стариков, женщин и детей. После этого трудно продолжать делать вид, будто весь конфликт заключается лишь в том, где следует провести ещё одну границу между двумя государствами.

Особенно полезно было бы напомнить об этом израильским сторонникам мира, всё ещё убеждённым, что конфликт можно окончательно разрешить очередным разделом того небольшого клочка Страны Израиля, на котором осуществилось то, что когда-то казалось совершенно нереальным даже выдающимся еврейским мыслителям. Семён Дубнов был не ассимилятором, а одним из наиболее последовательных защитников существования евреев как самостоятельной исторической нации. Однако политический сионизм Герцля он считал практически неисполнимым и противопоставлял ему национально-культурную автономию евреев в странах рассеяния.

В шестом «Письме о старом и новом еврействе» Дубнов называл создание еврейского государства будущего «красивой мечтой, мессианской утопией». На странице 172 он определял политический сионизм ещё жёстче – как «утопию в кубе»: мечту о создании признанного международным правом еврейского государства, мечту о переселении туда значительной части народа и мечту таким образом решить судьбу всего еврейства. В заключении он снова называл политический сионизм «мессианским», а политическую самоэмансипацию евреев в Палестине – «прекрасной, мессианской мечтой».

Прошло всего полвека, и эта мессианская мечта превратилась в государство. В этом есть отрезвляющий урок: то, что современнику кажется прагматизмом, вовсе не обязательно является реализмом, а объявленное утопией иногда становится исторической действительностью. Сегодня возникает опасность противоположной ошибки: восстановив государство, существование которого прагматики конца XIX века считали невозможным, мы готовы считать единственно реалистической новую веру – будто ещё один раздел территории непременно превратит конфликт о самом существовании Еврейского государства в обычный пограничный спор.

Именно поэтому первоначальная реакция Дональда Трампа на будущее Газы была столь необычной для современной западной политики. После возвращения в Белый дом в январе 2025 года он заговорил о возможности переселения значительной части жителей разрушенного сектора в Египет, Иорданию или другие страны, где для них можно было бы построить новую жизнь. Предложение вызвало резкое неприятие в арабском мире и на Западе, и его вполне можно критиковать по правовым, политическим и нравственным основаниям. Но Трамп поставил вопрос, который десятилетиями почти запрещалось ставить: если существующее соседство снова и снова воспроизводит войну, террор и массовое убийство, почему именно сохранение этого соседства должно считаться единственным гуманным вариантом? (Wikipedia)

Сегодня этот спор приобретает непосредственное практическое значение. Джаред Кушнер ведёт переговоры с представителями ХАМАСа о разоружении организации и будущем устройстве Газы. Сам факт переговоров не является ошибкой: война ведётся не ради войны, и если дипломатия способна добиться реального демонтажа вооружённой структуры ХАМАСа, уничтожения туннелей, прекращения производства ракет и невозможности нового нападения, использовать такую возможность необходимо.

Но именно здесь снова возникает старая опасность – принять готовность разговаривать за готовность отказаться от цели. Если верить последним новостям о переговорах, которые ведёт Кушнер с представителями ХАМАСа, становится ясно, что высоколобые и миролюбивые американские переговорщики не только не в состоянии понять логику исламистов – они просто не хотят её понимать. Поэтому их переговоры с ХАМАСом всё больше становятся похожими на переговоры овец с волками о мирном сосуществовании.

Проблема не в том, что овцы недостаточно умны или плохо владеют техникой переговоров. Они могут предложить волкам экономические стимулы, восстановление разрушенных территорий, международные гарантии и безупречно составленное соглашение. Но прежде следовало бы убедиться, что волк действительно собирается отказаться от привычки есть овец. Если этого не произошло, компромисс способен оказаться всего лишь отсрочкой до следующего нападения.

И здесь дипломатическая ошибка вновь соединяется с нравственной. Добрые и сострадательные люди видят страдание перед собой сегодня и хотят немедленно его прекратить, но гораздо труднее увидеть человека, который погибнет через десять лет вследствие принятого сегодня решения. У будущей жертвы пока нет имени и фотографии, её мать ещё не выступает по телевидению, общество ещё не требует её спасти. Но именно за неё обязано отвечать государство.

Поэтому гуманизм не может измеряться только мягкостью сегодняшнего решения. Иногда милосердие состоит в компромиссе и примирении, как показала послекоммунистическая Болгария. Иногда устойчивый мир возникает лишь после фактического разделения прежде враждовавших обществ, как показала послевоенная Центральная Европа. Иногда история ещё не вынесла окончательного приговора, как в Нагорном Карабахе. Но во всех этих случаях опаснее всего не жёсткость сама по себе, а нежелание понять природу конфликта и готовность приносить будущие жизни в жертву нравственному комфорту настоящего.

Еврейское государство возникло не для того, чтобы евреи продолжали существовать благодаря состраданию других народов. Обладание силой не освобождает Израиль от морали, напротив, оно налагает ответственность за применение этой силы. Но между ограничением силы и отказом от права защищать своих граждан лежит пропасть. После всего, что пережил наш народ, мы должны были усвоить хотя бы одно: не всякий, кто предлагает нам мир, отказался от войны, не всякая уступка спасает человеческие жизни, не всякое сохранение существующего положения является гуманным и не всякая доброта является добром. Гуманизм без исторической памяти и без ответственности за тех, кого ты обязан защищать, слишком легко превращается в жестокость именно по отношению к тем, кого добрые и сострадательные люди собирались спасти.