понедельник, 2 июля 2018 г.

ЛЮБИТЬ ДИКТАТОРА

Мы публикуем отрывки из сенсационной книги «Секретный Муссолини», которая вышла в издательстве «РИПОЛ классик». Это записки, письма и дневники Кларетты Петаччи,  любовницы родоначальника фашизма.
kloretta bal.JPG
Кларетта Петаччи (1912-1945 гг.). 1938 год
Кларетта Петаччи – самая знаменитая любовница в истории Италии. Среди многочисленных, «серийных» любовниц итальянского диктатора Кларетта была единственной постоянной его фавориткой. Она и расстреляна была вместе с ним и его окружением. Вся история их отношений запечатлена в подробнейших ее дневниках. Кларетта вела их до самого финала в 1945 году. Это интимная поминутная хроника личной жизни основателя фашизма. Однако читателям оказалась доступна лишь часть записей (до 1939 года). Остальные дневники остались засекречены и, несмотря на действующий в Италии закон, по которому  гриф «государственная тайна» снимается со всех документов после 30 лет, дневники Петаччи остались по-прежнему закрыты для всех.
По мнению исследователей,  причина этого в том, что Кларетта Петаччи была не просто любовницей диктатора, но и английской шпионкой, посредницей между Муссолини и Черчиллем, которые вели некие секретные переговоры. Предать гласности содержание переговоров, как утверждают специалисты, значит нанести удар как по сложившейся репутации Черчилля, так и вызвать серьезные проблемы в отношениях Италии и Англии. 
Впрочем, судите сами, читая записи, которые начала вести  двадцатилетняя Кларетта Петаччи, дочь ватиканского врача Франческо Саверио, после того как в апреле 1932 года познакомилась с Бенито Муссолини.
Они встретились случайно, на дороге Виа дель Маре. Автомобиль семьи Петаччи – за рулем сидел личный шофер, а в салоне находились Кларетта, ее сестра Мириам и мать, Джузеппина, – обогнала машина дуче, которую вел он сам. Кларетта узнала Муссолини и закричала шоферу: «Догони его!»
Сорокадевятилетний диктатор, которого поразил подобный энтузиазм, съехал  на обочину и вышел из машины. Кларетта бросилась к нему и представилась. Вот тут и появились ее первые записи:
«Остия, 24 апреля… Он впервые говорил со мной. Я вся дрожала, хотя и не было холодно. О, это чудесное мгновение, незабываемая жемчужина моей жизни. Словно улыбка солнца во время бури...»
Кларетта попросила Муссолини о свидании. Тот согласился и спустя несколько дней принял ее в палаццо Венеция. Заинтригованный пылом юной поклонницы, он навел справки о ней и ее семье. А Кларетта сразу же стала просить его о новых встречах, забрасывать записками и письмами: «Ваше превосходительство! Я навязчива, знаю, но через несколько дней я должна буду уехать из Рима, и перед этим мне очень хотелось бы снова навестить ВП (Ваше Превосходительство.) Могу я рассчитывать на такое огромное одолжение? С благодарностью и обожанием, Кларетта Петаччи. Рим». 
Она сохраняла копии всех записок к Муссолини и  записывала содержание всех телефонных разговоров, когда дуче начал звонить ей домой).
10 ноября 1932 года 19 часов 30 минут.
Муссолини: Синьорина Клара дома?
Кларетта: Это я.
М.: Ну, что скажешь?
К.: О! Как я рада, что вы мне позвонили! Очень-очень!
М.: Не надо так волноваться.
К.: Если бы вы только знали, как же давно я жду этого звонка!
М.: Слушаю тебя.
К.: Скажите, можно мне прийти прямо сейчас? Можно?
М.: Но сейчас уже поздно – половина восьмого.
К.: Для меня не поздно.
М.: А для меня поздно.
К.:  Я так давно жду.
М.: Я позвоню тебе на следующей неделе.
К.: О, прошу вас, только обязательно позвоните. Ведь уже два месяца прошло (со времени последней аудиенции).
М.: Да, я позвоню. А если забуду, напиши мне еще одну записку с напоминанием. Кстати, как ты приносишь свои записки? Сама их приносишь  или кто-то другой?
К.: Почти всегда я сама, только иногда мой брат.
М.: Он работает?
К.: Да. Кстати, и об этом я хотела поговорить с вами.
М.: Хорошо.
К.: И еще есть кое-что новое, касающееся меня, о чем я хотела вам рассказать... М.: Значит, увидимся.
К.: Только поскорее, прошу вас.
М.: Да, я позвоню тебе на следующей неделе, всего доброго. А скажи-ка, ты почувствовала что-нибудь, когда зазвонил телефон?
К.: Да, вы знаете, когда раздался звонок, я вдруг вся задрожала и почувствовала, что это вы звоните.
М.: Ну, хорошо, теперь ты довольна...
К.: О да, очень, очень довольна, но хочу большего.
М.: Не надо хотеть слишком многого. Ты же надеялась, что я позвоню сегодня вечером.
К.: О да, я надеялась, я ждала с нетерпением, но при этом боялась надеяться.
М.: Значит, все-таки ждала.
К.: О да, знаете, я два месяца не отходила от телефона и все надеялась, и вот…

12 ноября 1932 года.
«Ваше Превосходительство, неужели моя записка на голубой бумаге затерялась в эти светлые дни триумфа?..
Я не осмеливаюсь заново просить Вас, мое сердце замирает от волнения, огромного волнения, Ваше Превосходительство, и если бы не большое желание вновь видеть Вас и воспоминания о Вашей удивительной доброте, я бы не осмелилась... Ведь я такое ничтожество… Вы, Ваше Превосходительство, такой великий, могли бы вы найти хоть чуточку времени для меня? Это сделает меня бесконечно счастливой. Моя душа трепещет от надежды и глубокой благодарности, а я тем временем шлю Вам, Ваше Превосходительство, свой самый нежный привет и очень жду Вашего ответа».
15 декабря 1932 года.
Кларетта описывает встречу с Муссолини в палаццо Венеция. Она попросила у него рекомендаций для отца и жениха, но Муссолини ответил отказом. Потом она предложила себя в качестве шпионки («информатора»), но он отговорил ее.
М.: Чем ты занимаешься?
К.: Хотела бы я чем-то заниматься, хоть как-то действовать.
М.: Действовать? И каким же образом? Что бы ты хотела
делать, расскажи.
К.: Ну, не знаю, жить, действовать, использовать собственные возможности, делать что-то, что, повторюсь, делает жизнь полноценной.
М.: Но что именно ты имеешь в виду? Говори, говори, не бойся. Мне можешь довериться, я – могила. Расскажи, я с удовольствием выслушаю. Что тебя останавливает?
К.: Ну, понимаете, я боюсь наговорить глупостей. Вы  такой умный, и я просто боюсь, что вы поднимете меня на смех, как ребенка.
М.: Ну уж нет, никогда. Жаль, что ты мне не доверяешь. Даже если речь идет о чем-то страшном, откройся мне.
К.: Как бы это сказать... Например, у Наполеона были доверенные лица...
М.: Я понял. Наблюдать и быть незаметной, мало говорить и много слушать, умолкать в нужный момент, а потом в точности передавать чужие слова  и стараться никогда не обнаруживать и не разоблачать себя. Это опасная жизнь, полная жертв. Ты могла бы прекрасно вести ее, ты обладаешь для этого всем необходимым. Но я тебе не советую.
К.: Почему?
М.: Потому что это означает полностью изменить свой образ жизни. А ты привыкла к совершенно другому. Ты еще ребенок и не можешь так решительно менять свою жизнь.
К.: Как это – менять жизнь?
М.: Это совсем иная жизнь, нежели та, к которой ты привыкла, жизнь, проходящая в постоянном движении, порой драматичная, и человек, единожды ступивший на этот путь, должен понимать, что он уже не может сойти с него. Ты чувствуешь себя способной на это? Ты ведь еще совсем девочка. Или нет? Да, у тебя много мыслей в голове, но все они вертятся, скачут, ни на чем толком не останавливаясь. Тебе все хочется, и ничего. Когда у тебя оформится какая-то серьезная идея, ясная, четкая, приходи ко мне. Стоит тебе тогда сказать: «Я хочу заниматься этим-то»,  и я все устрою.
К.: А такие информаторы могут выходить замуж?
М.: Конечно, почему нет, это даже им помогает...
К.: А они могут хранить верность... или по необходимости?..
М.: О, нет! Это нет, Клара, я никогда не предложил бы тебе такую низость, такую вульгарную вещь, я бы даже разговаривать на такую тему тебе не позволил. Я слишком уважаю тебя, чтобы предлагать такое постыдное занятие. Нет! Спать с другими мужчинами... Никогда, Клара! Запомни хорошенько, я бы никогда тебе ничего не сказал, если бы дело обстояло таким образом. Это совсем другое дело. Лечь в постель с мужчиной можно лишь в самом крайнем случае, в случае войны, например, когда правительство требует добыть ценнейшую и важную информацию. Но такое случается редко, и тогда надо закрыть глаза и сделать это для своей родины. Правда, такого почти не бывает. Поразмышляй как следует, готова ли ты изменить свою жизнь, а потом скажи мне. А сейчас уже поздно, ты должна возвращаться домой, а то тебя буду ругать.
К.: Так скоро?
М.: Да, так будет лучше.
1933 год.
Кларетта по-прежнему пишет записки Муссолини, он звонит ей, они также встречаются в палаццо Венеция; встречи эти целомудренны и мимолетны (они длятся лишь четверть часа), но насыщенны. Он по-отечески интересуется всеми проблемами девушки, она же, не задумываясь, засыпает его тысячами просьб о помощи отцу, брату, жениху.
glavnaya.jpg
Бенито Муссолини со своими фашистами. 1938 год

К.: Знаете, успехи делают только те, кто... я не могу такое произнести, это слишком грубое слово для девушки. В общем, те, кто разными способами развлекает вышестоящих.
М.: Ну вот, теперь она плачет. А знаешь, ты странная... Ну что ты плачешь? Что с тобой? Уж не влюблена ли ты в меня? И что ты во мне нашла? Вот скажи, что ты во мне нашла, сумасшедшая ты, дуреха?!
К.:Я люблю вас.
М.:Люби лучше своего жениха.
К.: Я вас люблю, и...
М.: Любишь? Меня? Ну и ну. Я же старик. Люби лучше своего Риккардо, живи спокойно.
К.: Как я могу жить спокойно, если вы не хотите мне помогать.
М.: Помогаю, чем могу.
К.: Вы все можете, если захотите.
М.: Это неправда.
К.: Ну прошу вас.
М.: Почему ты любишь меня? Понимаю еще, если бы я был обыкновенным молодым человеком с улицы, свободным...
К.:Я бы вас не полюбила, если бы вы были обыкновенным.
27 июня 1934 года.
Кларетта  венчается с лейтенантом Риккардо Федеричи в римском соборе Св. Марка, расположенном невдалеке от палаццо Венеция.
1936 год.
Это - переломный год не только в отношениях Кларетты и Бенито, но и в истории фашизма. Режим в это время достиг максимального одобрения в обществе. Шестого мая в связи с завоеванием Эфиопии Муссолини провозгласил второе рождение Римской империи. И в последующие за этим недели Кларетта становится его любовницей.
Петаччи все еще замужем за лейтенантом Федеричи, но их брак находится на грани развала. Переспав с диктатором, Клара пишет ему 31 мая: «С каждым днем я люблю вас все больше и больше, я купаюсь в божественной атмосфере вашей любви и не в силах представить, что он прикасается ко мне». А 19 июня добавляет: «[Мой муж – это] человек, которого я то ли ненавижу, то ли презираю, ведь его присутствие мешает мне броситься к вам». В июле Федеричи соглашается на развод. Теперь Кларетта может полностью посвятить себя своему Бенито.
kloretta na yahte.jpg
Кларетта мчится на яхте. 1939 год
5 сентября 1936 года.
Из дневника:
«Я стою рядом, когда он выступает, высунувшись из окна. Площадь переполнена обезумевшей толпой – взрослыми и детьми. Он же  спокоен и велик. Он показывался четырежды, а на третий раз произнес короткую речь. Толпа не расходилась еще пятнадцать минут после окончания речи, а потом все-таки схлынула...
Он сожалел о том, что не был предупрежден, иначе стал бы выступать не на площади Сиены, а на балконе. Он повторил это несколько раз, называя себя самого «банальным». Два раза он нервно звонил Альфьери, но не застал его. Тогда он поговорил с Чиано, которому поставил в упрек эту неожиданность, о которой его не предупредили, но было видно, что в глубине души его порадовала эта прекрасная манифестация солидарности.
Между выглядываниями к толпе он подходил к окну, за которым я пряталась, приоткрывал шторы и подолгу говорил со мной. Руки у него были холодные. Периодически он ходил от окна к столу, размышляя вслух. Он решал, показываться ему еще или не надо. Не могу и не умею оценить его душевное состояние в тот момент, он слишком велик во всем.
Говоря со мной о детях, он сказал: «Дети и их мамы недовольны, им слишком долго приходится стоять на ногах. Они же ангелы, а стоят тут с трех часов... Им же что-то нужно, ты понимаешь! Как-то тут собрались сотни детей, они несколько часов неподвижно стояли под окнами, а один человек все выступал, выступал, никак не мог остановиться. Тогда я, заметив, что детки переступают с ноги на ногу, перебил его и сказал: „Вы потом скажете мне то, что хотите, а сейчас разойдитесь и сводите детей сделать пи-пи...“».
«Эти бедняжки ничего не понимали, например, почему их не кормят. Неужели так сложно дать им бутерброд, пока они ждут. С тех пор я отдал приказ, чтобы все приносили с собой хлеб с ветчиной и ели. Они же так устают!» – говорил он, и во взгляде его была тревога.
Я сказала, что за восторженностью толпы не видно усталости. Он кивнул: «Ну да, некоторые так сильно воодушевлены, что не чувствуют усталости, я знаю, но все же...»
1937 год. 
Отношения между Клареттой и Муссолини становятся как никогда крепкими. То, что в начале года было лишь одной из многочисленных интрижек диктатора, осенью становится романом вне всякой конкуренции. Петаччи теперь  единственная фаворитка дуче.
Февраль.
19: Видела тебя издалека.
20: Была у тебя. [Занимались] любовью...
23: Видела тебя в Опере. Ты был великолепен, ты такой красивый, любовь моя, больше, чем когда-либо.
25: В театре «Аргентина».
27: [Мы занимались любовью] впервые у меня дома. Мне никогда не забыть твое волнение, ты сказал мне, что был «взволнован, как мальчишка».
Март 1937 года.
9: Ты уехал в Триполи.
24: Мы любили друг друга в палаццо... Ты был немного странным, я тебя не понимала.
Апрель 1937 года.
5: У тебя, занимались любовью. Я много плакала, ты хотел уйти, вел себя странно, нервничал. Наговорил мне плохих вещей, потом было примирение. Я так и осталась в растрепанных чувствах, раздумывала... и очень страдала.
10: В Опере. Ты не захотел меня. Там была она [Ромильда Руспи – другая любовница Муссолини]. Я думала, что умру от боли, сердце у меня рвалось на части. Ты так странно ведешь себя, так сложно, я не понимаю.
21: Утром у тебя в палаццо. Ты не хотел, [чтобы] она видела меня. Когда ты мне позвонил, я сказала тебе, чтобы ты ее бросил. Ты ответил: «Нет».
30: Я видела тебя на скачках. Ты смотрел на меня. Она тоже была с тобой.
mussolini 1.jpg
Бенито пришел купаться.
4 мая 1937 года.
9 вечер: На стадионе «Форце Армате». Ты был красив, величественен. Ты улыбался и смотрел на меня. Ты великолепен, величественное зрелище.
13: Ты приехал ко мне. Занимались любовью.
24: Видела тебя на Форуме. Потом сразу – к тебе. Была любовь.
Июнь 1937 года.
12: У тебя занимались любовью, так стремительно и нервно.
13: Ты уехал в Римини до 21-го, так и не позвонив мне.
21: Я попыталась пройти к тебе, ты не смог.
26: Ты у меня, любовь. Какая радость, боже, какая радость.
27: Ты уехал, не позвонив. Вернулся 2 июля. Это дни, наполненные бесконечной печалью, тревогой и муками. Ты стал другим, таким далеким, и мое сердце разрывалось. Я перестала спать, перестала жить.
Июль 1937 года.
8: На море с тобой. Первый раз. Осуществились мои мечты. Солнечный день, незабываемые светлые мгновения.
13:Ужас. Мир обрушился на меня. Я умираю. (Муссолини обвиняет ее в измене)
Письмо к нему:
«Единственный человек, с которым я несколько раз виделась, это старый друг Марчелло, который по просьбе брата неоднократно спасал меня от жестокого обращения со стороны моего мужа и которого я попросила добыть для меня не- обходимую информацию, чтобы наконец добиться развода. Но этого человека нельзя подозревать, он не способен ни на что подобное, ни в мыслях, ни в действиях. Я хочу, чтобы ты узнал это от меня, а не от тех, кто только и желает отнять тебя у меня. Я рассказываю тебе это, чтобы ты знал все обо мне, но не считаю это сколько-нибудь важным. Я не сделала ничего плохого, даже мысленно.
Я действительно люблю тебя, я живу лишь тобой и для тебя. Я с детства обожала тебя, и сегодня ты по-прежнему остаешься смыслом моей жизни. Верь мне, у тебя не должно быть никаких сомнений, это мучительно. Я считала часы, чтобы снова оказаться вместе с тобой на море, бежать рука об руку к вечности, к мечте, а вместо этого я теперь чувствую себя раздавленной, я в жесточайшем отчаянии, сердце мое разбито. За что ты обвиняешь меня? И в чем?
На коленях молю тебя, во имя доброты, которую ты всегда проявлял ко мне: не бросай меня, не верь тем, кто хочет разлучить нас. Задавай мне вопросы, говори со мной, спрашивай. Я умираю без тебя. Что я должна сказать, чтобы эти слова проникли в твое сердце, чтобы ты почувствовал, что все это правда?!»
21: Утром ненадолго у тебя, потом вместе на море. Ты спокоен. Чувствушь мою искренность. Ты сказал мне: «Я люблю тебя и хотел бы прожить всю свою жизнь с тобой». Вечером видела тебя, такого великолепного и властного, на виа Национале – и какой же ты был красивый! Настоящий император, твердым шагом ступающий по земле.
30: Ты вернулся. Мы с тобой на море. Стоило тебе приехать утром, как ты снова обругал меня, потом мы помирились. Вечером разговоры с тем типом [мужем]. Я слушала под дверью, умирая от тревоги и возмущения. Моя душа рвалась на части в эти часы. Ты прогнал меня. Я упала в обморок, не могу больше. Вечером ты приехал за мной, ты веришь мне, ты спокоен, ты любишь меня.
plovez.jpg
Бенито рассекает волны.
Октябрь 1937 года.
Здесь начинается самый настоящий дневник – порой записи на нескольких десятках страниц делаются в один день.
В этот месяц фашистский режим отмечает пятнадцатилетие марша на Рим, и Муссолини провозглашает Гуидонию (город под Римом) «воздушным городом». В столицу приезжает делегация фашистских иерархов для обсуждения пакта Италия – Германия – Япония. Отношения между Клареттой и Бенито близки к идеальным. Она наивно полагает, что победила свою соперницу Ромильду Руспи, и много времени проводит с Муссолини на море.
15 октября 1937 года
Муссолини: «Мой сын Витторио в Америке проявил себя смельчаком».
«Он держался молодцом, сделал ряд умнейших замечаний. Можешь себе представить, как они на самом деле интересуются политикой, Гитлером и мной. Он сказал, что меня они очень боятся, но в глубине души я им симпатичен.
Они говорят: „Этот Муссолини вообще-то симпатяга – жаль только, что он все время хочет воевать“. Кого они в самом деле просто не переваривают и ненавидят, так это Гитлера. Я доволен Витторио, он не зазнался, ни из-за звездочек на погонах, ни из-за [голливудских] звездочек. Он говорит, что
они почти все страшненькие и что их спасает лишь искусный грим: гримеры там действительно талантливые, как женщины, так и мужчины. Они практически рисуют новые лица, удлиняют носы, могут увеличить щеки или лоб. В общем, создают лицо в соответствии со сценой, которую играет актер.
Американцев очаровал мой парень, белокурый, высокий, простой. Они-то считают, что все итальянцы низкорослые, маленькие, как король, с редкими черными волосами и большими глазами. У них какое-то неточное и расплывчатое представление об итальянцах. Витторио показал себя смельчаком, он пешком прошел по улицам Нью-Йорка в сопровождении только одного полисмена, который держался на расстоянии. Он был любезен со всеми – и с миллионерами, и с рабочими. И Рузвельт хорошо обошелся с ним. Он продержал Витторио у себя целых сорок пять минут, расспрашивая его обо всем. Когда кто-то его спрашивал: „А в Италии будет война?“, он отвечал: „Спросите лучше у моего отца!“
У моих внуков чудовищная воспитательница-немка, которая над ними измывается. Не исключено, что она шпионка.
Я решительно не одобряю такого, тем более что иностранки в доме, как правило, шпионки. Моя жена ее не переваривает. Принцесса (Мария Хосе ди Свойя, жена будущего итальянского короля Умберто II) рассказывала, что у нее двадцать два года была немка-гувернантка, и, когда разразилась война, она уехала на родину. Провожая ее, на вокзале принцесса расплакалась, потому что успела привязаться к ней за эти годы. А та ей говорит: «Не плакать, не плакать, госпожа, я скоро вернуться, я вернуться сюда со своими пруссаками!»
Как тебе такое? А ведь она двадцать два года у нее проработала. Если бы эта женщина, например, описала бы два или три года своей жизни в доме дочери дуче, можешь себе представить, что бы было? Такая книга разлетелась бы в одно мгновение, и ничто не могло бы этому помешать. Будь гувернантка итальянкой, можно было бы пригрозить ей, запугать, но с иностранкой, немкой, ничего не поделаешь. Подумай только, какая беда».
23 октября 1937 года.
«Любовь моя, я так хочу видеть тебя. В половине седьмого сменю часовых на входе, и ты сможешь прийти. Пройди через улицу Асталли и позвони Наварре, чтобы он открыл тебе. Толпа все еще здесь, приходят все новые и новые люди».
Я пришла без четверти семь – задержалась из-за толпы, – вошла с черного входа. Во внутреннем дворе еще были «мушкетеры дуче», но они не видели меня.
Он показал мне свои фотографии, которые сделал один американец. Они великолепны. «Посмотри-ка на эту, – сказал он, – какой сильный, волевой подбородок. Теперь я понимаю женщин, которые влюбляются в такого мужчину. Которые спят с такой фотографией под подушкой, как это делаешь ты. Я не из тщеславия говорю, что она хороша: сама посмотри, какой нос, подбородок, рот. Ну, скажи: может женщина влюбиться в такого мужчину?»
kloretta portret.jpg
Клара Петаччи
Кларетта: «Я тебя люблю». «Нет, ты мне скажи про женщин».  Он заметил, что я слегка насупилась, и легкая улыбка появилась на его губах. Толпа безостановочно кричит. «А теперь иди в уголок. Я должен выглянуть к ним». Он позвал Наварру, и тот открыл окно. Шум становится явственным, звук человеческих голосов, сумасшедшие вопли, словно взрывы, летят к небесам. На ветру развеваются волосы, мелькают носовые платки, видны радостные, смеющиеся лица, людские волны накатывают со стороны Корсо и улицы Национале, из подъезжающих автобусов выходят новые толпы. Останавливаются машины, на дорогах  заторы, и люди кричат из-за стекол в автобусах и автомобилях. Они сошли с ума, это безумие, творилось нечто неописуемое: сколько радости, любви, невыразимого воодушевления в этих криках.
Все эти люди мечтали лишь об одном – увидеть его, и даже если бы на них внезапно посыпался огненный дождь, они легко перенесли бы его, готовые бросить вызов самой смерти...
Когда он вернулся, он был совершенно спокоен. А меня трясло. Я подошла к нему, сказала, что он прекрасен».
Муссолини: «Я был плохим, дурно обошелся с тобой, прости меня. Это был кто-то другой, не я. Знаешь, у меня двойное дно, и второй человек во мне иногда бывает злым. Но я не хотел! Ты ведь простишь меня?»
Он снова принимается за чтение, показывает мне фотографию толпы на Стадионе и в Форуме в «Итальянской газете»: «Смотри-ка, прямо как толпа в Берлине. Там было много народу, почти сорок тысяч человек».
Смотрит на меня: «Ты что дрожишь? Разве не видишь, я не сержусь».
25 октября 1937 года.
Муссолини: «Моя жена изменяла мне в течение четырех лет. Я все еще ненавижу ее за это».
«Ты все понимаешь, ты не такая, как моя жена, которая никогда не осознавала моего величия. У меня к ней и любви-то никакой не было, одно физическое влечение. Она, конечно, была красивая девушка, с пышными формами, строй- ная, как говорится, девица что надо. Отношения с ней основывались только на постели. Между нами никогда не было ни нормального общения, ни понимания. Все это было потеряно после многочисленных трагических дней и ночей, когда она рыдала и отрицала очевидное (измену). 
Даже Эдда (дочь) расплакалась, сказав: „Я не верю, просто не могу поверить в то, что моя мать совершила такое...“ Она очень страдала от этого. Эдде все было известно, она все видела и смертельно ненавидела того мужчину. Господи, как она его ненавидела! Конечно, ей не хотелось верить... ведь это ее мать. Я ее простил, ради детей и чтобы избежать скандала. Я поверил ей, но с тех пор возненавидел ее  и ненавижу по сей день.
Да, она изменяла мне, что уж тут врать. Об этом все говорили, слухом земля полнилась. Просто так не оставляют чужого мужчину ночевать в доме. Он якобы был администратором, помогал с детьми, под таким предлогом. И не отходил от моей жены ни на шаг. Многое подтверждало мои подозрения. Она, разумеется, все отрицала, но зачем тогда он был рядом с ней и ночевал там? Зачем ему было оставаться на ночь на вилле Карпена, если он жил всего лишь в трех километрах и всегда была наготове машина, чтобы отвезти его домой? Она говорила, что шли дожди. Шли дожди, видите ли. Так не за тридцать километров же ехать — всего три. И почему она отправила мать спать в пристройку? Не хотела, чтобы та видела, какой грязью она занимается.
[Расскажу] тебе один случай. Было Рождество, и все собрались за семейным столом, нас было много, приехала моя сестра Эдвидже. И вдруг один из ребят произносит имя этого господина: Коррадо Валори [на самом деле  Вароли]. Это не было тайной, все об этом знали. Даже в Париже на первой странице писали (у меня сохранились эти газеты): „Кто он, жеребец из дома Муссолини? Коррадо Валори“. Вилла Карпена была виллой Валори, понимаешь?!
Словом, ребенок произнес за столом его имя, и тут моя жена вся залилась краской, причем так, что все ужасно смутились. Я уже догадывался кое о чем, но пока не хотел в это верить. Но потом, зайдя случайно в ее будуар, я обнаружил там духи, косметику, краску: все эти штучки, о которых она и не мечтала никогда, будучи неотесанной деревенщиной».
Он часто рассказывает о своем детстве, это доставляет ему наслаждение. «Арнальдо, бедняга, вечно пытался привести меня в чувство, он хватал меня за пиджак и говорил: „Бенито, хватит бросаться камнями, ты их кидаешь с такой силой! Когда-нибудь тебя накажут!“ Он останавливал меня, мой дорогой Арнальдо. Я был просто ужасен. Но при этом сентиментальный, знаешь. В восемнадцать лет я написал стихотворение, которое начиналось со слов: „Малышка, что ж ты смотришь на меня...“ Ее звали Эрнестина, но я ее совершенно не помню. Где она сейчас, интересно?.. И представляешь, это стихотворение, два четверостишия всего, положили на музыку. Да-да, ее написал руководитель одного ансамбля из Предаппио. Даже не представляешь, какой получился шлягер! Да и просто в печатном виде стихотворение было вполне симпатичным... Уже тогда во всем, что я делал, чувствовался талантище».
bust.jpg

Он уходит читать газеты. Прочитав критический отзыв о комедии «Моя свобода», начинает очень сердиться: «Я уже жалею, что дал тридцать тысяч лир этой проститутке Борбони (актриса Паола Борбони), отвратительной и неприятной. Не думал, что деньги уйдут на такую „прекрасную“ постановку. Французский театр сам по себе грязь, так еще и она, б...дь такая, выбирает самое худшее. А мы платим за эти „чудные“ комедии. У меня сейчас будет взрыв мозга! Поверишь, в тот единственный раз, когда я видел Борбони, она произвела на меня чудовищное впечатление, она была мне просто отвратительна. Она заявилась ко мне, прикрыв лицо длинной черной вуалью, а под вуалью – похоронное выражение. А ты знаешь, как я не выношу все унылое и грустное. Я жалею, что помог ей, зря все это».
«Сколько всего немцев в мире? Миллионов сто? Это нация, с которой сложно сохранять дружеские отношения, и ее все боятся, как врага. Хотя они лояльны, и потом, они поняли всю силу [фашистского] режима и теперь сознают, что если падем мы, то падут и они. Они сильны единством, и они видят, что и Италии не до шуток. Это хороший народ, они умеют творить великие дела. Кстати, они до сих пор фанатично отзываются обо мне. [Немецкие] офицеры были впечатлены моей силой, спокойствием, ясностью ума, властностью без истерики. Двенадцать миллионов студентов были поражены моим выступлением, восторгались тем, что я говорил и как говорил, моим умением держать речь перед массами. Народ совершенно фанатичен, полностью захвачен идеей. Они знали меня по фотографиям и считали, что я эдакий римский император, жесткий, суровый, безжалостный. А вместо этого они увидели улыбающегося, приветливого со всеми человека. 
В общем, сердце немецкого народа у меня в кармане. Он ощутил мою силу. Что зрители говорят о зрелище? Впечатлены? Представляешь, в Германии до сих пор показывают пленку с моим выступлением и будут и дальше показывать во всех школах, чтобы абсолютно все смогли меня увидеть. Мое выступление слушала грандиозная толпа, которой не было видно конца. Никому не оказывали такого теплого приема, ни королям, ни императорам – никому! Да, мне удалось завоевать их, они ощутили мою силу! А ты слышала речь Геббельса? Какой у него приятный голос!
Эти красные стяги позади, яркий свет, факелы... Мы (с Гитлером) шагали, словно двое богов по облакам, – великолепное зрелище, незабываемое.
29 октября 1937 года. Манифестация в Априлии.
«Потом я пошел танцевать. И пока я танцевал, ко мне вдруг бросился какой-то безумный, так резко... Я схватил его за грудки, встряхнул и говорю: „Что с тобой? Чего тебе надо? Говори. Только успокойся“. А он давай орать: „У меня трое детей, я безработный, есть хочу, я в отчаянии!“ Представь, в каком состоянии были полицейские. Ведь я сам себя защитил. Даже Гесс был поражен. „Не понимаю, как они могут вот так запросто к вам приближаться, – сказал он. – Вокруг нашего Гитлера человек сто охраны обычно, и попробуй к нему подойди! А вы такой же простой, как все эти люди“. Он был очень удивлен. Мы снова стали танцевать. Гесс тоже танцевал. Ну вот, дорогая, ты уже нахмурилась, что за обиженная мордашка? Там же были одни крестьянки. Признаюсь тебе, от них даже пахло не очень хорошо».
31 октября 1937 года: «Хочу сделать твоего отца  сенатором. В тридцать восьмом я сам составлю программу для твоего отца, чтобы толпа пошла за ним. Так все делают, только скромники остаются в тени, и мне будет приятно помочь ему. Потом я устрою ему конференции в его области. Пора ему просыпаться. Я сам этим займусь и дам ему несколько советов».
Ноябрь 1937 года. Шестого ноября Муссолини подписывает в Риме Антикоминтерновский пакт между Италией, Германией и Японией. Но этим историческим днем в дневнике Кларетты датированы лишь признания Муссолини в том, что ему делала сексуальные намеки сама принцесса Мария Хосе ди Савойя.
1 ноября 1937 года. Говорит о короле Швеции, с которым ему предстоит встретиться в этот день: «Он меня раздражает, прямо не представляешь как. Не пойму, зачем он едет ко мне, этот раб Англии, предатель. Он ведет политику против Италии».
4 ноября 1937 года: «Хочу, чтобы мне поставили памятник  в полный рост: я с мечом в руке, мой взгляд устремлен вдаль. Чтобы на голове был шлем, напоминающий имперский, а в руках меч. Колоссального размера, двухметровый, не меньше. Хочу, чтобы дети говорили: „Так вот каким был Муссолини!“».
5 ноября 1937 года: «Я подумал о своей жене, и у меня испортилось настроение. Когда я пришел из армии, я поехал в дом своего отца, который жил с матерью моей жены. Моей бедной мамы к тому времени уже четыре года как не было в живых. Конечно, про наши семейные дела бог знает что болтали, но на самом деле все было предельно просто. Так вот, эта девочка, ее дочь, жила с ними в одном доме. Девчонка была цветущая, с пышными формами, великолепная грудь, красота просто. Деревенщина, конечно, но очень красивая. Я увивался за ней, ухаживал, она мне нравилась. А в один прекрасный день я ее повалил в кресло и лишил девственности... без всяких предисловий. Наш роман продолжался довольно долго, пока однажды она не сказала: „Бенито, я беременна“.
„Хорошо, давай поженимся“, – сказал я.
Ее мать кочевряжилась, не хотела. А я ей говорил: „Ну она же беременна“.
„Беременна так беременна, пусть рожает, – сказала она. – Ты не можешь на ней жениться, она необразованная крестьянка, ни читать, ни писать не умеет. Ты уже представляешь из себя что-то, ты совершенно другой человек и не должен связывать с ней свою судьбу“.
Сама знаешь, как бывает: чем больше пред тобой ставят препятствий, тем больше ты настаиваешь. В общем, однажды вечером я пошел к ней и сказал: „ С сегодняшнего вечера будем жить вместе, чего бы это ни стоило, а потом поженимся“. Так мы обо всем договорились, посчитали деньги, которые у нас были на двоих – всего ничего, – и решились.
„А сейчас, – сказал я, – идем ночевать в гостиницу“. – „А деньги?“ – „Пошли, одолжим у первого же друга, которого встретим по пути“. Она в одном халатике, без головного убора, а я в коротком светлом плаще – так мы отправились в сторону Форли. Приехали мы в таком состоянии, что не передать словами, – пешком прошли много километров, были все в грязи, мокрые с головы до ног. На площади я встретил одного друга, Альдо Фоски, и попросил его: „Слушай, Фоски, одолжи мне пять лир, мне надо в гостиницу с этой женщиной“.
„Но пяти лир тебе не хватит, надо минимум двадцать пять“, – сказал он.
„Тогда давай двадцать пять“, – сказал я. И он мне одолжил.
Это была первая ночь, которую мы провели в одной постели. Поспать нам почти не удалось. В один прекрасный момент – было часа три ночи – жена мне говорит: „Слушай, Бенито, тебе не кажется, что в этой постели есть что-то странное?“
„Ну-ка, зажги свет“, – говорю я ей.
Мы смотрим, а там крупные клопы. Она безумно боялась клопов, и, хоть на моей половине постели их не было, я уже больше не спал из-за ее паники. Так прошла вся ночь. Утром мы расплатились. После завтрака – мы же должны были поесть – у нас осталось двенадцать лир.
„Знаешь что, – сказал я, – иди к своей матери и скажи ей, пусть прекращает: мы с тобой решили, что будем вместе“.
Вернувшись, она сказала мне: „Если бы я не сбежала, она бы дала мне дубиной по голове. Она кричала, что я не должна выходить за тебя, что я сломаю тебе жизнь, что я не подхожу тебе, что я деревенщина, что лучше бы я сдохла... Твой отец тоже не одобряет нашего решения”. Потом она мне сказала: «Но если уж вы решили быть вместе, мне кажется, денег, которые у вас есть, для этого недостаточно. На, держи сто лир, и чтобы я тебя больше не видела“».
На эти сто лир мы сняли комнату с кухонькой. Ох, какие там были блохи... Там родилась наша Эдда, в нищете и убожестве. В пятнадцатом году я официально женился на ней в полевом госпитале в Тревильо, а потом, в двадцать седьмом, мы повенчались в Риме. К тому времени мы обзавелись детьми».
diktator.jpg
Муссолини - великий и прекрасный. 1942 год
10 ноября 1937 года: «Я сегодня лежал в постели и думал о том, что, когда умру, меня положат в ботинках на постель. И вот я тренировался, как нужно складывать руки – крестом на груди или вдоль тела, как по стойке „смирно“. Это правда, что ты любишь меня, скажи? Я так одинок, никто не заботится обо мне, никто ни о чем не спрашивает. Мне плохо».
13 ноября 1937 года. Он снова говорит о том, что будет, когда он умрет. Ему не хочется умирать зимой, потому что будет холодно, и [в любом случае] он хочет, чтобы в могиле был обогреватель.
Потом он говорит о [театральной] постановке «Уникальный Наполеон»: «Знаешь, я запретил этот спектакль, это была недостойная вещь. Прежде всего, полное опошление Наполеона и унижение великих людей. Такое ощущение, что постановка была направлена против меня. Знаешь, на этот спектакль повалили все римские антифашисты, все интеллектуалы, буржуазия, деревенщина и простаки, довольные, что там можно послушать гадости про меня. Даже Галеаццо сказал мне, что постоянно думал обо мне во время спектакля, как будто так нарочно было задумано. Представь, там были сцены такого плана: Наполеон в желтом халате и женских домашних тапочках красного цвета бежит в туалет. Этим они хотели сказать публике: „Посмотрите на этих великих людей – они такие же, как вы“. Так что можешь себе представить, как были довольны все мелкие буржуа: „Смотри, он ходит в туалет, так же как и я, и ничего в нем нет такого уж особенного, он даже бежит, когда ему не терпится“.
У нас до сих пор нет своего театра. В Германии уже есть нацистский театр с мощными драматическими и трагическими постановками – а мы что? У нас  ничего нет».
15 ноября 1937 года. Он рассказывает о войне: «Это кажется невероятным, но погибали всегда самые красивые, самые способные и умные. Будто смерть специально их выбирала.  Австрияки всегда были на холме, а мы внизу. Может, всего на двадцать метров, но все-таки ниже них.
Когда прикатывали пушки, это были чудовищные сцены: в воздухе летали оторванные руки, головы. А как-то я видел одного солдата, которому осколком перебило ногу, и она висела буквально на ниточке; другой солдат рядом с ним катался по земле, страшно ругаясь, а полковой священник бежал прочь и криком кричал. Пострадал ли я? У меня было двадцать семь операций. Как-то мы стреляли из пушки, и я сказал лейтенанту: „Обратите внимание, что пушечное дуло раскалено, опасно стрелять – может случиться беда“. Он сказал: „Еще пару раз выстрелим, и все“. Один раз выстрелили нормально. А когда зарядили второй раз, вдруг: бум! – взрыв был жуткий. У меня до сих пор стоит в ушах этот чудовищный звук. Я был тяжело ранен. Я вспоминаю одну деталь, которую мало кто знает: как только меня ранило, я первым делом схватился за... (показывает на гениталии). Перед тем как потерять сознание, проверил, все ли там в порядке. Все солдаты боялись потерять свои яички. И многие их лишились».
Смеется и продолжает: «Так что я себя потрогал и успокоился. Война – ужасная штука, но воевать надо. Говорили, что это последняя война, но потом, в девятнадцатом году, стали воевать Россия с Польшей, потом в первый раз – Китай с Японией, французы против арабов, затем была война в Абиссинии, в Испании, потом опять Китай с Японией воевали, затем Англия с арабами... И это еще не конец. Вот увидишь.
Всякие умники, сидя за столом, говорят: „И почему эти добрые люди не могут жить спокойно и все продолжают убивать и уничтожать друг друга?“ Но в определенный момент такие рассуждения уже не имеют силы. Понимаешь, во время войны человек становится жестоким, убивая, входит во вкус и не задумывается о том, что перед ним другая человеческая жизнь. Как только предоставляется такая возможность, он убивает – бах! Война делает людей примитивными. У человека железные нервы, но солдаты проходили через страшные испытания, и мало у кого нервы выдерживали».
stroy.jpg
Бенито воодушевляет своих защитников. 1945 год
Он говорит о том, как непросто людям признать, что кто-то выше их – в данном случае он.
«Наполеон тоже добился голосования в свою пользу, но знаешь, каким образом? Учитывая, что голосов было мало, он сказал: „А почему это войско не должно голосовать – ведь это люди, которые идут за мной в бой? И моряки? Разве они  не часть французского войска? А это еще двести тысяч. И почему женщины не могут, почему? Разве они не чувствуют и не понимают так же, как и все остальные?“ Так добавилось еще несколько сотен тысяч голосовавших. И ему удалось получить свой миллион голосов.
Когда люди не имеют возможности восстать, они говорят: „Хватит войн. Пора покончить с этим типом, который никак не остановится“. Но давай будем реалистами: какие там войны? В Африке погибли всего тысяча двести человек. Думаю, что никому в мире империя не доставалась так легко, как нам.
В большой войне тысяча двести человек можно убить за двенадцать минут. Помню, как однажды три батальона были уничтожены и стерты с лица земли всего за двенадцать минут – я сам считал с гордостью. Мимо меня пронесли капитана с пулей в виске, и он крикнул мне: „Прощай, Муссолини, увидимся в Капоретто!“ Вот там действительно люди гибли. Война – это ужас, ты права, но для мужчины бой – как материнство для женщины. Мужчина рожден для войны».

kazn.jpg
Ужасный финал на площади Лорето в Милане. Муссолини (в центре), Петаччи (справа). Апрель 1945 года
15 декабря 1937 года. «Плохая новость: Англия совершает маневры в Суэцком канале, и Франция тоже участвует со своим флотом. Следовательно, они заключили договор о союзничестве, договорились. Логично. Я, естественно, в ответ приму обычные в таких случаях меры. Англичане – подлый народец, грязный, деградирующий. Какого черта они лезут в Суэцкий канал, который находится в пятистах километрах от Италии,  с какой целью?! Они всегда терпеть не могли великих людей, потому что у них таких никогда не было. Этот народ думает задом, не признает чужого превосходства. Эгоисты, отпетые алкаши, у которых член – главное достоинство. Если немцы думают, что смогут получить что-то от этих людей, то они крупно ошибаются. Они не отдадут и пяди земли. Хватит им считать себя братьями этого народа. Пусть Англия будет осторожна, ведь Германия на этом не остановится, и потом, люди там умные и работящие.
Это очень сильный народ, они уже начали бороться с религией, поскольку, говорят, Христос был евреем. Они борются не с католичеством, а с христианством. Да, разница есть. Я, например, считаю себя римским апостольским католиком, а не христианином. Христианство не подходит к нашим идеям и привычкам: оно слишком ограниченно, узко, это замкнутый круг. А вот католичество – это модифицированная форма, подходящая к духу современности.
Слушаем по радио концерт Бетховена. Ему очень нравится, и он говорит: «Жаль, что он был евреем. Он – талант, но еврей». Когда произведение заканчивается, он говорит под звучащие аплодисменты: «Эти евреи уж чересчур стараются. Он, конечно, талантлив, спору нет, но к чему такие овации».
“Немцы организовывают занятия и конференции в школах, чтобы рассказать, что Христос был арийцем, ведь у него светлые волосы, голубые глаза, и, следовательно, на еврея он не похож. Они ставят вопрос о расах – говорят, что не все люди одинаковые, что они не братья, поскольку сам Бог создал расы.
Все-таки в Бога они верят.  Они устраивают бесконечные конференции. Вечером они отправляются в пивную, садятся все вместе и спорят, спорят, спорят с огромными кружками в руках. Курят трубки. Великий народ. Философия, музыка, поэзия. Этот народ многое подарил миру и еще подарит».

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..