суббота, 9 февраля 2019 г.

К ВОЛЬНОЙ ВОЛЕ ЗАПОВЕДНЫЕ ПУТИ


Наталия Рапопорт
  К вольной воле заповедные пути...

Из Американского Альбома
 
Отвечаю я цыганкам: мне-то по сердцу
К вольной воле заповедные пути...
                                                  Ю. Даниэль
 
Предисловие
 
Эмиграция – очень тяжёлое испытание. Если кто-то скажет вам, что это не так – плюньте в его лживые глаза. Люди по-разному приходят к эмиграции и по- разному её проходят, сколько людей – столько судеб. Я ещё не готова рассказать о своём личном опыте, но обойти молчанием эту болезненную тему не хочу и потому расскажу вам об Ирине, Арике, нашем общем друге пианисте Саше Избицере и об их американской одиссее. 
 
Ирка
 
У меня была замечательная компания  в школьные годы. Центрами кристаллизации были моя «молочная сестра» Марина Губер и её брат Шурик, на год старше нас. Шуркины одноклассники влюблялись в Маришкиных одноклассниц, поддерживая тем самым в мире порядок и гармонию. И хотя в компании были стабильные пары, это не мешало всем без исключения быть влюбленными в Ирку Азерникову.
Ирка появилась в нашей компании в пятом классе – до этого она училась в хореографическом училище при Большом Театре. Танцевать она начала раньше, чем научилась ходить и говорить. Когда Ирке исполнилось пять лет, её мама – киножурналистка, знакомая в мире искусств со всем светом, спросила у Эсфирь Мессерер, что делать с ребёнком. Эсфирь посоветовала отдать девочку в хореографическое училище. На экзамен в училище пришла сама Плисецкая, которой было тогда лет двадцать.
- Подними ногу, - приказала Плисецкая.
Без всякого напряжения Ирка задрала ногу выше головы.
- У девочки лебединый шаг, - сказала Плисецкая, и Ирку приняли.
 Однако ни Улановой, ни Плисецкой из этого ребёнка не вышло. Ирка принялась стремительно расти, что в те годы было балерине противопоказано. Плюс к этому однажды, несясь по лестнице, она чуть не сшибла с ног дирижёра Большого Театра Фаера. Ирка его не узнала, ей вообще было не до того, чтобы здороваться и извиняться, поскольку она опаздывала на урок. Она схлопотала тройку в четверти по поведению и мать забрала её из училища. Так Ирка оказалась в шестьсот тридцать пятой школе в одном классе с Маришкой Губер.
Вскоре у нее прорезался замечательный, хрустальный голос. Уроки хореографии тоже не прошли даром: Ирка могла в разговоре непринуждённо положить большим батманом ногу на плечо восхищённого собеседника. В наши школьные годы её красота, лёгкий весёлый нрав и чарующий голос вскружили немало буйных голов.
Но никому из них она не могла ответить взаимностью, потому что в тринадцать лет влюбилась в Владислава Геннадьевича Соколова, руководителя и дирижёра знаменитого хора и профессора московской консерватории:
- Он положит руку тебе на голову, а ты сидишь и умираешь...
Любовь к учителю всегда идёт об руку с любовью к предмету. Эта любовь привела её на дирижерско-хоровое отделение музыкального училища при Консерватории, а потом и в Гнесинский Институт.
Там она встретилась с Ариком и через две недели вышла за него замуж.
- Как вы познакомились?
- Он шёл в Гнесинке по коридору и увидел мои ноги и грудь.
На третий вечер Арик сделал Ирке предложение.
- Четвёртый раз мы увиделись уже в ЗАГСе – там я впервые увидела Арика при дневном свете, - рассказывала Ирка. – Мой отчим помог нам избежать принятого тогда в загсах трёхмесячного карантина. Он мечтал, чтобы я съехала с квартиры, потому что жили мы очень тесно, а за три месяца ожидания я бы, конечно, передумала выходить замуж, как уже не раз бывало.
Те, кто знает Арика, не удивятся, что в ЗАГС он, конечно, опоздал минут на сорок. Когда все уже надумали расходиться  («я пошутила», - сказала Ирка собравшимся друзьям), Арик вдруг появился - глаза безумные, одна штанина короче другой, в руках какой-то веник –цветы искал...
Так Ирка вышла замуж. На сегодняшний день это длится уже сорок лет.
В Москве Ирка пела, преподавала хоровое дирижирование, руководила хором и растила детей, сына и дочку. В общем, была при любимом деле. В Нью-Йорке применения Иркиным талантам не нашлось, и она работает в библиотеке большого банка, что, положа руку на сердце, надо считать исключительной удачей.
 
 Арик
 
Из нас из всех один Гальперин
Своей жене извечно верен.
Но ходит слух, что до Ирины
Любил он Рин и Галь перины...
                                                  Ю. Китаевич
 
Его имя – Аркадий Гальперин – знали все ведущие музыканты страны. Замечательный звукорежиссёр, он записывал Рихтера и Ростроповича, Когана и Спивакова, Третьякова и Баршая, Наташу Гутман, Максима Шостаковича и ведущие оркестры страны. Редкое сочетание абсолютного музыкального слуха с абсолютным вкусом сделали его желанным и востребованным в советских музыкальных кругах.
Звукорежиссёром Арик стал поневоле. Он готовил себя к исполнительской виолончельной карьере, но переломил палец, неудачно захлопнув дверь машины. Вместе с дверцей автомобиля захлопнулась дверь в Консерваторию. Арик окончил Гнесинский Институт и стал преподавать. Душа его, однако, рвалась к исполнительской деятельности. Солировать он, конечно, не мог, но мог - и мечтал - играть в оркестре. Он и играл, когда подворачивался случай.
Однажды Арикова тёща сообщила, что на телевидении идёт набор на курсы звукорежиссёров. Для человека с поломанным пальцем это был интересный вариант. Началась новая жизнь. Звукозапись стала настоящей страстью, и когда через полтора года в кондрашинском оркестре освободилось место и Арику предложили подать на конкурс, он не пошёл.
Так страна потеряла виолончелиста, но приобрела выдающегося звукорежиссёра.
Несмотря на весьма сомнительную анкету, Арика приняли на работу в Государственный Дом Радиовещания и Звукозаписи, сокращённо - ГДРЗ.
 
...В конце 1977 или начале 1978 года в Большом Зале Консерватории состоялся необычный концерт. Опальный Ростропович и уже уволенный из Большого Симфонического Оркестра Геннадий Рождественский исполняли виолончельный концерт опального композитора, поляка Лютославского.
- В этом концерте виолончель – личность, оркестр – общество, и оркестр всё время откровенно догоняет и старается подавить виолончель, - объяснил мне Арик.
На плёнку с записью концерта налепили красную ленту, что означало «в эфир не давать»; такие же красные ленты были на записях баршаевского оркестра и многих, многих  других.
Тогда Арик подарил плитку шоколада девушке, в чьём ведении были плёнки, попросил у неё запись концерта Лютославского - якобы послушать, переписал и отредактировал плёнку, вынес её из ГДРЗ на животе и отдал Ростроповичу.
- Слава был очень доволен, очень благодарил, - радовался Арик.
Был расцвет застоя. Деятелям искусства становилось всё труднее дышать, и они один за другим покидали страну – кто добровольно, кто принудительно...
... Имея двух одарённых музыкантов-родителей, дети Ирки и Арика  тоже обнаружили незаурядные музыкальные способности. Арик думал с горечью, что в Советском Союзе у них нет будущего. Красивого выпендрёжника Серёжку поколачивали в школе, объясняя, что евреям следует убираться в Израиль, и когда однажды Серёжке основательно расквасили нос, импульсивный Арик подал документы на отъезд.
Государственный Дом Радиовещания и Звукозаписи был учреждением политизированным и режимным. На следующий день после подачи документов Арика уволили с работы и больше в здание не впускали. Бухгалтер вышел под дождь на улицу, чтобы отдать ему последнюю зарплату.
...В 1978 году без языка, зато с семьёй и ста шестьюдесятью долларами в кармане, Арик приехал в Штаты.
 
В Штатах
 
- Я понимал, что без языка будет трудно, оказалось – невозможно, - рассказывал Арик.  - Меня не брали ни в одну студию, даже звукоинженером, потому что музыкантам, дирижёру и техникам надо было подавать мгновенные команды, а я не мог.
Начало было страшным. В английском Арик был на нуле, и его выгнали из школы с самого низшего уровня, потому что одноклассники, по многу лет  пребывавшие на этом уровне и потому слегка поднаторевшие, жаловались, что он их задерживает.  К слову сказать, через пару лет Арик их всех обогнал, но тогда, на старте, был переведен на учение в синагогу, откуда ничего полезного в смысле языка не вынес.
Жили они в отеле Сент Джордж в Бруклине – в те годы это был притон для бездомных, проституток и наркоманов. Арик работал на разгрузке в супермаркете, потом складывал бельё в прачечной, потом устроился на фабрику часов развозить по цеху запчасти.
 По радиосети в цеху часто транслировали музыкальные программы, и однажды Арик узнал свою запись конкурса Чайковского. Он замер с тележкой у стены; слёзы капали на детали часов, грозя им коррозией; музыка лилась и лилась, а он продолжал стоять у стены, не слыша окликов обеспокоенного менеджера... Зато талантливого Серёжку приняли в Джульярд и дали ему полную стипендию. «Вот о чём надо всё время думать, этим всё оправдано», - убеждали Арика Ирка и немногочисленные знакомые, убеждал он сам себя - но боже, как это было трудно!
...Однако, мир не без добрых людей: в конце концов по великому блату, минуя профсоюзные рогатки, Арика устроили ночным сторожем и лифтёром в фешенебельный небоскрёб на Парк Авеню. На том этапе это была вершина его карьеры. Ночная работа была Арику на руку: днём он ходил в школу учить английский, ночью читал американские газеты, которые по долгу службы подсовывал под двери обитателей небоскрёба. Он проработал лифтёром два с половиной года, пока не совершился перелом в его судьбе.
Публика в небоскрёбе жила отборная. Первые этажи занимали врачебные офисы; выше жили адвокаты, врачи, бизнесмены. В обязанности Арика входило поднимать их на лифте на нужный этаж. По дороге они расспрашивали, откуда Арик родом и чем занимался в России. Арик беседовал с ними, и к нему постепенно пришёл разговорный язык – богатый, с великолепным произношением, что неудивительно при таком абсолютном слухе. Но в глазах его застыло вечное выражение ущербности, и обитатели небоскрёба явно испытывали неловкость оттого, что человек их круга в силу превратности судьбы вынужден был открывать им дверь лифта.
На Рождество, как это принято в Америке, Арику преподнесли конвертики с деньгами и подарками. Отягощённый советской ментальностью, он оскорбился и подарков не принял, чем удивил и обидел доброжелательных американцев. Но был в небоскрёбе один человек, который подарка ему не принёс. Её звали Джуди Бруннер Хаззард. Известный психиатр, автор нескольких книг, Джуди работала в большом Нью-Йоркском госпитале. У неё всегда был очень виноватый вид, когда Арик поднимал её в лифте. Смена Арика была с 11 вечера до 7 утра, и однажды ночью, когда небоскрёб уснул и в работе Арика наступило затишье, Джуди пригласила Арика зайти к ней и попросила рассказать о себе. Она слушала его с глазами, полными слёз.
- Лучшим днём моей жизни будет день, когда Вы бросите эту работу, - сказала Джуди. – Я хорошо понимаю Вас, потому что сама прошла через ад. Я – одна из многих тысяч венгерских евреев, спасённых Валленбергом.
Джуди закатала рукав и показала Арику татуировку концлагеря. В сорок четвёртом году ей было двенадцать лет. В концлагере, между двумя рядами колючей проволоки, росли какие-то жёлтые цветы; Джуди выбрала один из них и загадала, что если цветок не облетит, она не погибнет. Цветок жил, а в это время  остававшиеся на свободе евреи  собирали деньги, чтобы выкупить хотя бы часть евреев из концлагерей. Джуди повезло, её выкупили. После освобождения она жила в немецкой семье, потом училась в Голландии, в конце концов перебралась в Америку.
Арик и Джуди подружились. Она пыталась найти ему какие-то ходы в мир влиятельных людей в индустрии звукозаписи. Однажды Арик попал на приём к знаменитому продюсеру Максу Уилкоксу. Уилкокс порекомендовал его Томасу Шеппарду, сотруднику  крупнейшей в Америке компании АрСиЭй. 
- Взгляните вон на ту полку у меня за спиной, мистер Хальперн, - сказал ему Шеппард. – Там стоят Ваши записи, я их собирал. Но в Америке на студии Вы работать не сможете. Сейчас в индустрии звукозаписи происходит революция – долгоиграющие пластинки сменяются магнитными записями. Кроме того, запись классической музыки никогда не была доходным делом. Студии записывают классику, чтобы поддержать марку, а доход получают от рок-н-ролла и буги-вуги. Вам надо стать свободным художником. Купите себе оборудование и записывайте репетиции и концерты в небольших концертных залах и церквах. Американские музыканты часто перед главным концертом в Карнеги Холле пробуют свои силы в небольшом зале. Им важно прослушать, как это звучало, так что клиенты для Вас найдутся.
- Одолжите у меня деньги на оборудование, - предложила Джуди, когда Арик сообщил ей о результатах встречи, - отдадите, когда встанете на ноги.
Арик взял у Джуди деньги, купил звукозаписывающее оборудование, начал записывать репетиции и концерты в концертных залах второго эшелона и сразу стал очень популярным. Появилось много работы - настоящей, страстно любимой работы, появились новые друзья из музыкальной среды. Появились деньги, вернулась жизнь. Отдал долг Джуди. 
Это был замечательный, захватывающий дух, но недолгий взлёт.
Однажды, придя на запись, Арик обнаружил на двери зала объявление: вход с оборудованием разрешён только членам профсоюза звукоинженеров. Арик не был членом профсоюза звукоинженеров, и его не впустили. О том, чтобы стать членом профсоюза, не могло быть и речи: для этого надо было сдавать кучу экзаменов на английском языке, включая математику.  Это был нокаут.
Всё грозило опять рухнуть. К счастью, музыкальная жизнь Нью-Йорка не ограничивается концертными залами. Есть масса церквей и колледжей, в которых происходят бесчисленные камерные концерты прекрасных музыкантов. Арик продолжал их записывать, но это становилось всё труднее физически, и он с тревогой думал о будущем.
...Однажды, стоя в тяжёлой задумчивости у окна и глядя на Нью-Йоркский пейзаж, Арик взял карандаш и начал рисовать. Когда-то в юности он очень это любил и рисовал прекрасно, но никогда не думал сделать это своей профессией. Идея пришла внезапно. Арик нашёл свою нишу в дизайне зданий, которая неплохо его кормит;  можно смело сказать, что он приложил свою руку к лицу сегодняшнего Нью-Йорка. Новая профессия пришлась по вкусу, он опять восстал из пепла.
И всё-таки настоящая его страсть – музыка и звукозапись. К счастью, этому суждено было снова войти в его жизнь. Однажды на новогодней вечеринке у друзей он встретил Сашу Избицера.
 О Саше мой следующий рассказ. Но сначала несколько слов о « Русском Самоваре».
 
«Русский Самовар»
 
По вечерам над ресторанами
           Горячий воздух дик и глух...
А. Блок
 
- Поехали в «Самовар», -  предложили однажды Ирка с Ариком, когда я у них гостила. – Там сегодня играет Саша Избицер. Не пожалеешь.
- Что за «Самовар»?
- Поехали, увидишь.
Мы поехали. Ресторан «Русский Самовар» действительно оказался местом непростым. Расположен он в самом сердце театрального Нью-Йорка, около Бродвея. После спектаклей сюда не зарастает народная тропа.
В небольшой зал ресторана ведёт длинный узкий коридор, по стенам которого развешаны портреты почётных посетителей с их автографами: Булат Окуджава, Белла Ахмадуллина, Эрнст Неизвестный... Здесь бывают Ростропович и Вишневская, Евтушенко и Башмет, Барбара Страйзанд, Ванесса Редгрейв и Лайза Минелли… Гостей приветствует невысокий коренастый господин в жгуче чёрной бороде - флибустьер, поразительно смахивающий на булгаковского Арчибальда Арчибальдовича, каким я его себе представляю. Это Роман Каплан, совладелец «Самовара». Второй совладелец – Михаил Барышников - сюда тоже захаживает. «Самовар» был любимым местом и Иосифа Бродского, третьего совладельца ресторана.
 
...Там, где коридор переходит в зал, стоит белый рояль. В тот первый вечер мы приехали в «Самовар» рано, за роялем ещё никого не было. Занятая автографами на стенах, я не заметила, как появился пианист, и опомнилась при звуках Лунной сонаты. Почему-то меня совсем не поразило, что в ресторане играют Лунную сонату – она очень органично звучала в этих стенах - а поразило меня высочайшее мастерство исполнения, достойное концертного зала. За роялем сидел невысокий худой человек; молодое лицо контрастировало с почти полностью лысым черепом; мягкий овал, но резко очерченные складки,  грустные еврейские глаза - Саша Избицер. После «Лунной» он запел Вертинского;  потом романсы и старые советские песни. Он пел, глядя на нас - пел для нас, и Ирка иногда ему подпевала, срывая аплодисменты зала. В перерыве Саша подсел к нам за столик, и мы  познакомились.
Надо сказать, что я не единственная, кто был сражён Сашиной игрой и пением. Я оказалась в весьма достойной компании. Ростропович как-то праздновал в «Самоваре» свой день рождения и услышал Сашину игру. Он пригласил Сашу в Париж играть на крестинах Славы-внука.
Саша рассказывал, что дочери Ростроповича поставили перед ним «задачу» – «спровоцировать» их маму на пение. Г.П.Вишневская, обычно замкнутая в обществе, как правило, бывала непреклонна, отвергая все просьбы о пении – от кого бы они не исходили. Задача, таким образом, оказалась не из лёгких, но Саша с ней справился и Галина Павловна под его аккомпанемент исполнила целую программу из старинных русских романсов и цыганских песен. 
 
«Блистательный петербуржец, один из лучших наследников русской музыкальной школы», - написал о нём Евтушенко.
...Когда мы ехали домой, я всю дорогу приставала к Ирке и Арику с расспросами о Саше. Кое-что я узнала от них, многое он потом рассказал мне сам. 
 
Саша
 
Ночи на свист соловьиный проматывать.
Б. Пастернак
 
           ...Человек из первой десятки пианистов мира, только ещё без номера...
Е. Евтушенко
 
Когда-то Саше-школьнику подарили на день рождения пластинки с записью «Руслана и Людмилы». Он дослушал их «до дыр», они и сейчас с ним в Америке:
-  Они издают такой звук, будто на них жарится яичница.
Потрясённый  «Русланом и Людмилой», Саша тогда же сочинил в уме сценическое действие оперы во всех подробностях. Тогда он ещё не ведал о существовании профессии оперного режиссера и в Ленинградскую Консерваторию поступил сначала по классу фортепьяно в класс профессора Н.Е.Перельмана; проучившись год, к фортепьянному добавил вожделенный оперно-режиссёрский факультет. Четыре года он благополучно учился на обоих. Но наступили трудные  времена, в Консерватории поменялось начальство, и новые начальники-временщики учёбу Саши одновременно на двух факультетах сочли недопустимой роскошью. Ходатайства профессоров не помогли, пришлось выбирать, и Саша выбрал фортепьяно. Вскоре, однако, у него произошёл второй серьёзный конфликт с консерваторскими властями – на этот раз на почве распределения - и он вернулся домой в Донецк, не получив фортепьянного диплома... Неожиданно пришла телеграмма от заведующего кафедрой оперно-режиссёрского факультета, профессора Романа Иринарховича Тихомирова, который предлагал Саше поехать в Ташкент, поставить там дипломный спектакль и защитить экстерном оперный диплом.
Дипломный спектакль пришлось ставить по музыкальной комедии-сказке совсем ещё юной Дины Рубиной. Строптивый Саша с ней (пьесой) и с ней (Диной) немало намучался (не сомневаюсь в полной взаимности с Дининой стороны), но пьесу всё-таки поставил. Всё, казалось, налаживается, спектакль прошёл с разумным успехом. На торжества по поводу премьеры приехала из Донецка Сашина мама. Но банкет по поводу премьеры состоялся без Сашиного участия: пока мама, остановившаяся у родственников, гладила его выходную рубашку,  неожиданные и неприглашённые гости - представители военкомата – забирали Сашу на военную службу. Они отвезли его в военкомат, оттуда – в аэропорт, посадили в самолет и отправили в Сибирь. Ему повезло – могли послать и в Афганистан, тогда как раз шла та самая война. 
В армии Саша имел шанс приобрести полезные профессии каменщика и бетонщика, на случай, если  после укладки кирпичей не сможет играть на фортепьяно. К счастью, вскоре выяснилось, что он - единственный во всей части - мог грамотно писать и печатать по-русски, и его забрали в штаб. По сравнению с укладкой кирпичей это был санаторий.
...Как-то он по пятому разу мыл пол в казарме (в этой сфере у него не было высокой квалификации и сержанта всё не устраивал результат);  был включён телевизор, и Саша вдруг услышал родной голос – это его учитель по истории театра, Исаак Давидович Гликман, читал письмо Шостаковича памяти Солертинского. Это был голос из другого мира, из другой, ставшей нереальной, жизни... На следующее же утро Саша написал письмо Гликману в Ленинград, возникла переписка, положившая начало близкой и многолетней дружбе Саши с его бывшим профессором.
...К тому времени, когда Саша вернулся из армии, атмосфера в Консерватории изменилась и бывшие начальники были смещены со своих высоких постов. Саша получил сразу оба диплома – пианиста и оперного режиссёра. Вскоре, пройдя конкурс, он начал работать в Малом Оперном театре в Ленинграде. Параллельно  играл в филармонии сольные и ансамблевые концерты, ставил музыкальные капустники – один из них журнал «Театр» назвал самым интересным событием театрального сезона в Ленинграде.
- Что ж ты уехал?
- Знаешь, всё в комплекте. Я жил в коммуналке. Когда у меня бывали сольные концерты, готовиться приходилось ночами, потому что работа в Оперном не оставляла другого времени. Соседи, конечно, в восторг не приходили... За сольный концерт я получал сорок четыре рубля... На Невском у Гостиного Двора раздавали фашистские листовки... Плюс ещё дирижер Валентин Васильевич Кожин (светлая ему память!), который взял меня в Малый Оперный и благодаря настойчивости которого я стал, наконец, «выездным», остался во Франции - после этого в театре началась чехарда с дирижерами. Были и другие причины. Но главное – то, что я стал задыхаться, мне надо было резко поменять образ жизни. В девяносто втором году Малый Оперный приехал в Нью-Йорк. У меня здесь родственники. Я поехал к ним,  они мне сказали: наш дом – твой дом, и я остался в Америке.
Надо было искать работу, и замечательный художник Гриша Брускин посоветовал мне пойти в «Самовар» и попробоваться там. Не называя Каплану его имени, я зашел «с улицы». Роман Каплан меня послушал, я ему понравился. Он дал мне в «Самоваре» сначала один день, теперь их четыре.  Я, конечно, в ресторанах раньше никогда не играл, но мне совсем не пришлось себя ломать. В «Самоваре» нередко возникает такая атмосфера, как в моей петербургской комнате, когда у меня собирались друзья и мы пели ночи напролёт.
 Еще мне очень помог приехавший с театром на гастроли замечательный бас из Литвы Владимир Прудников;  он рассказал, что в Нью-Йорке живёт его учитель Генрих Годович Перельштейн, Гарри, и дал мне его телефон. Для литовской культуры имя Перельштейна – человека трагической судьбы, ярко талантливого и редкого по доброте и отзывчивости –  легендарно, почти свято. Несколько лет назад его не стало, и это тяжелейшая утрата для меня. А тогда я поехал к Гарри, он послушал меня минуты три и принялся звонить друзьям. Они организовали мне концерты в нескольких домах, в результате у меня появились ученики и хоть какие-то деньги. Какое-то время я  ещё прирабатывал концертмейстером, в том числе в Американском Балетном Театре и в балетной труппе имени Джоффри, но когда понял, что для жизни мне достаточно учеников и «Самовара», оставил балет.
 
 ...Как-то, оказавшись с Сашей в одной компании, Арик услышал его игру. Он был изумлён. Ирка тогда очень болела, но от Сашиной игры совершенно воспряла и они всю ночь упоённо пели вместе. Арик тогда сказал ему: «Я буду тебя записывать - ты только наведывайся к нам и пой с Иркой! Это для неё важнее всех лекарств».
- Когда Арик записал меня в первый раз и я прослушал запись, я пришёл в ужас – как далеко я ушёл от профессионализма при многолетней борьбе за выживание... Я возобновил серьезные занятия на рояле. Естественно, мне необходимо было «постороннее ухо», музыкант, которому бы я доверял. Им оказался превосходный фортепьянный педагог Темури Ахобадзе. Но если я сохранился или возродился как пианист – я навсегда благодарен Арику, это его заслуга».
Судьбоносная встреча с Ариком стала поворотным моментом  в Сашиной жизни.  У него появился первый профессионально записанный компактный диск.
«Когда я прослушал первый компактный диск Избицера – фортепьянные транскрипции Листа , я ахнул – я понял, что  среди нас ходит ещё мало кем узнанный гений, правда, признанный многими великими профессионалами, включая Ростроповича, и, в конце концов, обречённый на мировой успех... Его первый диск – шедевр исполнительского мастерства, ненавязчивого, но проникающего в самые глубины сердца слушателя...». Это написал Евтушенко.
За первым диском последовал второй – сонаты Бетховена. Я была в Нью Йорке, когда Арик их записывал, и наблюдала мучительную борьбу  между двумя высокими профессионалами. Они чуть не расстались. Но вот результат: «Я слушал генеральную репетицию в квартире Избицера... Временами Бетховен в его исполнении чуть ли не акварелен... Сила исполнения была такова, что стены раздвинулись, как будто мы оказались в Московской Консерватории или в Линкольн Центре... Я раньше мучлся тем, что дарить своим друзьям. Я уже дарю и буду дарить записи Избицера. Я верю в звезду этого пианиста» - это опять Евтушенко.
Благодаря блестящим записям Арика, у Саши появились концерты в Америке и Европе. Он, наконец, играет с большими оркестрами в больших залах, но не забывает и «Самовар».
С другой стороны, благодаря Саше, у Арика открылось второе дыхание в его настоящей неугасающей страсти – звукозаписи.
И благодаря им обоим, я не чувствую себя такой одинокой в Американской Юте, в несусветной дали от всего, что мне  дорого. Работая, я вставляю в компьютерный драйв Сашин диск и ловлю в звуках его музыки  дыхание родных мне  людей – а что в мире может быть важнее этого?
 
Постскриптум.
 
В одном из своих интервью Саша рассказал о музыкальных вкусах владельцев и посетителей «Русского Самовара». Мне показалось это достойным более широкой огласки. С Сашиного разрешения я делюсь с вами этой информацией.
- Бродский любил, когда я играл классику, и ценил её больше всего. Но он также просил меня сыграть «Прощание славянки» и «Что стоишь, качаясь...» - это были его любимые песни.
Анатолий Рыбаков предпочитал романсы. Ему нравились романсы Вертинского. За неделю до смерти он зашёл в ресторан, сказав: «Я зашёл специально послушать Вас...».
Жерар Депардье просил меня несколько раз исполнить «Выхожу один я на дорогу...». (Вспоминая о том вечере, Саша рассказал мне, что в середине ужина Депардье внезапно, выйдя из-за столика, превосходно спел и станцевал номер из «Скрипача на крыше» – песню Тевье-молочника «Если бы я был богачом»).
Марсель Марсо, естественно, просил играть французские ностальгические песни, репертуар Ив Монтана.
Евтушенко любит оперетты, у его особая страсть к Кальману. Как-то я записал для него целую кассету из оперетт Кальмана.
Михаил Барышников никогда ничего особенного играть не просит – просто ему нравится всё, что я играю. Я имею наглость это сказать.
Я счастлив, если своей музыкой я провоцирую посетителей открыть рот. Душа запела – и Хворостовский встал и запел. Башмет часто ходит в ресторан, и мы с ним играем в четыре руки. Или с Гергиевым. Великая Чечилия Бартоли как-то пела под мой аккомпанемент. Все были счастливы – и я первый.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..