Год, когда мы повесили Гитлера
Материал любезно предоставлен Tablet
Праздновать Пурим после войны было не так‑то просто, а уж во время войны — и подавно. В книге о дневниках из гетто и лагерей Дэвид Паттерсон объясняет сложное отношение к Пуриму в годы войны:
Автора этого дневника поражает разрыв между празднеством и днями гибели. Тогда как разрыв заключался в том, что, похоже, в этот раз евреев от гибели не избавят, зачастую, дабы его преодолеть, проводили параллель между Аманом и Гитлером.
Паттерсон включает в свой текст трогательное замечание Ицхока Рудашевского, подростка из Виленского гетто, который в гетто писал:
Нам хотелось праздновать Пурим, значит, Пуриму быть. Тон задавали мы. Пели песни, показывали Пуримшпиль… вдоволь нахохотались и легли спать. Мы ждали настоящего Пурима. В следующем году мы будем есть гитлерташен!
Рудашевского убили в 1943 году. Паттерсон также приводит эту трогательную запись из Каунасского гетто:
Сегодня Пурим. Гитлер клялся, что евреям больше не праздновать Пурим. Уж не знаю, сбудутся ли другие его предсказания, но это пока что не оправдалось… не кто иной, как наши детки, наши Мошеле и Шломеле, опровергли предсказание Гитлера, со всей невинностью и энтузиазмом празднуя Пурим…
И нельзя забывать леденящую душу проповедь раввина Варшавского гетто рабби Калонимуса‑Калмиша Шапиро, он же Эйш Кодеш, в гетто на Пурим он в годы войны говорил: подобно тому как Йом Кипур «очищает самой своей сутью», безо всякой тшувы или приличествующих случаю размышлений, так и «самая суть Пурима приносит радость» независимо от обстоятельств, и мы должны это принять. Невозможно переоценить, в каких именно обстоятельствах родилась эта мысль у хасида‑учителя Шапиро.
Тем интереснее, как отмечали Пурим после войны. На Пурим 1946 года Гитлера повесили — снова, снова, и снова. Гитлера повесили в Бухенвальде, скорее всего, и в других лагерях, но с особенным пылом его повесили в одном лагере для перемещенных лиц: в Ландсберге. В 1946 году «Ландсбергер Лагер‑Цайтунг» сообщала, что «Гитлер висит во множестве вариантов и множестве поз: Гитлер большой, Гитлер толстый, маленький “Гитлеришка”, с медалями и без медалей. Евреи вешали его за голову, за ноги и за брюхо».
Из Ландсберга до нас дошли примечательные снимки, по которым можно судить, как тогда выглядел Пурим. Представьте себе поразительную фотокарточку: четверо добродушных мужчин позируют на могиле Гитлера. Надпись на надгробии гласит: «Здесь погребены гонители евреев — Аман бен Хамдата, Адольф Гитлер… да упокоятся они в аду и среди насекомых и да сотрутся их имена».
Кульминацией Пурима в Ландсберге в 1946 году стало публичное сожжение «Моей борьбы». «Ландсбергер Лагер‑Цайтунг» с восторгом передавала:
Сегодня вечером в семь часов на спортивной площадке состоялось символическое сожжение «Моей борьбы» Гитлера. Пламя лизало черное небо, уносило вдаль, за моря и горы, эти слова: «Ам Исраэль Хай! Евреи живут и жить будут! А Гитлер, да сотрется и имя его, и память о нем, проиграл свою борьбу, свою битву, мы же, евреи, выиграли эту битву, пусть дорогой ценой. Так кончил Аман, так кончил Гитлер, так кончат и все враги евреев.
Я впервые увидел эти фотографии, когда поздно вечером за столом на кухне просматривал архивы Американского мемориального музея Холокоста; фотографии меня поразили, но все‑таки вчуже. А потом я узнал, что Гитлер написал «Мою борьбу» в Ландсберге в 1924 году, сидя в тамошней тюрьме вместе с Рудольфом Гессом. Что же случилось в Ландсберге на Пурим 1946 года?
История Пурима в Ландсберге — часть истории большей, истории лагерей для перемещенных лиц, истории тех, кто выжил, и той разрухи, которая бывает после конца и перед началом.
Условия содержания в лагерях для перемещенных лиц оставляли желать лучшего, как говорится в одной статье 1945 года:
Перенаселенность, недостаточное питание и отсутствие отопления в лагере для перемещенных лиц в Ландсберге, о чем стало известно две недели назад после временного отстранения доктора Лео Штроле, начальника лагеря по вопросам санитарно‑бытовых условий, — все эти условия были улучшены, согласно донесению, полученному сегодня от начальника лагеря А. К. Глассгольда.
Глассгольд отрицает, что подобные условия в их худшем виде сравнимы с условиями в бывших нацистских трудовых лагерях, однако заверяет, что ситуацию уже исправили.
Запертые в прежнем своем узилище, выжившие изнывали; бежать им было некуда. Вернуться домой оказалось непросто: рассказы о послевоенных погромах были у всех на устах. Британцы по‑прежнему блокировали доступ в Палестину, а квоты, введенные большинством западных государств, оставили беженцев без гражданства: ехать им было некуда, приходилось ждать.
К труду как таковому и к понятию «производительности» обитатели этих лагерей относились неоднозначно. Глассгольд отмечает, что некоторые «усматривали необходимость отличать труд принудительный от добровольного… утверждая при этом… что все работы должны выполнять сами обитатели». Другие же не рвались заниматься добровольным трудом; были и такие, кто попросту не был на это способен физически. Доктор Лео Шроле вспоминал:
Дела в ту пору обстояли очень неважно. Британцы не пропускали корабли в Палестину. Стояла зима, лютая зима, и в лагере царило уныние.
Декабрь 1945‑го сменился январем 1946‑го, Шроле познакомился с Борисом Блумом, бывшим узником лагеря, занимавшим ныне в Ландсберге должность начальника по продовольствию. Близился Пурим, и Блум предложил в дополнение к обычному чтению «Мегилы» и представлениям устроить карнавал. Блум сказал своей дочери: «Шроле был заинтересован в том, чтобы связать пуримское празднование поражения Гитлера с неделей труда… было предположение, что труд снова послужит стимулом для возвращения к жизни, поскольку после освобождения многих людей охватило уныние».
15 марта 1946 года «Ландсбергер Лагер‑Цайтунг» объявила о карнавале:
Неделя с воскресенья 17 марта по воскресенье 24 марта объявляется в Ландсберге неделей труда! Неделя начнется в воскресенье, 17 марта, с грандиозного пуримского карнавала трудящихся. Все строения в центре следует украсить к этому дню! Все обитатели лагеря должны украсить снаружи окна своих комнат. Управляющие блоками должны организовать украшение своих зданий. За самое красивое здание и самое красивое окно будут давать призы!
Хотя обычные составляющие Пурима — чтение «Мегилы», угощение, песни и остальное — тоже имели место, тон и характер этого Пурима говорят за себя. «Мегилу» читал бывший узник в полосатой лагерной робе, был мотоциклетный кортеж и могила Гитлера, весь лагерь был завешан плакатами с изображением Гитлера и прочих нацистских бонз в самых жалких позах, потом повесили Гитлера и сожгли «Мою борьбу». Наибольший фурор, пожалуй, произвел человек, переодетый Гитлером. На наш взгляд, это было самое поразительное.
Лучшее описание Пурима в Ландсберге, дошедшее до нас, оставила Тоби Блум‑Добкина, дочь Бориса Блума: оно озаглавлено «Карнавал в Ландсберге: Пурим в лагере для перемещенных лиц» и было опубликовано в книге (мало кому известной, и найти ее теперь очень трудно) «Пурим: лицо и маска. Статьи и каталог выставки в музее Ешива‑университета в феврале‑июне 1979 года» (Purim: The Face and the Mask: Essays and Catalogue of an Exhibition at the Yeshiva University Museum February‑June 1979). Статья Блум‑Добкиной бесценна и позволяет прочувствовать, что означал тот Пурим для тех, кто своими глазами видел и его, и все, что было прежде. Блум‑Добкина пишет:
Порой подражание — форма лести, но еще это мощное оружие и едкая насмешка. В облике Гитлера освобожденный еврей демонстрирует свою абсолютную власть над бывшим своим врагом. Маска диктует и контролирует действия персонажа, которого он играет; изображая преувеличенное нацистское приветствие, еврей высмеивает нацистов и подчеркивает: власть теперь на другой стороне. Когда освобожденный еврей надел полосатую робу концентрационного лагеря, он тем самым наглядно продемонстрировал совершившуюся перемену положения. Теперь он щеголял в этой полосатой робе не как узник, а как свободный человек, и не на нацистской фабрике смерти, а на трибуне. Облачившиеся в лагерные робы увековечили память тех, кто погиб, и в то же время подчеркнули, что все изменилось бесповоротно.
Почему эти снимки производят такое мощное впечатление?
Эллиот Горовиц в книге «Отчаянные обряды» (Reckless Rites) отмечает, что мотив мести в Пурим внушает угнетенным евреям чувство, будто они отомстили своим ненавистным врагам, притом что они всего‑навсего разыгрывают безобидное представление. Он прибегает к терминологии Джеймса Скотта, называвшего это «диалектикой переодевания и наблюдения, которая пронизывает отношения слабых и сильных», диалектикой, которая проявляется в «господствующем общественном поведении», а также в «закулисном дискурсе, состоящем из того, о чем нельзя говорить перед лицом власти». Так и есть.
Поэт Дейл Байрон в стихотворении «Смех» раскрывает эту тему в ином ключе:
Когда наши лица
Стареют, и время
Их разрывает,
Покрывает
Морщинами,
Красками
Цвета зари
Или наводит глянец,
Как на зимние горы Седоны, —
Пепел, багрянец, —
Отличить невозможно
Глубочайшие наши шрамы
От длинных веселых складок
Оставленных смехом.
Эта мысль представляется мне своего рода обобщением, которым поэты убеждают сами себя, — что якобы смех, боль, радость и горе уравнивают нас всех и мы оттого становимся только краше. Я и рад бы поверить в эти слова, но они меня не убеждают. Об этом предупреждал Блейк: «Легко смеяться над тем, что вызывает гнев», когда оно не касается тебя лично. Блейк говорил о пустой радости, которую дарит нам «гроза, уничтожающая дом наших врагов», но, на мой взгляд, его предупреждение в данном случае справедливо.
Не могу сказать почему, но я точно знаю: именно синапс между следами глубочайших шрамов и теми следами, которые оставил смех, наделяет эти фотографии для меня таким глубоким смыслом. А может, прямодушный радикализм тех, кто отваживался смеяться посреди мрачной действительности 1946 года, неизменно будет вызывать у меня улыбку, что бы ни случилось в нашем мире, где так не хватает осмысленного смеха. Но на память приходят строчки Руми — идеальное завершение для статьи, даже если они здесь и не очень уместны: «Что такое тело? Стойкость. Что такое любовь? Благодарность. Что таится в нашей груди? Смех. Что еще? Сострадание».
Оригинальная публикация: The Year We Hung Hitler
Комментариев нет:
Отправить комментарий