Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Убийство мертвеца
Cops discovered the body of Albert Itzkowitz, 75, along the Kissena Lake shoreline in Flushing just before 5:00 p.m. on Monday, according to the NYPD. Itzkowitz sustained gunshot wounds to his neck and back and was pronounced dead at the scene, police said. It’s unclear how long his body had been sitting near the quiet, picturesque lake.
New York Post May 20, 2026
Альберт Ицкович, убитый 19 мая 2006 года в парке Киссена, Куинс, НЙ
Что его связывает с этой женщиной, с которой он в личку не знаком и которая вдвое его младше? Ее фотки, по которым видно, как стыдно ей сниматься? Ее мрачноватые одинокие стихи, которые он воспринимает как лично к нему обращенные, типа SOS? Ее уходящая молодость и скорее его, чем ее, страх опоздать, утратить, упустить последний шанс? Два прикроватных столика с тысячами миль между ними, на которых, не сговариваясь, лежат одни и те же или схожие книги? Сны, в которых ему снится она, а ей он?
Он не знает, что именно снится ей в Сан-Диего, и она не знает, что снится ему в Нью-Йорке, но возбужденный ею во сне, он просыпается и идет в комнату жены, пусть подмена и сублимация, но возвращается к себе и мгновенно проваливается в сон. Она ему больше не снится этой ночью, и ничего больше не снится, или он не помнит, что ему снилось, и так до следующей ночи, когда она снова снится ему. А как поступает она, если ее сон с ним окрашивается сексуально? Он даже не знает, замужем ли она, есть ли у нее кто, не лесбиянка ли она? Она пишет, что вся видна из своих стихов, как он из своей прозы, но он в своей прозе откровенен до непристойности, привык все обговаривать в слове и словами, а она замкнута и метафорична: простор для его фантазии и фантазий, которые он предпочитает реальности.
– Спрашивай – не стесняйся, – пишет она ему, провоцируя его на вопросы, чтобы преодолеть собственную застенчивость. Он не стесняется, у него скопились вопросы, один бесстыжее другого, но он боится разрушить то, что меж ними – они сошлись, чего же боле?
– В стихах ты таинственная. Такой и оставайся. Ушел к Морфею. Жаль, что он не женщина. Спокойной ночи, мой таинственный друг.
Или это не они, а сошлись два их одиночества? У каждого есть какой ни есть, а выход – у нее стихи, у него проза. Они и нашли друг друга, как читатель читателя. Не только своих сочинений, но и чужих. Вот почему на их прикроватных столиках лежат схожие книги.
– Скучаю, потому что дочитала твои книжечки. И нынче у меня затяжное книжное похмелье. После твоих – все какое-то малосольное.
– Не похмелье, а послевкусие, – помалкивает он.
– А ты что сейчас читаешь? – спрашивает она.
– Скорее перечитываю. На моем прикроватном столике второй том с прозой из вывезенного из Москвы в Нью-Йорк ньюйоркжского Мандельштама, само собой Библия, трехтомник Монтеня и вот, поставив в течение месяца на ФБ три своих греческих рассказа (один скорее лидийский, про Кандавла), типа цикла, взял, что попалось в руки из мифологии – Жан-Пьер Вернан “Вселенная. Боги. Люди”. Читаю отчеркнутое мною. Дело в том, что греческий мой цикл мне понравился. Но писать еще один античный сказ на современный манер, хотя есть аналоги в моей жизни, все-таки грех. Вот Звягинцев назвал новый фильм «Минотавр», а у него уже есть «Левиафан», пусть из разных мифологий, но смущает, как дубль. Короче, ты меня застала в некоторой сюжетной растерянности, в чем честно, как на духу, признаюсь. А кому еще, как не тебе, коли мы нашли друг друга в подлунном мире. Вот ты даже мне снились в довольно занятном сне. Но сны пересказывать и вовсе последнее дело. Теперь, прочитав столько меня, а я плодовит, как кролик, боюсь, ты во мне разочаруешься. Без моих текстов я гол, как сокол. Что будем тогда делать? Обним.
– О как сходятся наши прикроватные столики! У меня тоже Библия, Мандельштам (Надежда, правда, – часто перечитываю), Монтень. Надеюсь, как и наши сны. Ты мне тоже снишься. Это чудо! Вернана не читала. Спасибо за наводку. Ты не можешь надоесть. Я это уже говорила, но не устану повторять. Обнимаю.
– Да, внизу еще Матье “Древнеегипетские мифы”, но это по делу – я писал свой рассказик “Одиночество Бога” и, хотя все помнил про сотворение мира, но нужны были точные цитаты, которые приводит мой герой-самоубивец. А Вернан не так чтобы обязателен. Просто карманная книга, легко засунуть в рюкзак. Ян Парандовский получше. Особенно его «Эрос на Олимпе». Впрочем, он знаменит своей «Алхимией слова». Можно сочинить рисковый сказ или стиш про сравнение снов, ты не находишь?
– У меня тоже – при работе над древнегреческой лирикой – академическая ватага на этот счет мостится там же чуть ниже на прикроватной тумбочке. Так что мы с тобой совпадаем вдвойне. Нет, судя по снам, – втройне. Вопрос в том, кто первым решится написать этот рискованный сказ или стиш по теме.
Первой на заданную тему пишет отличный стиш она и передает эстафету ему. Он перечитывает и запоминает стиховую концовку, чтобы развернуть ее в сказовый сюжет, но тут в его бессобытийную жизнь врываются одно за другим чреватые, чрезвычайные, форс-мажорные события, и ему уже не до виртуальных раздумий и сомнений, когда дело касается самой что ни на есть конкретики и требуют от него немедленных ответок. Но отвыкши от реальной жизни с ковидных времен, он предпочитает залечь на дно и даже не отвечает на телефонные звонки и эсэмэски. Друзья, паче враги, наверное, в недоумении, а может и в беспокойстве, но у него нет другого выхода. Он срывается в свой лесопарк, который хоть и опасен сам по себе, сколько раз спасал его от жизненных напастей. Да так и правдоподобней будет его исчезновение, хотя отсутствие есть присутствие – его давнее открытие. Но именно здесь его подстерегают те, от кого он скрывается.
Ему, правда, положена охрана, но охрана работает в лесной части, куда редко кто заходит, тропинки и даже тропы заросли, лес одичал с его последней сюда вылазки, а когда он сворачивает за цветами, трава – точнее многотравье – скрывает его с головой. И не только его, пенька, но и его рослых следопытов, которые выныривают ниоткуда и проходят мимо, как бы не замечая того, за кем следят. Благодаря им, он чувствует себя в относительной безопасности.
Их ошибка, как выясняется, заключалась в том, что они охраняли его в дремучем лесу, уверенные, что охрана в самом парке, да еще в самом центре, среди бела дня, все на виду, ему не позарез. А задержался он в этот раз в лесу из-за вырванного бурей с корнем дерева, которое перегородило тропу. В его стареющей памяти всплывает, что поваленное дерево надо обходить, чтобы не случилось несчастье. Вот он вместо того, чтобы перелезть, стал это дерево обходить и впервые заблудился в одичавшем в его отсутствие лесу. Одиночество его скрашивал только JESUS, чьим именем огромным красными буквами были помечены каким-то его фанатом, если не фанатиком отдельные дерева – по всему стволу сверху донизу. Может, эти полтора часа блужданий, когда лес не выпускал из себя, и спасли его. По любому, он вовремя и кстати припомнил примету о приносящем несчастье перегородившем тропу поваленном дереве. В парк он вышел уже на закате и удивился множеству полицейских и людей в зеленой форме с какими-то нашивками на рукавах. Один с загадочной эмблемой остановил его:– Мог быть ты.
– Почему я? – невпопад спросил он, еще ничего не соображая.
– Похожи.
И только спускаясь к своей заветной скамеечке, откуда открывался чудный вид на озеро, где надеялся повидаться с парочкой бездетных лебедей и двумя гусями с единственным выжившим гусенком, он увидел свою скамеечку в заградительной, обведенной желтой лентой зоне, где работала следственная команда экспертов, а округ развешанные на деревьях объявления:
Albert Itzkevitz was shot by unknown penetrator causing his death.
Он вгляделся в фото убитого и прямого сходства с собой тогда не обнаружил. Разве что родовое и возрастное – он был даже постарше убитого: тому семьдесят пять, а ему за восемьдесят. Да еще обросшее бородой лицо и всклокоченные на голове седые волосы. В точь, как у него, когда он подолгу не стрижется и не бреется.
Убийство старика.
Убийство полуживого старика.
Убийство мертвяка.
К нему бы это относилось куда в большей степени, чем к Альберту Ицковичу.
Вечером, когда они с женой смотрят об этом беспричинном и беспрецедентом в их парке и в их коммюнити событии по телеку, она говорит:
– Как вы похожи!
– Как еврей на еврея! – огрызается он.
Это еще до их подозрений, предположений и гипотез, которые постепенно обрастают деталями и переходят в уверенность. Хотя именно жена поначалу его осадила: «К тебе это не имеет никакого отношения!», когда он заикнулся было об опасности их лесопарковых прогулок, несмотря на охрану. Их маршруты были известны и той и другой стороне.
Это все забегая вперед. А события начались с одного его проступка, на котором он впервые прокололся, хотя нарушил эту заповедь не впервые. Нет, не Не убий и не Не кради. Урок ему впредь – еще дешево отделался.
В ту ночь ему снится странный сон, как некто просит совета и спрашивает про своего шофера, и он отвечает, что шофера следует опасаться, но не знает, говорить ли дальше. Почему слепой Тиресий молчит, хотя Эдип угрожает его убить? Из страха смерти или из страха, что правда принесет еще больше зла?
Говорить или не говорить, что шофер пристает к его жене. Или это жена пристает к его шоферу? Что он спит с ней – или это она спит с ним? Что поздно уже опасаться. И откуда ему это знать? Судит по себе – это он хочет его жену и добивается ее. Или это она добивается? Флюиды, химия, бред какой-то.
Или сон-метафора: зло – это я. И он смиряется со своим злом, пока не попадается и выкручивается, что харрасмента как такового не было, хотя был: в лифте он обнял соседку и поцеловал. Вроде она и не сопротивлялась, но спустя пожаловалась в их Совет директоров. Он представляет, как было дело: она прихвастнула этим поцелуем мужу, а тот, приревновав, потребовал, чтобы она сообщила их кооперативному начальству.
Хорошо хоть не в полицию.
Хорошо хоть его жена ничего не проведала.
Стыд не за сам поступок – an honest mistake, – а за ложь, которую он вместе с Монтенем считал худшим грехом, хуже убийства: поначалу он отрицал, что совершил то, что совершил. Стыд или позор? Совесть или честь? Без вопросов: стыд перекрывает чувство вины. А еще считал себя моралистом, полагая свою мораль реакцией на свой же, с детства, аморализм. Был у него знакомый ребе, который полагал, что потому евреям и нужен Закон, что в их естестве нет никаких табу. Вот почему они обособились от других народов, чтобы блюсти чистоту, воздержанность, кошерность и страх божий. Он с ребе тогда спорил, а теперь получил на собственном примере доказательство его правоты.
Зато другое событие в его силах сделать небывшим, почему он и отключился от внешнего мира, когда нагрянул в Нью-Йорк его давний и близкий друг из Москвы через Абу-Даби, потому что никакой прямой связи между их странами вот уже пятый год. Был тот знаменит, ну, скажем, сольный музыкант, да еще пробовал себя за дирижерским пультом, и не то, чтобы испортил, а подпортил себе некролог своим весьма, впрочем, осторожным заявлением, что по природе пацифист, и не время сейчас искать правых и виноватых – ему одинаково жалко тех и других, кто продолжают умирать на этой войне.
За это заявление посыпались на него шишки со всех сторон, что вряд ли требует объяснений. Но в Кремле журить не стали и удовлетворились, зато за кордоном припомнили ему связь с бункерным вождем, который в прежние времена водил на его концерт тогдашнего американского президента. Короче, стал этот музыкант персоной нон грата в нашем свободном мире, что он неосторожно объяснил русофобией, когда отменили его концерт в Париже, и, хуже того, назвал эту отмену неблагодарностью: «Если бы не мы, французы говорили сейчас по-немецки». Что, может, и хорошо для внутреннего рынка, но прескверно для остатного культурного мира.
Зачем он пожаловал теперь в Нью-Йорк, где вместо привычного Карнеги-холла ему был устроен концерт-квартирник, правда, в шикарном двухэтажном апартаменте с видом на Центральный парк. Вот в эту квартиру, принадлежащую дочери одного из кремлевских министров, он и приглашался настойчиво московским дружком, но на эсэмэски и звонки не отвечал, хотя голос на ответчике был все-тот же и вызывал – точнее взывал к лирическим воспоминаниям, которые он подавлял.
Причин тому множество, а не только, что они с музыкантом по разные стороны баррикад: музыкант воленс-ноленс представлял Кремль, а он, писатель, строчил свои антикремлевские диатрибы в Америке и издавал книги в Киеве так же часто, как когда-то, до войны, в Москве, почему и стал мишенью и его охраняли не только лично ради него, но и в качестве подсадной утки и пару-тройку раз кой-кого подлавливали.
Для чего музыкант пожаловал в Нью-Йорк и так настойчиво зазывает его в манхэттенское логово? Вряд ли все-таки из чисто дружеских чувств. Не исключено, что музыканту он со своей антикремлевской известностью понадобился, ну, типа для реабилитации, как антисемит держит в друзьях еврея-алиби. Но теперь, после убийства в парке, он не исключает и более зловещий вариант. Теперь ему даже иные из его новых друзей на фейсбуке, с которыми он виртуально сблизился, кажутся подозрительными. А еще хуже с другими, вроде этой классной поэтки из Сан-Диего: имеет ли он право вовлекать ее в свои проблемы – не опасно ли для нее? И почему Тютчев считал старческую любовь позорной? Седина в голову – почему в ребро? Эвфемизм? Не пора ли поставить на паузу их броманс в параллельной реальности, хоть они нашли друг друга в этом одиноком мире?
Самое подозрительное, однако, само это убийство среди бела дня – murder without a cause. Альберта Ицковича не за что было убивать, зато его есть за что. Полиция в тупике, убийца на свободе, за любую подсказку назначена награда, друзья покойника, а был он значительной фигурой в здешней еврейской коммюнити, в шоке и недоумении, и только они с женой знают, как связать совершенное убийство с несовершенным убийством, потому как убийство подменное, по ошибке. Все упирается в несовместность полиции, которой это невдомек и потребует подробных объяснений, и ФБР, которое схватило бы эту связь мгновенно, но означенное Бюро этим убийством не занимается. Вот тогда он и решает посоветоваться с одним своим старым приятелем-американом, которого он шутя называл Пуаро и с которым они переписываются на двух языках: он по-русски, а Пуаро по-английски. Тот сразу берет быка за рога, и писателю стоит сил и нервов попытаться приостановить его профессиональную пассионарность, хоть Пуаро и на пенсии, чтобы самому разобраться в моральной стороне дела, потому как детективная сторона для обоих очевидна:
Do you think you should talk to the police, trying to explain what happened?
I can call for you. Trying to explain things. The police are on a completely wrong trail right now.
And a thought: If FBI was involved rather than NYC Police, they might be more likely to find the killer. And uncover the planning involved.
You would look very similar from the back.
After a quick view from the side. Protruding belly. Light white beard.
He would probably only see you in profile.
I don’t think, we should wait any longer, alerting the police. The killer might very well still be after you.
It’s for your own protection!
It would also help the police find the killer, if they knew the dead man wasn’t the intended victim.
I don’t understand why you wouldn’t want more protection.
The killer could be caught if they understood what was happening.
And maybe, other people with him.
Все это так, но…. В этом но все дело. В конце концов, они договариваются с Пуаро подождать, пока он допишет и опубликует свой рассказ. Для него, как писателя, это важнее всего.
Может эта грубая ошибка на время их остановит и на какое-то время он в безопасности? Или, наоборот, подстегнет к ее исправлению, тем более безнаказанность убийства в самом центре многолюдного парка, да еще среди бела дня. Этот Альберт Ицкович сидел на скамейке, а убийца подошел сзади. Четыре выстрела – значит, пистолет был бесшумным. Не сразу заметили, что сидит мертвец. Этим мертвецом должен был быть он. Убийство мертвеца – к нему это больше подходит даже по возрасту. Не говоря о его особых заслугах с точки зрения заказчиков этого убийства. Странно, что они его так и не достали за эти годы, а здесь вдруг перешли к решительным действиям и убили его, пусть по ошибочной идентификации не его, а его невольного двойника. Без приказа из-за океана они это сделать не могли.
Кого бесконечно жаль, так это без вины виноватого Альберта Ицковича. Доброй и щедрой души был человек, всеобщий любимец. Еврейское коммюнити предлагает добавочное вознаграждение за любой подсказ к этому загадочному и нелепому убийству. Если верить в судьбу, как верит писатель, то почему судьба произвела этот странный размен, пожертвовав одним и спасая другого? Зачем он был спасен от полной гибели всерьез?
Чтобы написать этот рассказ?
Того не стоит.
Чувство вины гложет выживаго.
А стоит ли его параллельный, виртуальный мир того всамделишнего, реального, в котором жил бедный Альберт Ицкович?
При чем здесь судьба!
Это из-за меня погиб Альберт Ицкович.
Владимир Исаакович Соловьев – известный русско-американский писатель, мемуарист, критик, политолог.
Комментариев нет:
Отправить комментарий