понедельник, 7 ноября 2016 г.

ПРИГЛАШЕНИЕ!


Презентация нового альбома Ителлы Мастбаум состоится 10 ноября в 19 ч. в Иерусалиме, в зале при Русской Библиотеке, второй этаж. В здании Шуканьон на улице Агрипас. Под зданием есть стоянка для машин.

О творчестве Ителлы Мастбаум(Об альбоме "МЕЖДУ МИРОМ И ВОЙНОЙ" Иерусалим 2002, "Филобибон" )


ТЕКСТ И ЛИНИЯ(Об альбоме "МЕЖДУ МИРОМ И ВОЙНОЙ" Иерусалим 2002,"Филобибон")


Убедительно просят меня не восторгаться, по и этом печальном мире так мало поводов для радости, что как только причина такая возникает, хочется взлететь под потолок. Молча взлететь, но нет у человека крыльев, как у птиц-людей на графических листах Ителлы Мастбаум.

Приобрел альбом за №280. Всего таких альбомов — 300. Пройдет лет сто, и мои наследники (дай им Бог здоровья) загонят это чудо за бешеные деньги на каком-нибудь аукционе «Кристи-Бисти». Убежден в этом, потому что настоящего в этом мире суррогатов не так уж много.
Я забочусь о благосостоянии своих правнуков, а потому мою руки с мылом, перед тем как открыть альбом Мастбаум, и долго протираю очки фланелькой.

Я просматриваю дюжину графических листов, и каждый раз мне кажется, что количество их возрастает. Это чудо мне знакомо примеру, вспомнить мой любимый альбом «Каприччос» Гойи.
Но альбом «Между небом и земле не Гойя и не Домье, не Гранвиль и н это Ителла Мастбаум, и только она. Факта этого вполне достаточно для надежды, что ценность этой работы с годами увеличится многократно.

Человек — это птица без крыльев. Прежде, в раю, был человек крылат в бессмертии, но в изгнании наказан бескрылостью смерти. Евреи — народ птичий, народ клювастый
Между небом и землей. Между войной и миром. Между знанием и невежеством, между уродством и красотой, между Богом и Дьяволом. Между жаждой и глотком воды. Все это названия альбома Ителлы Мастбаум. Сколько их там еще? Каждый волен придумать любое количество.

Вот лист о жажде. Лист - мука, печаль, боль. Молитва о дожде Хони, начертавшего круг. Смотрю на этот лист и слышу музыку. Мелодия во всем, в поникших клювах птиц-людей, в уронивших «голову» ростках, в окаменевших от сухой тоски деревьях, в мертвом, чёрном и бордовом диске солнца.

Боюсь притронуться к этому листу, настолько он горяч. Раскаленная медь труб плачет над миром, пораженным засухой.

Я знаю, что все люди-птицы на листе этом скоро вымокнут до нитки, и «были вынуждены евреи, жившие в нижних кварталах Иерусалима, подняться на Храмовую гору из-за дождей, заливших их дома» (Вавилонский талмуд, трактат Таанит 19а).

Но это уже другая история мокрых птиц-людей. История другой молитвы, но я пишу об этом. Мне вдруг показалось, что и таких мокрых евреев видела Ителла Мастбаум, и все знает о них, хотя и не посвятила той молитве и тому наводнению лист своей графики.

Никогда не понимал выражение «современная живопись». Всякое искусство бывает поддельным и подлинным. Графика Мастбаум — иллюстрация к текстам Торы и Талмуда. Древние тексты и язык живописи тоже обязан, как будто, быть древним. Но я не знаю более современной книги, чем Тора, не знаю более подлинной книги, а потому и комментарии к ней могут быть одного вида: талантливые, просто потому, что каждый талант — это возможность открытия неведомого. Неведомого где угодно: в звёздном небе, в глубинах вещества и в великой Книге.

Я застреваю в пафосе и начинаю понимать, почему Ителле Мастбаум удастся избежать велеречивости в своих работах.

«Смотрите. Я дал вам эту землю; Идите и наследуйте землю эту» (Второзаконие 1:8).
Земля «эта» обозначена у Мастбаум просто, надписью Israel и лужей с голубоватой водицей, в которой стоит человек-птица, прилетевший туда, куда надо. И вот почему точен его выбор: смотрит он в эту лужицу и видит свое ясное отражение в ней. Только та земля ваша, в которой вы видите свое отражение. Просто сделано, и без всякого пафоса.

А вот они все серые в злобе — люди-птицы. Только один «люд» в красивой рубашке. И прячет этот один голову под крыло, которого нет, и ненавидят его братья. Братья Иосифа. «И возненавидели его, и не могли говорить с ним мирно» (Бытие 37:4)

И снова я слышу музыку: ненависть — барабаны, Иосиф — флейта. И музыка эта в рисунке тоже снимает пафос слов.

Необыкновенно интересным показался мне графический лист о войне. Война — чудище, похожее на кляксу. Ноги, будто копыта, и хвост дьявольский, на макушке чудовища - следы технократии: люк, башня, антенны, и не поймешь что И весь этот монстр атакует беззащитных птиц-людей щупальцами-руками, похожими па штык, на орудие, па стнол, а подпоясан этот монстр войны обрывком колючей проволоки, и проволока эта торчит из его уродливого тела-кляксы и похожа на безумную волосатость существа из стали, пластика и*яда.
Нет меча в щупальцах урода. А надпись к рисунку гласит: «Извне губит меч; в доме -подобие смерти». ( Плач Иеремии 1:20). Зачем меч, когда найдено «подобие смерти».

Но больше всего в этом листе поразила меня беззащитность людей-птиц перед силой рока. И я подумал, что эти особые, избранные художником странные люди - всегда жертвы. Они способны любить и творить, но не умеют защищаться. Впрочем, разве любовь и творчество - не самый надежный способ защиты?

Но вот я разглядываю лист под названием «Погром». Лист о рабстве и смерти. Убитые, утонувшие люди-птицы, рыбы, кричащие и плачущие на берегу, кричащие и плачущие в небе, и снова проволока, опутавшая пленных, искорежившая дом их и сад.

Снова этот лист звучит криком бели: обычной нашей музыкой жизни. Снова плачет Иеремия: «Вспомни, Г-споди, что стало с нами, приди и узри поругание наше».

Из прошлого этот лист, из будущего, из нашего сегодня?

Ителла Мастбаум не иллюстрирует текст, она его комментирует. Вот снова рыбы, развешенные на дереве, как созревшие, но мертвые плоды. Вот старики-птицы, ведущие между собой мудрую беседу. Только беседа, возможно, и мудрая, но сидят старики каждый в своей лодке, а лодки эти давно вросли в песок и даже деревья проросли через разорванные днища. О чем могут мудро беседовать старики в таком месте и в таких условиях?

Рядом текст из Екклесиаста: «И также не знает никто свой час, как рыба, что запуталась в неволе, и как птица, пойманная в силок».

Трехслойность листов Мастбаум я и не сразу приметил. Сложны тексты к ее графике, рисунки сложны, но название каждой работы - проще некуда. Вот одно такое - «Цветок в неволе». Верно, цветок накрыт какой-то уродливой, с дырами, банкой. Нет, лгу! Банка эта прекрасна, как древняя темница-замок. Цветок торчит через его дыры, корни выбрались на велю, будто скользят по земле, не в силах уйти в нее и напиться. Текст снова из Иеремии: «Горе тебе! Взяты в плен твои сыновья, и в плену твои дочери».

Но в рабстве вавилонском цветок, а люди-птицы сидят рядом свободные, на берегу реки, и с грустью смотрят на муки плененного цветка.

В этом, листе, как мне кажется, ясно проступила еще одна особенность альбома Ителлы Мастбаум — его поэтичность.

Художник рисует, как пишут хорошие стихи на тему, уходя от темы, прячась от нее, с неожиданным, простым и точным выходом к сути предмета.

Так писали стихи Цветаева, Лорка, Мандельштам... Музыка, стихи, живопись. А говорят, что только кинематограф — искусство синтетическое.

Останавливаю себя, думая о том, что главными на газетных или журнальных страницах должны быть не мои приблизительные слова, иллюстрации, а точная и глубокая графика художника.

Я останавливаю себя, потому что знаю: никуда не уйдет от меня этот альбом за номером 280, который я смогу открыть снова и снова, протерев ослепшие очки" и отмыв от грязи скучного быта пальцы.

Комментариев нет:

Отправка комментария

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..