среда, 23 апреля 2014 г.

Я-УБИЙЦА рассказ



В те годы я часто маскировал рассказы под газетную продукцию. Мне почему-то казалось, что таким образом интерес читателей будет обеспечен. Эта история - типичный пример такой работы.


 Казалось бы, ко всему привык. А тут глубокий, интеллигентный, спокойный голос, а слова совсем уж неожиданные и дикие.
-         Я убила человека. Хочу об этом рассказать.
Пауза. Отзываюсь не сразу.
-         Вам лучше бы в полицию. Причем здесь газета?
-         Вот прочту, что вы обо мне напишите, тогда и решу, куда идти дальше.
-         Нам нужно встретиться? – спросил я.
-         Зачем? Меня плохо слышно?
 Она рассказывала о своем преступлении минут сорок, не меньше. Я не стал включать диктофон. Передаю рассказ Инны Т. по памяти.

 «Обычно я отдыхаю так: слушаю классическую музыку в наушниках. Магнитофон у меня отличный «Сони», еще в России купила. Нет, «отдыхаю» – слово не точное, слабое. Я  с п а с а ю с ь, когда включаю диктофон. Знаете, возраст, одиночество, перемена страны, круга друзей, а, главное деятельности… Я тогда слушала Шумана, 2 сонату, а она спала в своей комнате.
 Это я так думала, что она спит. На самом деле старуха меня звала. Она меня, наверно, громко звала, изо всех сил, но я слышала только музыку. Роза кричала, потому что потянулась за лекарством неловко, и смахнула свои таблетки и флакончики на пол.
 Была пауза между сонатой Шумана и «Испанской рапсодией» Листа. В паузе я услышала грохот, сдернула наушники и бросилась в комнату к старухе. Она лежала на полу и смотрела на меня так, как только могла смотреть.
-         Дай! – прохрипела она.
Я знала, что ей нужно дать нитроглицерин российской выделки. Она израильские лекарства не признавала. Она ничего израильского не признавала и говорила, что ее даже воздух здешний убивает.
 Ей было 87 лет, ноги давно не ходили, а голову она имела ясную, но какую-то страшную голову. Я ни разу не слышала от старухи Розы ничего, кроме жалоб. Она  ненавидела все и всех, весь мир проклинала. И какими злыми, страшными словами.
 Старуху радовала возможная  война с Ираком.
-         Всех здесь нужно потравить газом, - говорила она. – Евреев, арабов, русских – всех, всех! Газом смертным, как в Москве, в этом Театральном центре. Всех убить, чтобы не мучились в этой проклятой жизни.
 Два года я слушала Розу. Убирала ее тесную нору, готовила, мыла старуху в ванной. Родные не хотели отправлять ее в дом для престарелых, но и жить с ней не хотели. Дочь заходила два раза в день, да и я по службе отдавала часы – вот и весь ее круг общения.
 Со временем  узнала, почему родные  оставляют ее дома. У старухи были деньги, и, судя по всему, немалые, но она сказала, что все накопленное отпишет государству, как только переступит порог этого гадюшника, так она называла дом для престарелых.
 Я теперь думаю, что ее, в случае переселения, пугала неизбежность контактов с людьми.  Никогда в жизни не встречала более одинокого человека. Причем человека, делающего все, чтобы оставаться в одиночестве.
 Я не знаю, была ли Роза такой всегда. Может быть, ей с возрастом показалось, что так проще прощаться с жизнью, уходить из мира. Ей было проще сначала возненавидеть и похоронить этот мир, и только потом примириться с мыслью о своем уходе.
 - Всем нужны только мои деньги, - часто повторяла старуха. - Моя дочь – грязная шлюха. Зять – подонок. Внуки – хамское отродье.
 Правда, когда приходила эта «грязная шлюха» - дочь, старуха помалкивала. Это дочь разговаривала с ней грубо и громко. Даже слишком громко и слишком грубо. Однажды позволила себе сделать замечание дочери старухи. И знаете, что я услышала?
 «Чтоб она сдохла скорей, старая ведьма!» Это о матери.
 Для меня мама была всем в жизни. Я думала, что  переживу ее ненадолго, такой сильной была боль от утраты…. А тут… Мне иногда кажется, что и взрослеть я стала только после пятидесяти лет, когда потеряла маму и перебралась в Израиль, а прежде жила под каким-то прозрачным куполом, хранящим меня от самого знания жизни.
 И род моих занятий этому способствовал. Я закончила Консерваторию в Москве по классу рояля, но еще в юности переиграла руку и пришлось стать музыкальным критиком. Но я никогда об этом не жалела. Поверьте, я была очень известным критиком. В 27 лет защитила кандидатскую диссертацию по оперному творчеству Чайковского, а в сорок – докторскую. Пятнадцать лет преподавала в «консе», я – профессор, печатала статьи и книги. Знаете, в это трудно поверить, особенно теперь, но одна моя книга о симфоническом оркестре была напечатана тиражом в сто тысяч экземпляров.
 Никогда даже представить себе не могла, что когда-нибудь буду зарабатывать на хлеб насущный трудом дворника и прислуги. Но что делать? Мы живем в такой, небольшой стране. Ну, нет необходимости у Израиля в таком количестве музыкальных критиков. Есть необходимость в другом.
 Я была замужем, но недолго, всего два месяца, но этих месяцев хватило, чтобы забеременеть. Моему сыну уже 28 лет. Он пожил некоторое время в Израиле, потом нашел по интернету девушку в Канаде, улетел к ней, чтобы познакомиться, и вот уже три года никак не может вернуться домой, но и не женится почему-то.
 Он работает на какой-то мебельной фабрике. Получает немного, пишет, что когда-нибудь разбогатеет, и мне тогда не придется на старости лет мыть полы.
 Только не подумайте, что своим рассказом я хочу вас как-то разжалобить  или оправдать себя. Скорее всего, я хочу объяснить себе самой свой поступок, понять, почему так произошло? Если это, конечно, возможно – объяснить такое.
 Знаете, мне всегда было жалко прихлопнуть даже комара или муху, а тут смогла убить человека. Пусть дурного, даже скверного человека, но человека.
 Я ведь не сразу приобрела наушники. Первое время я слушала музыку просто так. Тихо включала, на кухне. Но слух у Розы был отменный.
-         Выключи! – орала она, не жалея свое больное сердце. – Заткни чертово занудство!
Это она о ноктюрнах Шопена так! И все время грозила, что напишет  жалобу, и меня выгонят с работы. Я испугалась, купила на последние деньги наушники, да и слушать музыку стала только тогда, когда Роза засыпала.
 Так мой мир распался на две части: в одной была возможность нормы, покоя и счастья: царство музыки. В другой – тяжесть душевная, мрак и старуха Роза.
-         Дай! – только и повторяла она тогда, лежа на ковре в какой-то, странной неестественной позе.
Ковер этот был единственной, нормальной вещью в доме старухи. Веселый был ковер, настоящий, с чудным, веселым и ярким узором.
 Мебель старуха привезла из России. Я как-то подумала, что подобную мебель могли сделать только гробовщики: такой она была тяжелой и мрачной.
 Но старуха лежала, скорчившись, на веселом ковре. Нормальный человек должен был стонать и говорить тихо. Она же почти кричала со злобой: «Дай!»
 Я знала, что требует Роза нитроглицерин. Лекарство были рассыпаны по полу. Я искала тот чертов флакончик. Я искала его, но не могла найти. Я вдруг подумала, что нитроглицерин мог упасть за тумбочку, но почему-то не стала  искать именно там. Я не могла себя заставить сделать это, хотя была уверенно, что спасительное лекарство не могло быть нигде, кроме этого места.…
 Потом я совсем перестала искать. Со мной произошла странная вещь. Я вдруг решила, что старуха бормочет не на русском языке, а на иврите, и это «дай» можно перевести, как «отстань, оставь меня в покое».
 Старуха все тише говорила свое «дай», потом замолчала. Мне было страшно повернуться к ней, но я заставила себя сделать это. Роза смотрела на меня неподвижным взглядом, полным ненависти. Она умерла….
 Мне зачем-то понадобилось большое зеркало из холла. Я решила, что должна снять это зеркало, чтобы убедиться в смерти старухи. Я сняла тяжелое зеркало с большим трудом. Потом как-то пристроила его поверхность к губам старухи…. До сих пор не понимаю, зачем я это сделала?
 Скорая помощь прибыла минут через двадцать. Я успела повесить зеркало на место, вернуть мертвую старуху в кровать, закрыть ее страшные глаза, прибраться…. Я так и не нашла флакон с нитроглицерином. Впрочем, и за тумбочку заглядывать не стала. Мне было страшно заглянуть туда.
 Скорая диагностировала смерть от сердечного приступа. У старухи и раньше был обширный инфаркт. Все нормально. Никто и не подумал вызывать полицию.
 «Русский» врач меня пожалел. Он знал, что в нашем городке трудно с работой. Он дал мне адрес магазина, где работала его знакомая. Там иногда требовался человек в помощь продавщице. 
-         Работа, конечно, временная, - сказал врач. – Но все-таки работа.
Добрый оказался человек. Я его поблагодарила, потом рассказала о пропаже нитроглицерина.
-         Ерунда! – отмахнулся он. – Здесь случай, как мне кажется, очевидный. Господь Бог мог бы помочь, но кроме него – никто и ничто.
Он так и сказал, и утешил меня на некоторое время. Я тогда была в шоке, и такое утешение могло подействовать.
 Но потом, уже дома, я подумала, что дело не в смерти чужой, в конце концов, женщины, а во мне самой. Я тогда не знала, что любая помощь старухе бесполезна, и она обречена на смерть.
 С моей подшефной все было ясно, но не со мной. Это я не нашла ее спасительное лекарство. Я не хотела его найти. Я осознанно не сделала этого. Значит, - это я убила старуху, потому что желала ее смерти, как свободы и спасения от ужаса часов жизни рядом с ней.
 Пусть это не я убила старуху- Розу, но я убила свою совесть, свое будущее, свой покой. Я теперь никогда не смогу отделаться от мысли, что я – убийца.
 На кладбище не смогли собрать десять человек для молитвы. Там были какие-то случайные старики. Они согласились постоять за деньги. Один из стариков говорил по- русски. Плохо совсем, но говорил.
 Я его спросила, как себя чувствует этот бизнес на кладбище?
-         Нормально, - сказал старик. – Одиноких людей на свете гораздо больше, чем кажется.
 Я тогда подумала, что и на мои похороны немногие соберутся, даже сын не успеет прилететь из Канады. Впрочем, так мне и надо, потому что я, «добрая» душа и тонкий знаток музыки, доктор наук, – оказалась обыкновенной убийцей.
 И знаете, что еще меня мучает? Каждый день об этом думаю. Старуха-Роза ненавидела весь мир, и всех подозревала в злодействе. Значит, она была права, если даже такая женщина, как я, не захотела отойти на один шаг и поискать лекарство для человека, который был жив».
 Я ждал продолжения рассказа, но  Инна молчала. Тогда я спросил:
-         Тот, нитроглицерин, Вы так и не нашли его?

-         Нашла, - еле слышно ответила женщина. – Как только уехала скорая,  сразу обнаружила флакон там, где он и должен был быть, за тумбочкой.
                                                               2001 г. 

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Красильщиков Аркадий - сын Льва. Родился в Ленинграде. 18 декабря 1945 г. За годы трудовой деятельности перевел на стружку центнеры железа,километры кинопленки, тонну бумаги, иссушил море чернил, убил четыре компьютера и продолжает заниматься этой разрушительной деятельностью.
Плюсы: построил три дома (один в Израиле), родил двоих детей, посадил целую рощу, собрал 597 кг.грибов и увидел четырех внучек..