Пурим в сталинской Москве
Материал любезно предоставлен Chabad.org
Борух Лепкивкер, который рос в советском еврейском подполье в шестидесятых годах, часто слышал, как его отец Яаков напевал отрывок из одной хасидской мелодии. Это была всего одна музыкальная фраза, то, что называется «тнуа» — фрагмент из гораздо более длинного нигуна, который старший Лепкивкер услышал много лет назад и уже не мог восстановить в памяти целиком. Но эти несколько тактов явно имели для него особое значение.
Но какое именно, Борух и его братья и сестры могли только догадываться. Дети Лепкивкера росли в Советском Союзе, а это значит, что они с малых лет научились не задавать лишних вопросов. Совсем не только паранойя не давала их отцу Яакову, которого все звали Янкелем, особенно распространяться про свое прошлое.
В 1948 году 20‑летнего Янкеля арестовали вместе с еще тремя любавичскими хасидами за попытку нелегально перебраться из Советского Союза в Румынию. Сталинские органы госбезопасности проявляли большой интерес к так называемому «хасидскому делу», и глава МГБ Виктор Абакумов лично получал информацию о его ходе. После нескольких месяцев допросов Лепкивкера и его друзей приговорили к 25 годам лагерей. Янкеля освободили в 1955 году, после смерти Сталина — он отсидел «всего» шесть лет. Дело пересмотрели, изменив обвинение в госизмене на обвинение в нелегальном переходе границы . В конце концов он женился и обосновался с семьей в столице советского Узбекистана Ташкенте. Он вновь пошел на риск, воспитывая детей в хасидском духе. Физически находясь на свободе, Янкель продолжал быть осужденным преступником. Те же люди, которые его выпустили, в любой момент могли арестовать его снова, если бы сочли нужным.
Прождав 13 лет, Лепкивкеры в конце концов получили в 1969 году разрешение на выезд из СССР и поселились в Бней‑Браке, где Янкель иногда продолжал напевать эту мелодию. Оказавшись в новой среде, его дети получили возможность задавать вопросы, и только тогда Борух наконец узнал, в чем секрет этого нигуна.
В ответ на свой вопрос он услышал целую историю — пуримскую историю, которая уносит нас в сталинскую Россию послевоенной эпохи и в один из самых страшных моментов в жизни советского еврейства.
Семья в бегах
Яаков‑Йосеф (Янкель) Лепкивкер родился в 1928 году в строго соблюдавшей еврейские традиции семье в одном из сел Винницкой области Украины. Он был седьмым из восьми детей. Его отец, которого тоже звали Борух, принадлежал к общине боянских хасидов, он исполнял в деревне обязанности шохета, моэля и хазана.
Предыдущее десятилетие ознаменовалось в Советском Союзе решительным наступлением на всю религиозную жизнь, и войну против иудаизма, как это, к сожалению, часто бывает, вели сами евреи. Их организация, так называемая Евсекция, то есть Еврейская секция ВКП(б), обладала в двадцатых годах огромной властью. Она конфисковывала синагоги, закрывала еврейские школы, смещала раввинов и других религиозных деятелей с таким размахом, какой и не снился нееврейским борцам с религией .
Находясь под постоянной слежкой со стороны Евсекции, Лепкивкер и небольшая кучка религиозных деятелей, продолжавших обслуживать общины Белоруссии и Украины, вынуждены были постоянно перемещаться. Чем больше евреев было в городе, тем могущественнее была тамошняя Евсекция. К тридцатым годам давление усилилось настолько, что старший Лепкивкер бежал с семьей в Грузию, поселился в Батуми и продолжил свою деятельность раввина. В Грузии евреям жилось чуть легче, чем в европейской части СССР, и центральные власти обычно обращали меньше внимания на грузинских евреев, которых они считали провинциалами, особенно в том, что касалось религиозных практик .
Именно в Батуми Лепкивкер повстречал любавичского хасида раввина Нохума‑Шмарьяу Сосонкина, уважаемого раввина, которого в Хабаде знают под именем реб Шмерл Батумер. «Мой дед увидел реб Шмерла и решил, что эти люди ему по душе», — рассказывает Борух Лепкивкер. В тот момент Сосонкин возглавлял действовавшее в городе отделение подпольной любавичской ешивы «Томхей тмимим», но собирался уехать из Батуми. Он попросил Лепкивкера взять на себя руководство ешивой. «В Батуми мой дед составил ксав искашрус [письменную декларацию о духовной связи и приверженности] Фрирдикер Ребе [шестому Ребе рабби Йосефу‑Ицхаку Шнеерсону, благословенной памяти], и стали молиться по любавичскому нусаху [молитвенному обряду]».
Формальное образование Янкеля началось в этой подпольной любавичской ешиве. Через некоторое время после смерти матери в 1937 году семья перебралась в другой грузинский город, Кутаиси, где жило больше любавичских хасидов и существовало несколько более крупное отделение «Томхей тмимим». Там Янкель учился до конца войны.
Когда война закончилась, он направился в Самарканд. Так он, сам того не зная, сделал первый шаг на пути, который еще через двадцать лет позволит ему вырваться из‑за «железного занавеса».
Окно закрывается
Через несколько месяцев после завершения Второй мировой войны Советский Союз подписал договор с Временным правительством Республики Польша, по которому он дал согласие на обмен населением . В то время выжившие любавичские хасиды, которым удалось избежать гибели на территории Белоруссии, Украины и Прибалтики, рассеялись по всей территории СССР, и ядро общины собралось в Самарканде. Янкель Лепкивкер отправился туда именно ради хасидской инфраструктуры, созданной там хабадскими беженцами. Во время войны русские хасиды жили там бок о бок с евреями, бежавшими из Польши. Теперь, когда война закончилась, они видели, как их соседи собирают вещи и направляются во Львов (нынешняя Украина), откуда им предстояло вернуться в Польшу. Почему бы им тоже не присоединиться к этим евреям?
Во Львове любавичские хасиды надеялись получить польские документы и выехать из СССР . Так началась сложная и опасная операция, получившая название «великого побега». За несколько лет удалось нелегально переправить из Советского Союза около 1200 мужчин, женщин и детей, выдававших себя за польских граждан. Самая большая партия, покинувшая Львов 2 декабря 1946 года (9 кислева 5707 года), состояла из 236 человек .
Хотя сам Янкель находился в Самарканде, большая часть его семьи оставалась в Грузии. Услышав о шансе уехать из СССР через Львов, его старший брат тут же отправился в приграничный украинский город, чтобы убедиться, что такая возможность действительно существует. Он вернулся в Грузию, сообщил об этом близким, после чего поехал в Самарканд, чтобы убедить младшего брата ехать с ними. Хасиды написали шестому Ребе послание с вопросом, следует ли им уезжать, но ответа не дождались. По совету хасидских наставников в своей общине Янкель решил подождать. Через несколько месяцев его замужняя сестра, тоже жившая в Самарканде, сказала ему, что они с мужем также перебираются во Львов. На этот раз Янкель согласился ехать. Дюжий 18‑летний парень, едущий через всю страну с молодой семьей, мог бы навлечь подозрения, поэтому было решено, что они поедут по отдельности. Сестра дала Янкелю денег на дорогу, и они поехали. Где‑то в пути Янкеля обокрали, поэтому до Львова он добирался дольше, чем было запланировано. Когда он наконец оказался на месте, было уже поздно.
Последний успешный нелегальный переход границы состоялся в первый день 1947 года (9 тевета 5707 года). Спустя три недели, 24 января 1947 года, группа, состоявшая примерно из 25 любавичских хасидов, включая раввина Мендла Футерфаса, одного из организаторов операции, села на поезд, идущий в Польшу. Как только они пересекли границу и остановились в польском селе Медыка, советские секретные службы арестовали всех хасидов, ехавших в этом поезде . В течение следующих нескольких лет всех участников «великого побега», остававшихся в Советском Союзе, включая матерей с маленькими детьми и старух, планомерно ловили, арестовывали и сажали в тюрьму.
«Мой отец приехал во Львов, но все уже кончилось», — объясняет Борух Лепкивкер. Львов стал особенно опасным местом для любавичских хасидов, и Янкель отправился в Москву.
Спустя два года, в декабре 1948 года, Янкель с друзьями от имени всей хабадской общины, остававшейся в СССР, предпринял попытку проверить маршрут, казавшийся еще одним реальным вариантом побега из Советского Союза. Используя в качестве стартовой точки украинский город Черновцы, они перебрались в Румынию. Но когда они остановились на шабат в деревне по ту сторону границы, румынские пограничники схватили их и посадили под арест.
Фотография из КГБ
Их арестовали вечером в пятницу и отвезли на румынскую военную базу. Там офицер без обиняков заявил, что от их присутствия румынским властям одни неприятности. Советская сторона требует их выдачи, и румынам придется подчиниться, но этот эпизод создаст Румынии проблемы со странами Запада, с которыми она предпочла бы поддерживать хорошие отношения. Офицер стал намекать — а нельзя ли им просто исчезнуть?
В ту ночь Янкелю во сне явился его отец, который к тому времени был уже в Израиле. «Это ловушка, — сказал он. — Попробуете бежать, и они вас застрелят». На следующее утро Янкель убедил товарищей не предпринимать попыток к бегству. В конце концов те согласились, и через несколько дней их выслали обратно в Советский Союз. Старшего члена группы Мойше‑Хаима Дубровского тут же отделили от остальных. Вскоре все они оказались в киевской тюрьме МГБ, где их в течение примерно года регулярно допрашивали.
Допросы в советских органах госбезопасности могли принимать самые разные формы. Цель всегда состояла в том, чтобы заставить арестованного подписать признательные показания. Регулярно применялись пытки, и на некоторых протоколах допросов до сих пор видны следы крови жертв. Но самым изобретательным способом, который они использовали, оказался самый простой — лишение сна. В ярком электрическом свете арестованного заставляли отвечать на один вопрос за другим по 10, 12, 18 часов подряд. Такой конвейерный метод, при котором на смену уставшим следователям регулярно приходили свежие и отдохнувшие, мог при необходимости затягиваться на целые дни.
«Уже после двенадцати часов допроса жертве становилось не по себе. — описывает Роберт Конквест. — Через день — мучительно трудно. Через два или три дня наступало физическое отравление от усталости. Это было так же мучительно, как любая пытка. Говорят, что некоторые заключенные могли выдержать пытки, такие случаи известны, но почти никто не слышал, чтобы не сработал “конвейер”, если он длился достаточно долго» .
Именно это пришлось пережить Лепкивкеру и его друзьям — одна бессонная ночь бесконечных допросов за другой, до тех пор пока они уже вообще ни о чем не могли думать, кроме сна. Иногда их приводили обратно в камеру в час или два ночи, позволяли прилечь минут на 15, а затем будили и опять вели на допрос. Спать днем тюремными правилами запрещалось, а это означало, что, когда они утром возвращались в камеру, им нельзя было лечь или даже закрыть глаза.
«Отец рассказывал, что в то время научился спать с открытыми глазами, — вспоминает Лепкивкер. — Он говорил, что годы, которые он провел позднее в ГУЛАГе, были райским садом по сравнению с тюрьмой МГБ».
На одном из таких бесконечных допросов следователь спросил Янкеля, не является ли он любавичским хасидом, но тот решительно опроверг такое обвинение. «Вы ошибаетесь, — настаивал юноша. — Моя мать умерла, а связь с отцом я потерял. Последние несколько лет я был беспризорником. Чтобы прокормиться, я воровал. Мне сказали, что в Румынии воровать выгоднее, поэтому я присоединился к группе людей, которые уходили туда».
Следователь не поверил. «Ты утверждаешь, будто ничего не знаешь — а в каких ты отношениях с Мордехаем Дубиным, главарем этого любавичского заговора?» Лепкивкер понятия не имел, о ком идет речь. «Ты был в Москве на Пурим в 1947 года и пошел домой к главному раввину, и там вы с Дубиным о чем‑то перешептывались». Янкель снова стал говорить, что не знает, кто это такой. Тогда следователь достал фотографию.
Янкель тут же узнал себя на этой фотографии, явно сделанной скрытой камерой. Он сидел за празднично накрытым столом, а рядом седобородый старик что‑то шептал ему на ухо. Хотя юноша слышал о Мордехае Дубине, некогда знаменитом и влиятельном хасиде, который был депутатом латвийского сейма, но о том, что именно с этим человеком он разговаривал в тот пуримский день в Москве, Янкель узнал только от следователя госбезопасности.
Приглашение
Янкель продолжал отрицать, что на фотографии изображен именно он. Качество изображения было слишком низким, чтобы его можно было опознать безошибочно, — вероятно, лучшего качества скрытыми камерами 1947 года добиться было нельзя, — но сам он знал правду. Без всякого сомнения, это был именно он. Так что же это была за история?
В начале 1947 года, вскоре после закрытия львовского маршрута, Янкель приехал в Москву. По всей видимости, юноша счел, что столица так велика, что, находясь там нелегально — а все жители СССР должны были иметь прописку, — он сможет просуществовать, оставаясь в тени. Следующие несколько месяцев он прожил где‑то на окраине огромного города . Он, конечно, не ходил в синагоги, которые всегда кишели доносчиками. Но наступил Пурим, и Янкель обязан был послушать мегилу. Единственным местом для этого была синагога.
Пурим в тот год выпал на 6 марта. Лепкивкер отправился в Хоральную синагогу с куполом . Он послушал мегилу вечером и на следующее утро пришел послушать ее опять. Позднее Янкель вспоминал, что после чтения объявили, что все желающие приглашаются на праздник домой к главному раввину во исполнение одной из четырех пуримских заповедей.
В то время главным раввином Москвы был Шлойме Шлифер. После ареста и расстрела его предшественника в 1938 году пост раввина Хоральной синагоги долгое время оставался вакантным . К 1944 году в Москве стали часто бывать представители западных союзников Советского Союза в войне с Гитлером. Почетное раввинское место посреди синагоги занимал в то время председатель еврейской общины, невежественный болван, который клал пожертвования прихожан себе в карман. Кроме того, было известно, что он тайный агент госбезопасности. Власти не возражали против такого положения вещей, но оно могло не понравиться «американским друзьям». Внезапно потребовался настоящий раввин.
По словам зятя Шлифера Эммануэля Михлина, какое‑то время рассматривалась кандидатура раввина Леви‑Ицхака Шнеерсона, отца Ребе Менахема‑Мендла Шнеерсона, благословенной памяти. Хотя рав Леви‑Ицхак был выдающимся человеком с мировым именем — именно такого русские хотели бы видеть раввином, — в конце концов было решено не сажать Шнеерсона на это место .
Так Янкель попал к Шлиферу. Шлифер родился на Украине в 1889 году, учился в ешиве в городе Лида, основанной рабби Ицхаком‑Яаковом Райнесом, основателем движения «Мизрахи», а позднее женился на внучке этого раввина. Накануне революции он служил раввином в разных городах Украины, уйдя с этого поста накануне погромов 1919 года. После этого Шлифер переехал в Москву, работал секретарем в Хоральной синагоге, а когда в 1929 году антирелигиозная кампания достигла апогея, устроился бухгалтером на государственный завод. В 1944 году власти решили, что, невзирая на малоизвестность, Шлифер выглядит достаточно пристойно, и назначили его главным раввином Москвы.
Это решение понравилось не всем, и в числе недовольных был рав Берл Левертов, влиятельный любавичский хасид, живший тогда в Москве. «Отец знал рава Шлифера только как светского человека, изучавшего Тору, но не как религиозного деятеля. Он много лет проработал бухгалтером, и было маловероятно, что он достаточно разбирается в Торе, чтобы стать раввином, — вспоминал в своих мемуарах сын Берла Левертова Мойше. — Кроме того, он ничего не знал об убеждениях Шлифера — тот вполне мог оказаться агентом НКВД…»
Действительно, это была очень непростая должность. Всех советских главных раввинов регулярно вызывали наверх и подробно расспрашивали. Они знали, что их телефоны, дома и рабочие кабинеты прослушиваются. Они вынуждены были делать определенные публичные заявления против собственной воли. И все же люди нуждались в них, нуждались в их знании Торы, их совете, их мудрости. Хотя те, кто жил на свободе за границей, невысоко ценили Шлифера и следующего раввина Йеуду‑Лейба Левина, а иногда и посмеивались над ними, эти люди всегда старались честно выполнять свои обязанности.
«Позднее отец признавал, что его подозрения не оправдались, — пишет Левертов. — Раввин Шлифер оказался глубочайшим знатоком Торы и самых разных алахических постановлений, и он был всем сердцем предан Торе. В ту страшную эпоху, зная о судьбе множества других раввинов, раввин Шлифер совершил поступок невероятной смелости и истинного самопожертвования ради идишкайта, просто приняв такую должность. Он преданно и стойко служил еврейской общине вплоть до своей смерти, наступившей в 1957 году» .
По воспоминаниям Лепкивкера, в тот Пурим домой к раввину приглашали всех желающих, но Михлин пишет, что приглашение получили лично не более 15 человек, тщательно отобранных. Времена были опасные, а комната очень маленькая — всего 14 квадратных метров. Но слух быстро распространился. «Торжество началось, и хозяева с гостями садились за стол, — рассказывает Михлин. — И тут внезапно в комнату один за другим начали заходить те, кто пришел без приглашения». Вскоре в квартире толпились уже десятки евреев.
Но проблема состояла не только в недостатке места. «Происходившее в квартире представляло собой собрание с десятками участников, общинное мероприятие за стенами синагоги, на которое не было получено специальное дозволение — у раввина явно не было разрешения на такую сходку», — объясняет Михлин. Любой из гостей мог на следующий день донести обо всем властям. Как мы увидим позже, его страхи не были беспочвенными.
Но Лепкивкера среди присутствующих не было. Он пришел в синагогу только послушать мегилу и понимал, что находиться дома у раввина молодому любавичскому хасиду, живущему в Москве без документов, было бы крайне опасно. Да еще такому, у которого вся семья нелегально покинула Советский Союз. Лепкивкер ушел сразу после чтения мегилы.
На улице возле синагоги Янкель встретил своего приятеля Мотла Козлинера. «Скажи, Янкель, — шепнул тот, — ты где отмечаешь?» Лепкивкер пожал плечами.
«У меня есть бутылка водки, и тут рядом квартира моей тетки, которой нет дома. Пошли устроим фарбренген», — предложил Козлинер.
И они пошли.
Нигун
Тетка Козлинера была далека от религии и даже состояла в партии. Может быть, поэтому у нее была квартира в центре Москвы. Молодые люди уселись, открыли бутылку и подняли первый тост.
В Советском Союзе, который и в лучшие времена был привычен к очередям за хлебом и молоком, послевоенные годы были временем особенно тяжелого дефицита. Еды дома у тетки не было — не то что кошерной, а вообще никакой. Молодые люди выпили водку безо всякой закуски. Преисполнившись пуримским духом и водочными парами, Лепкивкер и Козлинер решили, что ничто не мешает им все‑таки сходить в гости к раввину Шлиферу. Может, ничего плохого и не случится.
Наверное, узнав, что у Шлифера тоже никакой еды уже не осталось, они испытали разочарование. Как бы то ни было, 19‑летний Янкель произвел на собравшихся большое впечатление. Конечно, пуримское настроение владело всеми, кто сгрудился в тесной комнатке, «но один из них, — Михлин описывает его как юношу с приятным лицом и пробивающейся бородкой, явно подпольного ешиботника, — явно зашел дальше всех» .
Вот тогда‑то к Лепкивкеру подсел пожилой человек. «Я помню, что мой отец описывал его как весьма адрас понимдикер йид (“благообразного еврея”), — рассказывает Борух Лепкивкер. Старик наклонился к Янкелю и прошептал ему на ухо: “А трейфер бохер дарф зих галтн руик” (“Скрывающемуся молодому человеку следует быть потише”)».
Некогда Дубин был богатым и влиятельным человеком, заседал в парламенте Латвии все годы его существования и десятилетиями возглавлял еврейскую общину Риги. Он помог многим тысячам евреев, обеспечивая их заработком и спасая их близких. После установления советской власти в Латвии его арестовали. Дубин пережил суровое тюремное заключение, и выпустили его только благодаря заступничеству Элеоноры Рузвельт после вступления США во Вторую мировую войну . Жену, сына и невестку Дубина убили немцы, пока он находился в Советском Союзе: здесь не нужно было быть за решеткой, чтобы лишиться свободы. Якобы находясь на воле, Дубин после войны жил в Москве и ночевал между скамейками в Хоральной синагоге — он выглядел как царственный призрак. Можно с большой уверенностью предположить, что Дубин был среди тех, кого Шлифер лично пригласил к себе в гости.
И вот Дубин, который сам уже лишился всего, пытался помочь молодому еврею, уговаривая его не подвергать себя слишком большому риску. Но его предупреждения не помогли, и Лепкивкер продолжал буянить. Тогда старик подошел к нему опять: «Скажи, ты угомонишься, если я научу тебя нигуну?»
«Я не знаю, откуда Мордехаю Дубину это было известно, но мой отец всю жизнь очень любил нигуны, — рассказывает Борух Лепкивкер. — Отец тут же согласился. Дубин опять приложил ладонь к его уху и стал напевать длинный и сложный нигун». Именно эту сцену сотрудники МГБ или их доносчик поймали на скрытую камеру, и главную фразу из этой мелодии Лепкивкер запомнил на всю жизнь.
Постскриптум
В конце девяностых вышел сборник хабадских нигунов под общим названием «Гейхел а‑негина» («Чертоги песни»). Борух Лепкивкер увидел, что одна из мелодий называется «Нигун Мордехая Дубина». Он купил кассету и послушал песню. Она действительно была длинной и сложной, и на самой высшей точке мелодии он услышал те самые такты — это была одна‑единственная тнуа, которую его отец напевал все эти годы.
Оригинальная публикация: Purim in Stalin’s Moscow
Комментариев нет:
Отправить комментарий