четверг, 2 мая 2019 г.

Холокост и после Холокоста

Холокост и после Холокоста

Мордехай Рихлер. Перевод с английского Ларисы Беспаловой 2 мая 2019
ЛЕХАИМ
К немцам я все еще испытываю антипатию. Меня не удручает разрушение Кельна, хоть в том и не было военной надобности. Я радуюсь каждому сбитому немецкому «старфайтеру». Ни одно общественное событие не захватило меня больше, чем охота на Адольфа Эйхмана. Возведение Берлинской стены меня не трогает.
Теперь, поставив точки над i, с вашего позволения сообщу также, что уже некоторое время читаю воспоминания о Варшавском гетто, Терезинском Paradies[1]-гетто в Чехословакии, Треблинке и Яновском концлагере близ Львова в Польше. Сколько лет прошло, а они все еще вселяют ужас, вызывают ярость — и переваривать их можно лишь малыми дозами.
Взять хотя бы «Скрижали агонии», Варшавский дневник Хаима А. Каплана. Там время, когда немецкие солдаты рыскали по улицам, хватали, избивали евреев, сгоняли девушек для своих грязных забав, разбивали головы детей о фонарные столбы, после того как «окончательное решение» еврейского вопроса в 1942 году вступило в силу и judenrat, пресловутое еврейское «само­управление», подотчетное нацистам, заставили — для начала — поставлять по 6 тыс. евреев в день для депортации на Восток, вскоре вспоминалось как славные деньки, деньки разгульного удальства, что-то вроде странной войны[2].
«Скрижали агонии». Варшавский дневник Хаима А. Каплана. Indiana University Press, 1973 год
Адам Черняков, президент Варшавского judenrat’а, не захотел подписать приказ о депортации — предпочел отравиться. К сожалению, его место не замедлил занять другой. «Депортация дошла до предела, — писал Каплан (действительность оказалась страшнее) 29 июля 1942 года. — С каждым днем число депортированных увеличивается. Нацисты довольны работой еврейской полиции… Эти уголовники — порождение уголовного judenrat’а. Яблоко от яблони недалеко падает. Своими злодеяниями они поганят имя польского еврейства…» Другие, прежде всего герои — мужчины и женщины, — доблестно поднявшие позже обреченное на поражение восстание, прославили тот же самый народ, прославили в веках.
Бесстрашный и пунктуальный Каплан не был писателем, писал он коряво, живую речь передать не умел, ярких подробностей не подмечал, но, как ни странно, это придает его дневнику особую ценность. Там, где искусство было бы не к месту, да и вызывало бы недоверие, дневнику ошеломленного, потрясенного человека веришь полностью. В Варшавском гетто, судя по всему, всегда кишели слухи, слухи обнадеживающие. Муссолини убит. У Гитлера инфаркт. Рузвельт вступает в войну, чтобы защитить евреев. Но ходили и другие слухи — о лагерях смерти, о массовых убийствах, о газовых камерах, только этим слухам мало кто верил.
Терезин, пересылочное гетто для евреев Моравии и Богемии — о чем говорить, — это же совсем другое дело. Немного статистики. Из ста двадцати пяти тысяч с лишним евреев, втиснутых в гарнизонный городок, где могли разместиться всего семь тысяч, тридцать пять тысяч даже не успели перевезти в лагерь уничтожения: они умерли от недоедания и болезней. «В то время когда евреи в Терезине, — сказал Геббельс, — посиживают в кафе, попивают кофе, лакомятся пирожными и танцуют, нашим солдатам, защищающим отечество, приходится нести все тяготы войны, терпеть бедствия и лишения».
В Яновском концлагере близ Львова еще до того, как заработали газовые камеры, что ни день расстреливали евреев, построив их на краю вырытых ими же братских могил. Позже, когда военная удача изменила Германии, эсэсовцы предусмотрительно раскопали могилы и сож­гли улики. Леон Уэллс — его заставили разрывать могилы в составе одной из похоронных бригад — в своей книге «Дорога на Яновский» пишет, что вытаскивать тела крючьями приходилось с большой осторожностью: они настолько разложились, что то и дело распадались надвое. Затем трупы складывали пирамидами по две тысячи в каждой и сжигали. Кости, не поддавшиеся огню, пропускали через дробилку. После чего другой отряд — немцы в шутку прозвали его die Goldsuchern von Alaska[3]— просеивал пепел в поисках золота.
Я мог бы длить и длить этот перечень злодеяний: ему нет конца и даже спустя столько лет в него невозможно поверить, однако, когда оглядываешься назад, задаешься другими вопросами. Встает, к примеру, вопрос о Хороших Немцах. К 1966 году, спустя всего лишь два десятка лет после Холокоста, откуда ни возьмись объявился Хороший Немец. Бравые генералы — они или участвовали в заговоре против Гитлера в 1944-м, или так преклонялись перед культурой, что просто не решились разрушить Париж, — не замедлили заполонить экраны наших кинотеатров. Не забыты и лихие luftwaffe[4] — они во время битвы за Англию были неизменно безупречны, и рыцарственные капитаны подводных лодок — они, подорвав вражеское судно, неизменно всплывали на поверхность и подбирали уцелевших. И вот что примечательно: этих молодчаг, а играли их такие актеры, как Марлон Брандо, Курд Юргенс[5] и Питер О’Тул, роднит одно — все они антифашисты. По правде говоря, глядя из нашего беспристрастного далека, просто-таки диву даешься, каким образом, если в немецких вооруженных силах служило столько антифашистов, гитлеровцы ухитрились для начала прийти к власти — удержать ее — вести войну — и лишь чудом не выиграть ее. Тем не менее не могу не признать, что в этих вымышленных немцев можно поверить, а в тех — их было много — реальных, которые знали о концлагерях, и в тех — их было поменьше, — которые в них работали, поверить невозможно.
Даже фотографиям Варшавского гетто в «Побори смерть, Память»[6] я верю с трудом. Немецкие солдаты — наглые бугаи, каждый с ружьем наизготове, — ведут изнуренных оборвашек школьного возраста к железнодорожному вагону, который увезет их в газовую камеру. Куда их повезут, дети не знают. Они поют.
На другой фотографии немецкие солдаты, ухмыляясь до ушей, измываются над бородатыми евреями. Там же запечатлены и замерзшие трупы неимоверно изможденных евреев, валяющиеся на мостовой. Все это уму непостижимо. Куда проще — тут и на собственный жизненный опыт можно опереться — сопоставить себя с неколебимым сыном Эйхмана, заявившим журналистам: «Я от своего отца не отрекусь», чем с теми евреями с раздутыми животами и вытаращенными от ужаса глазами. И кстати, раз уж о том зашла речь, почему они не сопротивлялись?
Удивление вызывает другое: как много евреев сопротивлялось. К тому времени, когда евреев стали свозить в лагеря смерти, они были так подорваны телесно и духовно, их так откровенно предал и отверг весь мир (собратья интернационалисты-социалисты, Папа, Англия, Америка), что смерть, должно быть, виделась им избавлением. Нельзя забывать и о том, что еще до войны многие из наиболее прозорливых немецких и польских евреев, ясно видя, какая опасность надвигается, уехали — кто в Палестину, кто в Англию, кто в Америку, — поэтому, когда началась война и евреев стали сгонять в гетто, среди них почти не оказалось тех, кто по праву мог бы их возглавить. Те же, кто их возглавлял, — а тех был излишек, — вели себя, как уже заметили Хаим Каплан и Ханна Арендт[7], низко. И все же евреи сопротивлялись, однако подавить их было легче легкого, к тому же мало кого из мировых лидеров заботило, как обходятся со «своими» евреями немцы, что тех и удивляло, и развязывало им руки.
Если еврей в Варшавском гетто решался ответить немецкому солдату ударом на удар, а то и застрелить его, а такой случай занес в свой дневник Каплан уже в начале оккупации, на следующее же утро устраивали облаву, и сто непричастных человек, включая женщин и детей, всячески мучили и убивали. Если еврею удавалось убежать из концлагеря — так двое бежали из Яновского, — в отместку убивали его и не только его семью. Вместе с тем, едва стало очевидно, что убьют всех без исключения, евреи подняли сопротивление в Варшаве и много где еще.
И до чего ж это было трудно, немыслимо трудно. Еврейским партизанам — в отличие от французских или итальянских — население не благоволило и поддержки им не оказывало. Напротив. Героям Варшавского гетто польское подполье кое-чем помогало — подкидывало винтовки и боеприпасы, но тем, кто убегал из гетто в лес и сколачивал там партизанские отряды, приходилось отбиваться не только от немцев. С одной стороны их выслеживали польские партизаны-антисемиты, с другой — украинские партизаны-фашисты.
Так что не надо спрашивать, почему сопротивление было малочисленным. Надо спросить как Хаим Каплан в «Скрижалях агонии» 12 апреля 1940 года: «Отомстит ли мир за невинно пролитую кровь? Сомневаюсь. Жертвы злодеяний, совершенных на наших глазах, вопиют из-под земли: “Отомсти за меня”. Но где он, ревностный мститель? Почему “день отмщенья и воздаянья”[8] для убийц не настал? И не говори мне в ответ пустые слова — я не стану тебя слушать. Подумай, прежде чем ответить!»
Каплан не выжил. Он, как предполагают, погиб в первые месяцы 1943 года. Леон Уэллс — ему удалось выжить — пишет, что после войны мысль об отмщении мало-помалу умерла в нем. «Можно ли жить, отвергая мир?»
Эли Визель — ему тоже удалось пережить Холокост, — большой талант, автор «Ночи», вернулся в Германию через семнадцать лет после Холокоста и, к своему огорчению, обнаружил, что ненависть к немцам в нем угасла. Он писал в «Комментари»[9]: «Все же, пусть во время моей поездки в Германию ненависть оставила меня, и сегодня все мое существо протестует против забвения, против замалчивания. Каждый еврей в глубине души должен сохранить ненависть — здоровую, мужественную ненависть — к тому, что олицетворяет Немец, и к тому, что в нем неизбывно. В ином случае он предаст мертвых».
Что до меня, то я верю: есть такие места, посетить которые — твой долг, словом, Геенна так же непреложна, как и небесные сферы, вот почему я посетил не только Иеру­салим, но и Германию.
В первый же мой день в Мюнхене в 1955 году приятель назначил мне встречу в Американском армейском клубе, прежде там помещался гитлеровский «Haus der Kunst»[10]. В вестибюле я наткнулся на картонную, в натуральную величину фигуру вахлака, в руках он держал плакат, оповещавший, что в пятницу здесь состоится «Потрясный оперный концерт». Над справочным бюро висело другое объявление — я привел его в моем романе «Всадник с улицы Св. Урбана». Оно рекламировало субботние развлечения. Солдат уведомляли, что ровно в 14.00 в близлежащее Дахау отправится автобус: «ЗАХВАТИТЕ ФОТОАППАРАТЫ! ПОСЕТИТЕ ЗАМОК И КРЕПОСТЬ».
В 1963 году я снова поехал в Германию, на этот раз с целью написать очерк о базе Канадских военно-воздушных сил, расположенной на окраине Баден-Бадена. Молодые, явно провинциальные, школьные учителя из Канады, прикомандированные к базе, наперебой заверяли меня, что немцы «уж такие славные, просто слов нет». До чего современные, до чего опрятные. «Нам много чему следовало бы у них поучиться, — сказала мне учительница биологии. — Они умеют жить».
Завтра вечером я отправился в Общественный центр, смешался с толпой недорослей, пришедших на танцы.
— Что вы повидали в Европе? — спросил я.
— Венецию.
— Бой быков в Барселоне.
— Дахау.
Дахау. Парнишке было всего четырнадцать. Родители, рассказал он, повезли его в Дахау, когда ему исполнилось двенадцать. Оказалось — что меня немало удивило, — в Дахау возили чуть не всех ребят.
— Вы знаете, что раньше было в Дахау? — спросил я.
— Там людей наказывали.
— Не-а. Типа того, что уничтожали.
— Да нет. Там их вешали. Газовые камеры не использовались.
— Кто тебе это сказал? — спросил я.
— Немцы.
Я спросил: не наводит ли Дахау на них жуть.
— С чего бы, лагерь же сейчас не работает.
— Ну да, он же работал только в войну. В войну там пытали.
— Почему?
— Ну, пленных захватили слишком много, часть их пришлось убить.
— Евреи были против Гитлера, вот их и пришлось уничтожить.
— Что еще скажете? — полюбопытствовал я.
— Малоподходящее местечко для развлекательных туров, — сказал один паренек.
Малоподходящее, что и говорить, но, если его подать как следует, туры окупятся.
Казалось бы, после газовых камер тем шести миллионам евреев уже ничто не может причинить боль, их страданиям положен конец, но нет: их постигло то, чего никак нельзя было ожидать, — посмертное глумление. Холокост породил исполненные гнева произведения таких несомненно серьезных писателей, как, к примеру, Бруно Беттелхайм, Ханна Арендт и Элиас Канетти[11], и в то же время Холокост привел к одному из гнусных эпизодов в издательском деле и киноиндустрии: спекуляции на теме геноцида.
Все эти годы на нас обрушивался поток вроде бы приличных, но на самом деле бьющих на дешевый эффект эротических фильмов о гитлеровской шайке, бесконечное количество смакующих непристойности статеек о концлагерях в мужских журналах, низкопробных книжонок об эсэсовских борделях. Более приличный, но не менее пакостный вид продукции такого рода — документальный роман средней руки о Холокосте. Леона Юриса, скажем, о Варшавском гетто. А в 1964-м вышел еще один роман на этот раз более искушенного писателя о становлении нацизма в Германии и о Париже во время оккупации — «Бесконечность зеркал» Ричарда Кондона.
Отправка на принудительные работы. Из альбома «Варшавское гетто в фотографиях». Dover Publications, INC. Нью-Йорк, 1984
При том что кое-какие из лучших фильмов, назовем хотя бы «Il Vitelloni»[12] Феллини, уподобляются романам, все больше бестселлеров уподобляются фильмам. Я вовсе не считаю, что их пишут в видах продать права на экранизацию, нет, их пишут сразу как сценарии фильмов. Приемы одни и те же. Недалек, к примеру, день, когда Леон Юрис, если критики разнесут его очередной роман в пух и прах, держа магнитофон у всех на виду, сошлется на то, что лучшие сцены его романа остались на полу монтажной. Тем временем появился эффектный документальный роман мистера Кондона — ни дать ни взять кинохроника, перемежающаяся многолюдными сценами.
«Бесконечность зеркал» начинается довольно невинно, вроде бы как роман, но роман этот такого рода, что вместо того, чтобы его рецензировать, подмывает проверять его достоверность. Для затравки мистер Кондон сообщает, что отдал этому роману три года жизни, проштудировал множество книг, затем перечисляет, как делается в титрах фильмов, примерно сорок шесть источников, которые пошли на создание романа. Еврейскую историю он вдумчиво осваивал по, как я полагаю, «Основам иудаизма» Милтона Стейнберга, «Во что веруют евреи» раввина Филиппа С. Бернстейна и т. д.; жизнь конц­лагеря изучал по «Поведению людей в концлагере» доктора Эли А. Коэна, великолепные особняки по описаниям (Сачеверелла) Ситуэлла[13] в его «Прекрасных особняках Европы»; с беседами Эйхмана он, скорее всего, знакомился благодаря любезности этого прославленного мастера «дополнительного диалога» Ханны Арендт. Откуда почерпнуты сведения о костюмах, в титрах не указано.
Начальные страницы романа — действие в нем разворачивается в 1932 году в Париже — перегружены документальными подробностями. Только вместо «опознавательных» кадров нас оповещают (и я не сомневаюсь, что мистер Кондон как нельзя более точен) о том, что «на днях учреждена Национальная лотерея; Мальро получил Гонкуровскую премию, Мориак[14] стал членом Академии, Шанель выпустила первую партию духов под маркой своего дома моды…». А вот и типичные образчики диалогов, тоже, очевидно, воссозданных по первоисточникам:
— Миссис Муди, вы видели эту американскую теннисистку?
— Это вы о Хелен Уиллс?
— Вы там были?
— Нет.
(Пропустите девять строк.)
— Дивная выставка ню в Гранд-Палэ.
— Вчера вечером мы ходили на монпарнасское шоу в Салон де Тюильри. Очень недурственно.
Вдобавок в «Бесконечности зеркал» «динамичный», как говорят киношники, сюжет, а в придачу — в избытке вольные сцены. Фабула, в принципе, вполне сгодилась бы для вестерна или триллера, только тут материалом для нее послужил Холокост. Роман — если вкратце — рассказывает о cудьбе Полы Бернхайм, дочери французского еврея, величайшего актера своего времени. Пола выходит замуж за немца, штабного офицера Вееле, рослого блондинистого красавца. Они уезжают в предвоенный Берлин, там развратный эсэсовский офицер, втайне вожделеющий евреек, пытается изнасиловать Полу, в войну он снова сталкивается с ней в Париже, куда Пола бежала с сыном. В Париже этот эсэсовец в ходе ночной эсэсовской razzia[15]хватает Полиного сына (он — наполовину еврей). Мальчик погибает. Пола и Вееле мстят эсэсовцу — избивают его и бросают в поезд, идущий в Дахау. И только тут Пола «осознает», что тоже стала чудовищем.
Однако такое конспективное изложение не воздает должное разбросанным попутно массовым сценам и беспардонному сочинительству. В повествовании дважды появляется Гитлер собственной персоной. Один раз — чтобы вынести Вееле благодарность за проявленную воинскую доблесть, но гораздо более эффектно — на балу в Берлине, куда он «приходит в отменно сшитом вечернем костюме» и прямиком устремляется к Поле — поцеловать ей руку. «Моя дорогая, могу ли я иметь удовольствие пожелать вам доброго вечера?» Оказывается, Гитлер тоже питает слабость к еврейкам, но Пола в порядке компенсации за то, что дала Гитлеру поцеловать руку, лягает «эту жуткую бабищу Геббельса». Геринг и Эйхман — как же без него — тоже задействованы, потому что едва сюжет начинает разворачиваться, хроника подлинных событий и вымышленные герои — их пока что держали врозь — перемешиваются, и в результате автору перестаешь верить.
Притом нельзя не признать, что «Бесконечность зеркал» весьма читабельна и богата романтическими деталями из жизни высшего общества. Что мистеру Кондону удалось, так это подать приход Гитлера к власти гламурно и сексуально. Наличествует в романе и побочная линия комического толка о приключения тайных агентов, выдержанная в лучших традициях английского кино. Так что я в претензии к мистеру Кондону главным образом не за то, что он написал плохой роман, а за то, что он написал роман аморальный.
С тех пор как вышли «Бесконечность зеркал» и другие романы средней руки, эксплуатирующие тему Холокоста, наметился новый поворот в этой теме. Шестидневная война 1967-го. Метаморфоза. Евреев или, во всяком случае, израильтян уподобляют нацистам.
В 1970 году выпуск периодического информационного бюллетеня «Евреи Восточной Европы», издающегося Эммануэлем Литвиновым[16], был целиком отдан под карикатуры из советских газет — в них сионизм уравнивают с фашизмом и уподобляют «змею, нацелившемуся проглотить весь мир». В очень характерной карикатуре — в данном случае, перепечатанной русским журналом из «Берлинер цайтунг»[17] — Даян, нависший над пустыней, одной рукой вцепился в Газу, другую запустил в Иерусалим, его науськивает заляпанный кровью оборванный Гитлер: «Даян, ты — способный ученик». В тех случаях, когда Израиль олицетворяет не одноглазый генерал, он предстает в образе пузатого, злобного солдата с крючковатым носом. Цель таких карикатур куда как ясна: возбудить гнев человеколюбивых левых и уcтыдить евреев, однако в моем случае эти карикатуры не сработали. По правде говоря, я был польщен. Подумать только — при нашей-то истории — это хрупкое ребро, исторгнутое из тела Аравии, вселяет страх, поэтому сначала я от души порадовался и, лишь пораскинув умом, возмутился тем, что нас так не понимают.
И опять же, легковесная карикатура Хорнера[18] в «Нью стейтсмене» от 17 апреля 1970 года взбесила меня лишь по зрелом размышлении: на ней бедный старик египтянин, опершись на палку, беспомощно взирает на приближающиеся бомбардировщики, а позади него у палаток сгрудились женщины и дети. Подпись к карикатуре вопрошает: «Кто же теперь еврей?» И вот что я вам скажу: если альтернатива такова, я за то, чтобы на этот раз у нас были бомбардировщики, а у них палки, хотя бы потому, что так можно с некоторой долей уверенности надеяться: если нам понадобится разрушить железные дороги, ведущие в лагеря смерти, бомбардировщиков нам хватит.
Да-да, снова шесть миллионов.
Я охотно верю, что не евреям, не говоря уж об изгнанных арабах, а перед ними есть за что держать ответ, так же опостылели разговоры о шести миллионах, как мне разговоры о том, что все чернокожие по определению люди прекрасной души и что они были бы очень рады, если бы на эту тему наложили запрет, но факт есть факт: шесть миллионов погибли. И от этого не уйти. Однако должен признать, что кое-какие из наиболее сомнительных дел, совершаемых в память о них, стоят у меня поперек горла. Когда они были живы, им нигде не было места, но теперь, когда их убили, с их горя стали собирать урожай, объявлять себя их наследниками. В 1960 году, в Монреале, я слышал, как небогатого ума раввин, уговаривая евреев своего пригородного прихода жертвовать на банкетный зал при синагоге, взывал к памяти шести миллионов. Спустя несколько лет в Лидсе, куда я поехал по заданию «Санди таймс», мне попалась на глаза передовица в «Джуиш газетт», направленная против смешанных браков, заканчивалась она так: «Изверг Гитлер приложил все силы, чтобы стереть еврейский народ с лица земли. И если не остеречься, мы, по всей видимости, завершим за него эту задачу»; как будто женитьбу на йоркширской шиксе можно приравнять к путешествию в газовую камеру.
А не так давно шесть миллионов призвал на помощь Джеймс Болдуин[19]. Болдуин адресовал открытое письмо «моей сестре мисс Анджеле Дэвис[20]», в нем он писал: «Ты нескончаемо одинока — одинока так же, как еврейская домохозяйка в вагоне, направляющемся в Дахау…»
Сопоставление, увы, истеричное, возмутительное и до крайности неточное. В силу чего оно сослужило мисс Дэвис — а я не исключаю, что ее обвинили облыжно, — плохую службу. Еврейские домохозяйки, которых везли в Дахау, были отнюдь не одиноки, напротив, их сотнями заталкивали в наглухо законопаченные вагоны, и они стояли там впритык друг к другу со своими детьми много дней кряду, изнывая от жажды и дыша запахом собственных испражнений. И на станции их не приветствовали ни фоторепортеры, ни активисты. И «Ньюсуик»[21] не посвящал им главный материал номера. И не светил им также прогремевший во всем мире процесс, на котором присутствовали бы — или не присутствовали — советские наблюдатели. И о них не кричали бы заголовки всех газет, как в случае мисс Анджелы Дэвис, по той вполне понятной причине, что в отправке еврейских домохозяек в газовую камеру ничего необычного не было. И имен их никто не знал, лишь номера.
Номера эти вроде бы отчасти оплачены. Потому что израильское правительство, испытывающее жестокую нужду в деньгах, приняло (увы, никак не к чести его) компенсацию за погибших, оценив их поголовно. Какая, хотел бы я знать, prix fixe[22]мальчику, утопленному в нечистотах, и во что встанет счет за младенца, сваренного в жире, вытопленном из его родителей?
И вот что еще.
Задним числом легко оценить все, так сказать, здраво, и в конце концов мы пришли вот к какому выводу: если евреи в массовом порядке повлеклись на смерть, не иначе как тут (с точки зрения психологии) не обошлось без какого-то умысла с их стороны, а раз так, в их гибели никто не виноват. Или, наоборот, сами они и виноваты. Ушлые евреи, вознамерившись во что бы то ни стало покончить с собой, чтобы уйти из жизни, использовали немцев в своих целях: обвели их вокруг пальца. А немцев — теперь-то нам это ясно — предали Чемберлен, Папа, Рузвельт и бессердечные политиканы, которые, в желании заполучить тот самый пресловутый фунт мяса, не пошли в 1944 году на капитуляцию на условиях противника. А ведь в таком случае немецкое Сопротивление, то бишь сотня аристократов и генералов, было бы спасено. Циник мог бы на это сказать: если таков масштаб немецкого Сопротивления, притом весьма запоздалого, значит, оно было неизмеримо меньшим, чем еврейское Сопротивление в Варшаве, Белостоке, Гродно, Треблинке, Собиборе и даже Аушвице. «Существуют подлинные документы, свидетельства очевидцев, — пишет Эли Визель, — и они рассказывают, как воевали эти бедные сорвиголовы, когда их читаешь, не знаешь — ликовать ли от восторга или рыдать от ярости. И удивляешься: как они — эти оголодавшие юнцы, эти загнанные мужчины, эти замордованные женщины, — как они решились, как они смогли с оружием в руках выступить против нацистской армии… Мы говорим: с оружием в руках. С каким таким оружием? Да у них его можно сказать, что и не было. За один-единственный револьвер им приходилось платить чистым золотом».
Пустота Памяти. Инсталляция «Шалехет» («Опавшие листья») Менаше Кадишмана в Еврейском музее. Берлин
Да-да, понимаем — что ж мы не понимаем? — для немца участвовать в Сопротивлении в военное время означало стать изменником. Евреям не приходилось брать такой грех на душу.
О чем говорить, широта нашей души сегодня такова, что даже телевизионные сериалы начали освещать эту тему более глубоко. «Не менее захватывающий, пользующийся еще большим успехом во всем мире сериал, — оповещает “Гид квалифицированного зрителя” к телепрограмме на неделю в одном из последних номеров “Санди таймс”[23], — “Охота на человека” (Ай-ти-ви[24]). Его также отличает неожиданное решение заезженных тем: сержант абвера[25] в нем — не приевшийся злодей, а симпатяга; бежавший из лагеря офицер британских ВВС — истерик и разгильдяй; участница Сопротивления — наполовину еврейка — шлюшка».
А почему бы и нет? Это же свежий подход. Все равно как исполнение Шекспира нагишом.
Теперь еврейское наследие не ограничивается Талмудом, с одной стороны, и — пусть себе Лесли Фидлер[26] (притом что в прозорливости ему не откажешь) шутит сколько влезет — гефилте фиш, с другой стороны. Теперь у нас есть еще и Холокост: Холокост — вот стержень самой серьезной послевоенной еврейской литературы. Холокост — вот что объединяет Маламуда и Беллоу: «Мастер» Маламуда — серьезный нравственный шаг, Беллоу продолжает писать роман о размышлениях и самооправданиях выживших. И это роднит их обоих с Исааком Башевисом Зингером, который унес с собой Варшаву такой, какой сохранил в памяти, и с документальным рассказом о Катастрофе, в особенности с «Истреблением европейских евреев» Рауля Хильберга и — в итоге — со свидетельствами Эли Визеля. Роман Эли Визеля «Ночь» о его опыте выживания в Бухенвальде, на мой взгляд, и есть та книга о Холокосте, прочитать которую должен каждый, вместе с тем к другим книгам Визеля у меня сложное отношение. Возможно, беда в том, что бремя его опыта и нашей вины непереносимо, и это чрезвычайно повредило ему как писателю. Что я имею в виду: хвалить его стиль, его мастерство значило бы умалить его, да и вообще совсем не о том речь. По правде говоря, когда Визель отклоняется от своего непосредственного опыта, опыта штетла, лагерей смерти и т. д., когда он пускает в ход воображение — вольность, вполне позволительная нашему брату-писателю, — меня берет досада. Возможно, я несправедлив, и тем не менее это так.
Когда Герцог[27] вспоминает своего сломленного жизнью отца, вот какие мысли посещают его: «Эту историю Герцогов, думал он сейчас, я выслушивал, наверно, раз десять в год. Иногда рассказывала мама, иногда он сам. Так что науку беды мы проходили всерьез. Тот крик души для меня и сейчас не пустой звук. Он теснит грудь, перехватывает горло. Хочется открыть рот и выпустить его наружу. Но все это древнее — да-да, это еврейские древности, идущие от Библии, от библейского понимания личного опыта и судьбы. То, что принесла война, упразднило папины претензии на исключительность его страданий. Были приняты куда более жесткие критерии, в очередной раз окончательные критерии, безразличные к личностям. Усердно и даже радостно излился человеческий дух в этот параграф разрушительной программы. Стоит ли помнить эти частные истории, старые были про старые времена. Я помню. Обязан. А кто еще — кому это важно? Миллионы, сонмища людей погибают в ужасных муках. Духовное же страдание им ныне заказано. Личность хороша лишь для юмористической разрядки».
(Опубликовано в №236, декабрь 2011)

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..