пятница, 30 августа 2019 г.

ПУГАЧЕВСКИЕ САБЛИ

Юрий Магаршак
ПУГАЧЕВСКИЕ САБЛИ
Былина

Когда стемнело, заскочил Феликс, театральный художник лет на пять старше меня. Ученик между прочим, Акимова, о котором рассказывал с упоением. На этот раз обычно спокойный и выдержанный, приятель был состоянии несколько ошалелом. Это я диагностировал по тому, что, войдя, сел, не здороваясь, на пол, и только минуты через четыре произнёс ЗДРАСЬТЕ. А еще через пару минут спросил: водка есть? Что тоже было для него необычно. Феликс был непьющий художник. Один в своем роде в своей профессии из всех, которые мне знакомы.
Верочка сделала бутербродик, на тарелку положила огурчик,  налила рюмочку, после чего всю традиционную троицу: бутербродик, огурчик и рюмочку на фанерке, изображавшей подносик, поставила на пол перед лежащим гостем. Феликс приподнял голову, опершись на левую руку как древний грек на пиру, выпил родимую залпом и, кажется, не глотая, а заливая, закусил бутербродиком с отдельной колбаской (от которой отворачиваются кошки, но не советские люди) и начал рассказывать, что с ним сегодня произошло.
А было с ним вот что. Ни свет ни заря – часов в восемь утра, что для артистической братии не утро, а продолжение ночи – к нему на квартиру дворник в сопровождении мужчины в штатском но с особистским лицом приносят повестку: явиться в Большой Дом к четырем часам и ноль ноль минутам сегодня же. К майору, фамилию которого Фелик разгласить побоялся. Но точно помнит, что она там была.
- Расписался я – говорит – и время как в прорубь нырнуло. Ровно без одной минуты четыре открыл зловещую дверь, ведущую в резиденцию ленинградского КГБ на Литейном. Откуда, сверив по паспорту личность, меня (то есть Феликса) повели по коридорам без окон, в конце и начале каждого из которых сидел кагебешник. Вели, вели, поворачивая, на лифтах то поднимаясь, то опускаясь, после чего привели в кабинет, в который раскрыли дверь. В кабинетике за столом, напоминающим письменный, с лампой, устремленной на подследственного меня (как на тысячи приведенных сюда начиная с 1933 года) но не включенной, а выключенной, сидел мужчина без опознавательных знаков. В смысле без формы, без фуражки и без погон. Здоровается. И произносит сакраментальное:
- Я из контрразведки.
- Из контрразведки? – переспросила Верочка – Вы что, иностранный шпион? Или тебя для работы в загранке вербовать начали?
- Какая ты наивная девушка – произнес я, погладив Верочку по головке – они в кегебе все себя контрразведчиками называют. Не кураторами же стукачей. И не борцами с интеллигенцией. Продолжай, Феликс.
- Спасибо за разрешение говорить. Смотрит этот контра разведчик в мои глаза еврейской национальности рентгеновским взором, задает несколько непонятно к чему ведущих вопросов, после чего внезапно сменив улыбку на хмурость, вопрошает, полистав папку с, наверное, моим делом:
- Вы работали художником в театре на Рубинштейна?
- Работал.
- А сейчас?
- А сейчас не работаю.
- Стало быть тунеядствуете?
- Ни в коем случае. Работаю по договорам. Художественно оформляю спектакли по всей нашей Советской Родине. От Чукотки до Самарканда. Последним оформил пьесу о Ленине “Шестое Июля” советского драматурга Шатрова. До этого – Оптимистическую Трагедию в Норильске. И пьесу Афиногенова в Нальчике.
_ Кого кого? Афинно генова?
- К Афинам Афиногенов, товарищ майор, отношения не имеет. Патриотичный соцреалистический драматург. Спектакли, которые оформлял, были приняты Горкомами, Обкомами и Крайкомами партии коммунистов по месту их постановки. Могу и договорчики принести, если в этом причина нашего разговора.
- Об Афинном генове поговорим в другой раз. А сейчас отвечайте: Вы были главным художником на постановке спектакля о Пугачёве?
- Да, был.
- Вы сабли для спектакля заказывали?
- Заказывал кажется.
- Так заказывали или же не заказывали?
- Точно, заказывал.
- Где заказывали?
- В музее Суворова, где же ещё.
- Почему где же ещё?
- Потому что Великий Русский Полководец Суворов по приказанию государыни Екатерины Великой подавил восстание Пугачева.
- Не хотите ли Вы сказать, что великий русский полководец, любимец солдат и гражданского населения нашей страны Суворов подавляя восстание Пугачева, был на стороне реакции и царизма?
- Я ничего такого не говорю. И вообще не говорю. Я делаю декорации. И антураж. По возможности подлинный.
- И что же в Вашем антураже о восстании Пугачёва подлинного?
- Сабли. Которыми русские солдаты под предводительством Суворова подавляли восстание Пугачева.
- И чья же взяла?
- Суворова разумеется.
- Антисоветчина получается. В смысле антисоветская пьеса. Суворов, вроде как, получается, реакционер.
- Никак нет, товарищ майор. В смысле не могу знать.
И где они сейчас, заказанные вами сабли?
- Понятия не имею. Я ведь в этом драматическом театре уже года четыре как не работаю. И пропуск у меня отобрали. Так что к театру, заказавшему сабли, отношения не имею.
- Но на запросе о получении сабель стоит Ваша подпись. Смотрите. – и показывает бумагу, которую в самом деле одним пальцем на пишмашинке секретарши директора когда-то отбарабанил. В то время, как она на меня индифферентно поглядывала.
– Подтверждаете, что подпись Ваша? – сурово произносит майор, включая лампу, направленную не на бумагу, а мне в гляделки.  
- Подтверждаю.
- А на этом акте приемки сабель тоже стоит Ваша подпись?
- Да вроде моя.
- И где же они сейчас, эти сабли, которыми любимец народа Суворов подавлял русское народное восстание под предводительством Пугачева?
- Откуда я знаю. Там после меня совсем другие люди работали. К тому в этом театре на Рубинштейна еще и пожар был. И все декорации, и реквизит, какие были, сгорели.
- То есть Вы хотите сказать, что взятое Вами из музея Генералиссимуса Суворова под Вашу расписку народное достояние нашей Советской Родины бесследно исчезло? А может и того хуже: расхищено? И находится в чьем-нибудь частном пользовании?! Да знаете, что за такие действия налагает закон?
Тут мне (говорит Феликс) почему-то стало нехорошо.
- Товарищ майор – говорю – я в театре на Рубинштейна по договору работал. Договор кончился, после чего у меня никакого доступа не было не только к саблям, но и вообще к реквизиту.
Смотрю я на грозное лицо майора, и вижу, что по нему из конца в конец, с далекого права в еще более далекое лево, строевым шагом опять задвигалась мысль. И по меняющемуся выражению на оперативном лице начинаю понимать, что сажать меня этому кагебешнику нисколько не хочется.
-  Так говорите, в театре между вашим уходом и сегодняшним временем пожар был?
- Был пожар.
- А акт о пожаре у Вас имеется?
- У меня разумеется такого документика нету и мне его никто не предъявит. Но Вы наверняка можете получить его в дирекции театра или в управлении пожарной охраны за пару часов. Если запросите.
- Это хорошо что пожар был – произнес контрразведывательный майор почему-то. И глубокомысленно замолчал.
Слушай, художник – спросил он, меняя тон и переключаясь на ты – скажи честно: сабли эти из музея генералиссимуса были стоящие?
- В историческом смысле, наверно, если хранились.
- А как материальные ценности? Из дамасской стали? А может, они были на эфесе с бриллиантами? Или другими драгоценными каменюками!
- Дерьмо были сабли – расслабленно говорю, чувствуя, что туча развеивается. – Ржавые и тупые. От самого слабого удара дружка о дружку сгибались. На сцену выносить их было стыдно, А то некрасиво получалось и даже не очень патриотично: суворовские герои побеждают народное ополчение, а сабли российской армии гнутся от прикосновения к телу восставших крестьян. Которые в лаптях, без щитов и кольчуг.
- И как же вы вышли из положения?
- Сделали бутафорские сабли. Из дерева. Которые от прикосновения к ним не сгибались и не ломались. Но с виду, как подлинные. В смысле Суворовские, которые в музее хранились и выданы под расписку.
- Ладно, художник – резюмирует контрразведчик – пиши объяснительную.
- А что писать то?
- Про сабли. Про спектакль о Пугачеве. И про пожар обязательно. А про то что ржавые были сабли, которыми товарищ Суворов подавил восстание Пугачева, направленное против существующей власти, писать не надо. Это будет поклёп на музеи. Который не входит в наши задачи.
Накарякал я что-то контре в смысле разведчику своим каллиграфическим почерком. Он взял бумагу. И чуть ли не по складам прочитал вслух.
- Нормально. Подписывай – приказал.
Я подписался.
Контрразведчик положил бумагу в папку с тесемками. Закрыл папку. Завязал тесемочки бантиком. И произнес:
Дело закрыто.
- Так я могу идти? – робко вопросил я, вставая.
- Можешь. Но только не сразу. Ты вроде художник?
- Художник.
- Деда Мороза с Снегурочкой можешь изобразить?
- Думаю что могу.
- Тогда вот что. Вот у меня для тебя краски и ватман припасены. А я между прочим редактор нашей новогодней газеты. Всего Нашего Ведомства. Такая мне доверена честь. Так что сейчас мы с тобой пойдем куда я тебя поведу, и ты стенгазету оформишь. После чего можешь оказаться свободным.
- Так не ради этого ли оформления стенгазеты Госбезопасности эта кагебешная сука меня вызывала – подумал я про себя. – Чтобы оформил я её им на дармовщину.
Но вслух, разумеется, ничего не сказал. И лица не переменил – в смысле в лице не переменился. Хотя и с большим трудом.
Выходим. Идем по длиииииинному коридору. Заходим в какую-то полузалу без окон. В которой на полу находится стенгазета с какими то текстами и заголовками. Из которых мне бросился в глаза самый крупный, хотя и был перевернут: ПЛАН ПРОШЛОГО ГОДА ВЫПОЛНЕН НА 104ыре ПРОЦЕНТА.
А план по каким показателям – мелко и издалека неразборчиво. Жаль, что увидеть не удалось.
- Почему жаль? – спросила наивная Верочка.
- Потому что каждая графа этого перевыполнения наверняка совсуперсекретна. Но мы отвлеклись.
- Ты тут у двери постой – приказывает майор, перехватив направление моего взгляда. – Что в газете написано, тебе читать не положено. Допуска к совсекретной работе у тебя нет. Поэтому тексты статей я от тебя закрою вот этой портьерой. А ты отвернись. А еще лучше зажмурься.
Повинуясь приказу, зажмурился я, отвернулся, и для верности руками глаза закрыл. Чтобы сомнений у тех, кто прослушивает и просматривает, в моей лояльности и патриотичности не было.
- Теперь иди сюда – слышу позывные майора. – Вот тут тебе доверяется нарисовать деда Мороза. Тут ёлку. Снежинки повсюду. А тут снегурочку.
Беру краски. Рисую минут восемь чего-то предновогоднего. Что за годы подработки художником мог бы с закрытыми глазами изобразить. А доведя творчество до завершающей стадии, останавливаю художественно-патриотическую работу и спрашиваю.
- Товарищ Майор, разрешите задать вопрос. Деда Мороза рисовать в мундире или же без мундира?
- Какого еще мундира?
- Вашего рода войск.
- Хороший вопрос. Дед Мороз в форме нашего рода войск – такого на наших Новых Годах еще не было.
Я примерился.
- А как же с тулупом? Может, вместо тулупа шинель изобразить? И во что обуть Деда Мороза? В валенки? Лапти? Или же в сапоги?
Рисуй с сапогами и при тулупе.
-  А как же с погонами? В каком звании изобразить деда Мороза? В смысле, какое ему присвоить?
- Какое у деда мороза звание? Погоди-ка, мне надо сходить посоветоваться. О звании деда Мороза, а кстати, и его роде войск. Ты только под холст не заглядывай и что там написано, не читай. А то неприятностей лет на пять не наберешься.
Уходит и возвращается. А я тем временем успел изобразить половину снегурочки. И штук двадцать снежинок.
- Генерал приказал: пусть дед Мороз будет с погонами Генерала-майора. С одной генеральской звездой. Так же, как у меня, но побольше. Только не перестарайся в размере, чтобы за маршальскую звезду на погоне не приняли. Если главе нашего ведомства Деду Морозу как старшему по званию на новогодней елке нашего ведомства честь отдавать придется и перед ним встать, думаю, он этого не одобрит.
- Слушаюсь товарищ майор.
Рисую минут пятнадцать под бдительным оком офицера госбезопасности.
- Ну как получилось? – спрашиваю по завершению изображения Деда Мороза с погонами и мешком для подарков.
- Первый класс. Если вся стенгазета такая будет, можешь не сомневаться: в твою трудовую книжку будет от нашего ведомства занесена благодарность.
- Рад стараться – бойко проговорил я, как в бронзе выливая слова. И спохватившись, что это старорежимное обращение, поправился: Служу Советскому Союзу.
После чего приступил к вырисовыванию ножек Снегурочки.
- Товарищ майор, позвольте обратиться к Вам еще раз – тарабаню.
- Разрешаю обратиться ко мне.
- А Снегурочку тоже при форме и звании изобразить? Или в гражданской одежде?
- Гражданская Снегурочка при генерале Морозе? Это что же, Снегурочка вроде платного осведомителя, что ли?
- В мыслях такого не было.
- И зря. Неплохая идея. Начальство у нас юмор отлично распознает. Высоцкого слушает, и даже с концертами приглашает.
- Так как же мне быть? Как прикажете, так и изобразим.
- Беру ответственность на себя. Рисуй в форме Снегурочку.  
Но какое звание присвоим снегурочке? Какого рода Войск? Тоже госбезопасности? А может, стройбата? Или же санитарки?
- Рисуй снегурочку нашего ведомства. Ответственность беру на себя.
- Есть рисовать снегурочку Вашего Ведомства. А какой длины будет у нее платье? Может быть, мини юбка?
Майор сначала побледнел, потом позеленел. По его широкому лицу мысль побежала в обратном направлении: слева направо. Как будто в его голове качнулся маятник.
- Это что же такое будет, намек на сексуальных разведчиц? Мысль игривая, но слишком секретная. Об этом надо посоветоваться с генералом.
И снова вышел строевым шагом за дверь.
Снегурочку приказано сделать штатской. – сказал майор контрразведки, вернувшись. – Она как бы на оперативном задании.
- Есть на оперативном задании! – вставши по стойке смирно, отрапортовал я.
Еще через полчаса работа была закончена и одобрена госбезопасником. Который поправил китель, выпятил грудь, и ушел приводить комиссию по приемке газеты. Вошло человек шесть. Все стрижены одинаково, и с одинаковыми выражении на физиях. Которое у них на всех тоже как бы одно. И только по обращению друг к другу можно было понять, кто старший по званию, кто младший.
- Газета сделана на отлично – сказал самый старший и старый. – Разрешаю повешение.
- Товарищ генерал, разрешите обратиться – раздался голос одного из одинаковых, словно по трафарету сделанных лиц.
- Разрешаю.
Товарищ генерал, а почему звездочки на стенгазете Органов Государственной Безопасности шестиконечные? Это что же, сионистская пропаганда?
- Всем как то сразу поплохело. Настолько, что лица гебешником побагровели а на некоторых выступил пот.
- Так ведь это не звездочки, товарищи офицеры – говорю, приходя майору на выручку – Это снежинки. А снежинки они всегда и всюду шестиконечные. Не только в России и не только в логове сионизма Израиле, а повсюду. От Чукотки до Охотки.
- Вы в этом уверены? Вы что, и в капиталистических странах бывали?
- Не был, товарищ генерал, но из наблюдений снежинок в городе трех Революций Ленинграде на варежках с детства знаю доподлинно. Да и физики, думаю, подтвердят. Если запрос пошлете.
- А Вы что на это скажете? – спросил генерал у стоявших по оба его плеча одинаковых лиц.
Лица без выражений посовещались и отрапортовали.
- Снежинки может быть и имеют сионистскую направленность, но в нашей организации их следует пятиконечными сделать.
- Правильная директива – веско произнес генерал. – Опятиконечте снежинки. Сколько Вам времени, товарищ художник, требуется на то, чтобы превратить снежинки с сионистской направленностью в Советские Пятиконечные Звезды? Полчаса хватит?
- Хватит товарищ генерал. За глаза хватит.
… Еще через час газета вместе с художественным ее оформлением была принята к – как они на их профессиональном языке выразилис – к повешению. Контрразведывательный майор дал мне пропуск, который держал в кармане уже заполненным, и сопроводил до самого выхода из здания КГБ в Ленинград. Из ночи в вечер. Из непроглядной мглы в проглядные сумерки. А перед выходными дверями, ведущими из Ведомства на Литейный Проспект, пожал мне руку, пообещав, что сразу после Нового Года в мою трудовую книжку от лица Комитета Государственной Безопасности Союза Советских Социалистических Республик будет занесена благодарность.
Которую я ожидаю с ужасом – завершил свой рассказ Феликс. – Мне только благодарности от КГБ в трудовой книжке не хватало для полного счастья. С такой благодарностью меня ни в один театр на работу точно не примут. До тех пор, пока твердо стоит Советская Власть. А значит, до пенсии. А может быть, и до смерти. Моей разумеется, а не ЕЁ. Потому что Советская Власть бессмертна!
Налил себе, непьющему, еще одну рюмочку водки. И залпом опорожнил. Кажется, не глотая.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..