Пятый пункт: Сокровищница еврейской музыки
Что считать аутентичной еврейской музыкой? Какой уникальный архив еврейской музыки хранится в издательстве «Книжники»? И как прошел концерт «короля еврейской хасидской музыки» в Москве? Глава департамента общественных связей ФЕОР и главный редактор журнала «Лехаим» Борух Горин рассказывает о еврейской музыке.
Музыкальная память, ностальгия и подлинность
Сегодня мы поговорим о музыкальной памяти, музыкальной ностальгии и музыкальной актуальности. Я стараюсь всегда отталкиваться от повода — от того, что происходит сейчас. И на этот раз повод более чем очевиден: в Москве на этой неделе прошел огромный концерт — огромный по количеству людей и по масштабу события — концерт Авраама Фрида.
Авраам Фрид — это король еврейской хасидской музыки. Сразу оговорюсь: у евреев демократия, поэтому королей несколько. Но в своем жанре и в своем времени он, безусловно, фигура центральная.
Достаточно вспомнить, что Авраам Фрид приезжал в Москву и давал большой концерт еще в 1991 году. Я тогда довольно тесно с ним общался — был приставлен к нему в качестве переводчика. И должен сказать: за прошедшие тридцать пять лет у него только борода поседела. Энергия, жизнерадостность, сценическая сила — все при нем. Профессионализм, возможно, даже вырос, хотя объективно оценивать это трудно. Но жизненная энергия осталась прежней.
И я подумал, что это прекрасный повод поговорить вообще о еврейской музыке — точнее, о моих личных рефлексиях, связанных с ней.
Еврейская музыка играла в моей семье, в моем детстве, огромную роль.
Недавно я нашел старую пластинку фирмы His Master’s Voice. «Голос его хозяина». Это знаменитая фирма, работавшая в разных странах. Конкретно эта пластинка изготовлена в довоенной Чехословакии, в 30-е годы.
У нас дома был старый патефон, и на нем мы слушали эту запись — «Кол Нидрей» в исполнении Йоселе Розенблата.
Йоселе Розенблат — король канторского искусства. Канторское пение — одна из важнейших частей еврейской музыкальной традиции последних двух столетий. Розенблат — безусловная вершина этого жанра.
Я потом много раз слушал его — уже на других носителях, сегодня, конечно, в интернете. Многие композиции, которые он исполнял, стали практически каноническими. Но то ощущение, которое я испытывал в детстве, когда включал пластинку через характерный треск старого винила, я пронес через всю жизнь.
Это не просто музыка. Это память.
У нас дома было огромное количество пластинок. Я понимаю, как оказалась в нашей семье запись 30-х годов. Но есть, например, пластинка «Hebrew Melodies for Sabbath and High Holidays» — еврейские мелодии для субботы и «великих праздников» — уже 60-х годов. Как она попала к нам, я не знаю.
На ней — оркестровые исполнения молитв, которые в Европе нередко сопровождались органом. Это уже другой пласт еврейской музыкальной культуры.
Для нас, в моем детстве, все это и было еврейской музыкой.
Мой прадед был кантором. Видимо, этим и объясняется наличие всех этих пластинок в доме. Причем кантором высокого уровня.
Его собственные записи, к сожалению, не сохранились. Но сохранилась запись его родного брата, который был его учеником. Этот брат уехал в Америку и стал кантором в Ньюарке. Его запись производит сильнейшее впечатление.
Вообще канторское искусство в нашей семье было очень распространено. Еще один брат был кантором на Кубе. Мой прадед получил должность в Одессе — в хасидской синагоге — и после свадьбы переехал туда из Ломжинской губернии.
Можно сказать, что канторское искусство буквально вписано в мою родословную. Если бы прадед не переехал в Одессу, меня просто не было бы.
Сохранились легенды о том, что на его службы приходили итальянские теноры, гастролировавшие в Одессе. Насколько это легенда, насколько факт — уже не проверить. Он умер в 1947 году.
Но совершенно точно известно, что среди его потомков невероятное количество профессиональных музыкантов. Дочь стала оперной певицей. Сын — певцом. Три сына были администраторами оперных театров — экспертами вокала.
Опера играла огромную роль в нашей семье. Отец постоянно что-то напевал — правда, фальшиво. Оперы слушали на языке оригинала, на тех же пластинках.
Среди внуков — дирижер, музыкальный руководителю театров. Один из правнуков, Авихай Биньямин, долгое время был музыкальным директором театра «Гешер».
В общем, количество музыкантов в семье непропорционально велико. В этом смысле на мне природа отдохнула. Я музыку люблю и ценю, но слуха и голоса, к сожалению, не имею.
Зато, похоже, мои сыновья получили эти гены. Они прекрасно поют. И круг замкнулся: они поют хасидские напевы, нигуним, еврейские мелодии.
И здесь возникает вопрос: что вообще считать аутентичной еврейской музыкой?
Определять музыку национально сложно. Можно бесконечно спорить, что считать еврейским.
Есть множество песен XIX века, написанных для театральных постановок о евреях. Они считаются народными, но по сути таковыми не являются. С другой стороны, есть канторское пение и хасидские нигуним, которые, по ощущению, идут из глубин еврейской традиции.
Для меня аутентичная еврейская музыка — это канторское искусство и хасидские напевы.
Современная «хасидская эстрада» часто представляет собой европейскую или американскую поп-музыку с еврейскими словами. Это может быть талантливо исполнено, но этого недостаточно, чтобы назвать ее подлинной.
Недостаточно, чтобы песня была на иврите или идише и содержала еврейские тексты. Это само по себе не делает ее аутентичной.
На московском концерте Авраам Фрид много пел именно хасидских нигуним — и это было замечательно.
И еще один важный пласт моих музыкальных рефлексий — фонд Игоря Горбатова, который сейчас находится в издательстве «Книжники».
Игорь Горбатов был московским коллекционером, владельцем огромной частной библиотеки. В своем завещании он передал еврейскую часть своей библиотеки нам.
Там хранится уникальный музыкальный фонд — тысячи нот. Лондонские издания, московские издания начала XX века, сборники народных песен 1930-х годов из Лейпцига.
Держишь в руках ноты 1911 года — стихи Бялика, музыка Брейна, изданные в Москве. Потом держишь немецкое издание 1932 года — и понимаешь, что все это накануне катастрофы.
Есть программы Палестинского оркестра 1937–38 годов, с менорой на лого, пол управлением Артура Тосканини. Это еще до создания государства Израиль.
Все это — не просто музыка. Это культурная память.
И, наконец, я вспомнил еще один эпизод.
У нас дома обязательно проводился пасхальный седер. На него приезжали сыновья моего прадеда — оперные певцы, администраторы театров, люди музыки.
Седер был традиционный, но обязательно были музыкальные номера. Один из братьев каждый год изображал, как разные певцы исполняют разные оперные арии. Он пародировал знаменитых канторов, итальянских теноров — это было невероятно смешно и музыкально точно.
Это были мини-концерты у нас дома.
И это не просто часть еврейской культуры вообще. Это часть моей личной еврейской самоидентификации.
На концерте Фрида я подумал: музыка, пожалуй, одна из самых сильных частей моей еврейской самоидентификации. И одновременно — одна из важнейших сторон еврейской культуры на протяжении тысячелетий.
До следующей недели.
До следующего «Пятого пункта».
Шаббат Шалом.
Комментариев нет:
Отправить комментарий