Алеппо, курды и большой передел Ближнего Востока

Аналитика 12.01.2026

Расширенная аналитическая статья на основе беседы Игоря Цесарского с Яковом Файтельсоном (Kontinent TV) и авторских материалов Файтельсона по демографии и региональной трансформации.

Photo by Levi Meir Clancy on Unsplash

Введение: Алеппо как индикатор системного перелома

Зимние бои за курдский район Шейх‑Максуд в Алеппо в начале 2026 года были восприняты многими как очередной эпизод затянувшейся сирийской трагедии. Однако в действительности они стали симптомом куда более масштабного процесса – эрозии всей ближневосточной системы государств, возникшей после Первой мировой войны и соглашений Сайкса–Пико.

Отказ курдов покидать свои кварталы, их демонстративная готовность к вооружённому сопротивлению сирийской армии и синхронные волнения в Иране указывают на качественно новую стадию региональной трансформации. Речь идёт уже не о локальных автономиях или временных зонах влияния, а о возможности появления нового политического субъекта – курдского федеративного государства.

В этом смысле Алеппо перестаёт быть просто городом на карте. Он превращается в политический барометр, фиксирующий давление, накопившееся под поверхностью ближневосточной политики за столетие искусственных границ, демографических сдвигов и неудачных попыток силового удержания многоэтничных имперских конструкций.

Иран: кризис центра и пробуждение периферии

События в Иране стали важнейшим катализатором нового этапа курдского вопроса. Массовые протесты, охватившие крупные города и периферийные регионы, показали: исламская республика вступила в фазу системной нестабильности. Перекрытый интернет, отсутствие достоверной информации и разрозненные видеосвидетельства лишь подчёркивают масштаб происходящего.

Особое значение имеет то, что первые подтверждённые сообщения о фактическом захвате городов поступили именно из иранского Курдистана. В ряде населённых пунктов были сформированы органы самоуправления, а представители протестующих открыто заявляли о неподчинении Тегерану.

Историческая память делает этот момент особенно символичным. В 1946 году на этой же территории, находившейся под контролем советских войск, размещённых здесь в соответствии с договором между Великобританией, Советским Союзом и Ираном времён Второй мировой войны, возникла Мехабадская республика – первое курдское государственное образование нового времени.

Это была попытка реализовать предложение, обсуждавшееся на Международной конференции в Сан-Франциско в 1945 году. Мехабадская республика просуществовала менее года и после вывода советских войск была уничтожена иранскими властями, так же как и автономное образование, провозглашённое руководством Иранского Азербайджана.

Сегодня ситуация иная принципиально. Курдские регионы Ирака и Сирии уже обладают собственными институтами власти, армиями, экономическими ресурсами и опытом квазигосударственного существования.

Если противостояние оппозиции с властями Ирана затянется и перерастёт в вооружённое столкновение между армией и Корпусом стражей исламской революции, страна может войти в фазу открытой гражданской войны. В этом случае курдские территории с высокой вероятностью окажутся первыми регионами, выходящими из-под контроля центральной власти.

Это будет означать не просто ослабление Ирана, но начало цепной реакции по всей дуге от Средиземного моря до Загроса. При таком развитии событий может последовать и отделение Белуджистана, арабского Хузестана и самое главное – Иранского Азербайджана.

Речь идёт не о предопределённости, а о потенциальной траектории в случае системного распада центральной власти.

Демография как стратегическая реальность

Одним из ключевых аргументов в пользу того, что курдская государственность перестала быть утопией, является демография. В своих исследованиях автор неоднократно подчёркивал: демография – это не фон политики, а её фундамент.

В 2024 году в курдских регионах Турции суммарный коэффициент рождаемости достигает 3,5–3,7 ребёнка на женщину. В то же время среди этнических турок он стабильно находится в диапазоне 1,2–1,5 – значительно ниже уровня простого воспроизводства населения (2,1).

Похожая картина наблюдается и в Иране, и в курдских районах Сирии и Ирака. Курдское население растёт, тогда как численность титульных наций стагнирует или сокращается.

Результат уже заметен статистически. В Турции доля курдов выросла с примерно 9% в 1970‑е годы до почти 19–20% сегодня. В Иране их доля также неуклонно увеличивается, а в Ираке курды официально получили статус отдельного автономного государственного образования.

Этот процесс происходил медленно, но во второй половине второго десятилетия стал приобретать необратимый характер. Исторический опыт показывает: когда суммарная рождаемость падает значительно ниже 2,1, возврат к прежним значениям практически не происходит.

Таким образом, демография постепенно подтачивает сами основы унитарных государств региона, делая неизбежным либо федерализацию, либо распад.

Иракский Курдистан: государство без флага в ООН

Наиболее продвинутой формой курдской государственности сегодня является Иракский Курдистан. Формально он остаётся частью Ирака, но фактически обладает всеми атрибутами суверенного государства:

• парламентом и правительством;

• собственной судебной системой;

• регулярными вооружёнными силами (Пешмерга);

• контролем над значительной частью нефтяных месторождений;

• прямыми экономическими связями с зарубежными партнёрами.

Внутренний раскол как пройденный этап

Важно подчеркнуть, что институциональная устойчивость Иракского Курдистана возникла не автоматически. В 1990-е годы курдская автономия была разорвана жестоким внутриполитическим конфликтом между двумя крупнейшими кланово-партийными группировками – Демократической партией Курдистана Масуда Барзани и Патриотическим союзом Курдистана Джаляля Талабани. Противостояние дошло до полноценной гражданской войны, с собственными линиями фронта, внешними покровителями и тысячами жертв.

Однако именно этот кризис стал точкой институционального взросления курдского политического проекта. Осознав пределы клановой логики, стороны пошли на компромисс: было достигнуто соглашение о разделении полномочий, создании единых органов управления, согласовании контроля над нефтяными доходами и формировании общих вооружённых сил пешмерга.

Итогом стало то, что сегодня Иракский Курдистан функционирует как целостное политическое образование, несмотря на сохранение внутренних партийных различий. Этот опыт показывает, что даже глубинные племенные и клановые конфликты не являются непреодолимым препятствием для формирования государственности – при наличии институтов, экономических стимулов и внешних гарантий безопасности.

В более широком контексте именно этот прецедент делает реалистичной модель будущей курдской федерации: объединение не на основе идеологической утопии, а на основе баланса интересов, разделения власти и взаимной выгоды.

После разгрома ИГИЛ в котором курды принимали активное и значительное участие, они попытались закрепить своё положение юридически, проведя референдум о независимости. Результат был однозначным, но международная поддержка оказалась недостаточной, прежде всего из‑за позиции США, опасавшихся дестабилизации региона.

Тем не менее достигнутый уровень институциональной зрелости оказался устойчивым и после неудачи референдума, закрепив особый статус региона в иракской политической системе, что формально по-прежнему описывается как федерализм.

Сирийский опыт: автономия как лаборатория федерализма

Северо‑восток Сирии стал второй опорной точкой курдской государственности. На фоне распада центральной власти курды создали собственную систему управления, вооружённые силы и экономическую инфраструктуру.

Особенность сирийского варианта заключается в полиэтничности. В органах власти и армии представлены не только курды, но и арабы, ассирийцы, езиды. Это принципиально важный момент: формируется модель государства, в котором меньшинства не подавляются, а институционально интегрируются.

Подобная конструкция повышает устойчивость будущего политического образования и делает его потенциально приемлемым для международного признания.

Турция: между страхом и прагматизмом

Для Анкары курдский вопрос остаётся экзистенциальным. Юго‑восточные провинции Турции населены преимущественно курдами, и любое усиление курдской государственности за пределами страны немедленно отражается на внутренней стабильности.

Долгие годы турецкие власти пытались решать проблему силой: запрет курдского языка, массовые репрессии, война с партизанскими частями Рабочей партией Курдистана. Однако результаты оказались ограниченными.

Парадоксально, но именно экономические интересы привели к первому устойчивому компромиссу. Экспорт нефти из Иракского Курдистана осуществляется через турецкую территорию, принося доход обеим сторонам. Это создало модель прагматического сосуществования при сохранении политических разногласий.

Внутри самой Турции курды всё активнее участвуют в выборах. Их электоральный вес уже сегодня делает невозможным формирование стабильных правительств без учёта курдского фактора. Это постепенно смещает политическую повестку от идеи независимости к требованию широкой автономии.

Внешние акторы и новая геополитика парадоксов

Курдский вопрос оказался в центре сложнейшей системы противоречивых союзов:

Израиль традиционно рассматривал курдов как естественного союзника против радикальных режимов региона. Израильская поддержка – от разведывательного сотрудничества до прямых военных действий израильской авиации против протурецких формирований в Сирии – стала важным фактором выживания курдских автономий.

США используют курдские территории как опорный пункт против ИГИЛ и иранского влияния. Американское военное присутствие сдерживает Турцию и одновременно ограничивает возможности Дамаска и Тегерана.

Россия, несмотря на формальный союз с Ираном, заинтересована в сохранении своих баз в Сирии и потому объективно препятствует чрезмерному усилению Турции, чьи неоосманские амбиции угрожают и российским интересам в Кавказско‑Черноморском и центральноазиатском пространстве.

Таким образом, курды становятся редким актором, чьё существование выгодно сразу нескольким конкурирующим державам.

Разрушение табу на изменение границ

После 1945 года международная система исходила из принципа нерушимости границ. Однако практика последних десятилетий – Югославия, Судан, Косово, Южный Кавказ – показала: это правило давно утратило универсальность.

Границы Ближнего Востока, проведённые европейскими державами по линейке, игнорировали этническую и конфессиональную реальность. Именно это стало источником хронической нестабильности.

Признание Сомалиленда, дискуссии о федерализации Ирака и Сирии, фактическая автономизация курдских территорий – всё это элементы одного процесса: постепенного пересмотра послевоенного мирового устройства.

Федеративная перспектива

Наиболее реалистичным сценарием выглядит не одномоментное провозглашение единого Курдистана, а формирование федеративного союза между курдскими регионами Ирака и Сирии с последующим присоединением иранских территорий.

Такое образование могло бы:

• сохранить внутреннее разнообразие, снижая фактор клановых противоречий;

• создать экономически жизнеспособный субъект с населением 15–20 млн человек;

• опереться на уже существующие институты власти и вооружённые силы.

Исторический аналог – Федеративная Республика Германия, возникшая как союз автономных земель, а не как унитарное государство.

Экономика против имперских иллюзий

Иран и Турция продолжают инвестировать огромные средства в военные программы и внешнеполитические авантюры, в то время как внутри стран, и прежде всего в Иране, нарастает социально‑экономический кризис: нехватка воды и электроэнергии, инфляция, безработица, деградация инфраструктуры.

История показывает, что внешний удар почти всегда становится лишь заключительным этапом распада империи. Само разрушение начинается раньше – в процессе внутреннего истощения: демографического, экономического и социального. Демография, экономика и социальная усталость работают медленнее, чем действия внешних врагов, но куда надёжнее.

Курдский фактор становится катализатором этого распада, но не его первопричиной.

Курды и идеология: уход от марксистской утопии

Долгое время значительная часть курдского движения находилась под влиянием марксистских и неомарксистских идей. Вооружённая борьба, революционная риторика и ставка на «освобождение через социализм» доминировали вплоть до конца XX века.

Однако практический опыт показал тупиковость этого пути. Распад СССР, трансформация Китая, трагические примеры Камбоджи и других стран сделали очевидным: идеологические утопии не создают устойчивых государств.

Отказ Абдуллы Оджалана от продолжения вооружённой борьбы и постепенный демонтаж радикальных структур стали поворотным моментом. Современные курдские элиты делают ставку не на революцию, а на институты, экономику и международную легитимность.

Исторический контекст: судьба империй

История Рима, Османской империи, Австро‑Венгрии, Российской империи и Советского Союза показывает: многонациональные империи разрушаются, когда демография и экономика перестают поддерживать политическую конструкцию.

Сегодня в этом смысле особенно уязвимы две последние имперские державы – Иран и Россия. Обе сохраняют имперскую структуру, обе сталкиваются с демографическим спадом титульного населения и ростом периферийных этносов.

Курдский вопрос – лишь один из проявлений этого более общего процесса.

Заключение: окно исторической возможности

Курды остаются самым многочисленным народом мира без собственного государства. Однако впервые за столетие сошлись три фактора:

1. 1. Демографическое преимущество в ключевых регионах.

   2. Наличие развитых политических и военных институтов в Ираке и Сирии.

   3. Глубокий кризис существующих региональных держав.

Алеппо в этом контексте – не исключение, а предвестник. 2026 год может стать началом долгого и противоречивого процесса формирования нового политического субъекта на карте Ближнего Востока.

Будет ли это единое государство, конфедерация или сложная федеративная система – вопрос открытый. Но само движение в сторону курдской государственности выглядит сегодня уже не гипотезой, а исторической тенденцией.