Елена Пригова | Американская пресса: эволюция от репортёров к проповедникам

Аналитика August 19, 2026 Елена Пригова

Как «четвёртая власть» превратилась в идеологический инструмент и потеряла доверие общества.

Photo by Kamara Rahmat on Unsplash

Тема болезненная, и я даже в страшном сне после профильного обучения в университете не могла представить, что американская пресса станет ярчайшим примером ленинских рекомендаций, прописанных ещё в 1905 году. Но всё оказалось намного гаже и циничней.

И мои грустные размышления о том, каким образом пошли изменения в эволюции от репортёров к проповедникам, как американские СМИ превратились в рупор левой ортодоксии. –

Когда‑то американская пресса называла себя «четвёртой властью» сторожевым псом демократии, лающим на власть независимо от партийного цвета. Сегодня этот пёс почти всегда лает в одну сторону. Большинство национальных изданий, телесетей и цифровых платформ давно перешли от журналистики фактов к журналистике чувств, от репортажа к проповеди. Ирония истории в том, что этот сдвиг произошёл именно тогда, когда профессия громче всего клялась в «объективности».

Американская пресса родилась партийной. В XIX веке газеты открыто служили политическим машинам. Лишь в начале XX века, после Первой мировой и осознания силы пропаганды, утвердился идеал объективности. Уолтер Липпман, американский писатель, журналист, политический обозреватель, автор оригинальной концепции общественного мнения и двукратный лауреат Пулитцеровской премии, требовал отделять факты от мнений.

Этот период длился недолго. Уже к 1960‑м молодое поколение, вышедшее из университетов, где левые идеи становились нормой, начало рассматривать объективность как прикрытие статус‑кво. Вьетнам, гражданские права, контркультура легитимировали адверсариальную, интерпретативную журналистику. И сегодня, какое бы издание вы ни открыли, вы получите в концентрации мнения без ссылки на факты – эмоции в концентрации.

Объективность превратилась из метода в препятствие «высшим идеалам» справедливости и социальным изменениям. Уотергейт довершил романтизацию: репортёр стал героем, разоблачающим власть, причём власть по умолчанию ассоциировалась с правым истеблишментом.

К 1970–80‑м редакционные полосы уже уверенно сдвинулись влево. Исследования самоидентификации журналистов с 1960‑х показывают устойчивый перекос: либералов и демократов значительно больше, чем консерваторов. В национальных редакциях доля консерваторов регулярно оказывалась от 7–10 процентов и ниже. К 2020‑м республиканцев среди штатных журналистов – считанные проценты. Это результат самоселекции, образования и социальной среды. Университеты десятилетиями воспроизводят левый консенсус. Студенты усваивают не только навыки, но и мировоззрение: объективность превратилась в «инструмент гегемонии», факты – в социальную конструкцию, а настоящая журналистика должна «говорить правду власти»… но только определённой власти. Расшифровывать, какой власти, нет смысла.

Символом этого сдвига стала Пулитцеровская премия. В 1932 году Уолтер Дюранти, московский корреспондент The New York Times, получил её за материалы о Советском Союзе. Жюри хвалило «беспристрастность и ясность». В это же время в Украине шёл Голодомор, унёсший миллионы жизней. Дюранти публично писал, что «нет ни голода, ни настоящей голодовки», называя сообщения о катастрофе «злонамеренной пропагандой». В частных разговорах он признавал, что погибло, возможно, до десяти миллионов. Он знал. Он молчал. Премию не отозвали. В 2003 году Совет Пулитцеровской премии заявил, что в статьях 1931 года «нет ясных доказательств преднамеренного обмана». Можно получить высшую журналистскую награду за обслуживание тоталитарного режима и отрицание геноцида.

Эта традиция жива. После 7 октября 2023 года, когда ХАМАС убил 1200 человек в Израиле, освещение войны в Газе стало очередным тестом. В 2024 году Пулитцеровская премия в номинации «Международная журналистика» досталась штабу The New York Times за «широкое и разоблачительное» освещение нападения ХАМАС, провалов израильской разведки и «смертоносного ответа» Израиля. Reuters получил премию за фотографии. Совет выдал специальную цитату журналистам, освещающим Газу. В 2025 году премию в номинации «Комментарий» получил палестинский поэт Мосаб Абу Тоха за эссе в The New Yorker о «физической и эмоциональной бойне в Газе». Работы, критически оценивающие действия Израиля, получают высшие награды. Системный разбор идеологии и стратегии ХАМАС в том же тоне награждается реже. Один нарратив институционально вознаграждается, другой маргинализируется.

Владение СМИ концентрировано. Семья Окс‑Зульцбергер контролирует The New York Times. Джефф Безос – The Washington Post. Comcast – NBC и MSNBC. Disney – ABC. Warner Bros. Discovery – CNN. Paramount – CBS. News Corp Мёрдока – Wall Street Journal и Fox. Шесть–семь конгломератов и семей контролируют подавляющую долю национального теленовостного и крупного цифрового рынка. Левый уклон сидит не столько в собственности, сколько в новостных комнатах, университетах и грантовой экосистеме.

Именно гранты стали одним из самых мощных механизмов идеологического воздействия. Когда коммерческая модель рушится, на сцену выходят частные фонды. По данным Shorenstein Center, в 2010–2015 годах они раздали около 1,8 миллиарда долларов на журналистику. Во что превратился Гарвард, можно долго говорить, но сегодня этот университет токсичен. Восемь из десяти долларов, выделенных национальным некоммерческим новостным организациям, достались всего 25 структурам.

Крупнейшие грантодатели: Ford, MacArthur, Knight, Open Society Foundations, Omidyar Network, Gates, Hewlett, Tides. После 2016 и 2020 годов поток усилился. Инициатива Press Forward обязалась вложить свыше 500 миллионов в «укрепление локальных новостей».

Прямое давление встречается редко. Реальное влияние работает через структуру стимулов. Большинство крупных грантов – проектные. Фонд даёт деньги на климатическую журналистику, расовое равенство, «защиту демократии», миграцию или «борьбу с дезинформацией». Редакция, которая хочет выжить, производит именно эти темы. Исследования показывают: журналисты смещаются к материалам по приоритетам грантодателей. Деньги доноров меняют работу СМИ. Журналистика превращается в обслуживающий персонал интересов спонсоров. Фонды требуют отчётности по «отдаче» – изменилось ли законодательство, сдвинулось ли общественное мнение.

Журналистика превращается из фиксации реальности в инструмент её изменения. Появляется solutions journalism и advocacy‑репортаж. Журналисты всё чаще занимаются фандрайзингом и пишут отчёты для фондов. Грантовое финансирование меняет само понимание профессии. Редакции знают, какие фреймы нравятся основным донорам. Истории, которые могут раздражать прогрессивную филантропию, реже получают ресурсы. Фонды действуют как «новые рекламодатели», но с явной миссией изменить общество в определённом направлении.

ProPublica, основанная на деньги семьи Sandler с целью «укрепления progressive infrastructure», получала крупные гранты Ford, MacArthur, Open Society и других. Многие её серии идеально совпадают с повесткой доноров. Сети вроде States Newsroom финансируются через прогрессивные структуры и дают устойчивый левый наклон. Вертикальные проекты – Grist, Marshall Project – существуют почти исключительно на грантах и производят контент строго в рамках донорских приоритетов.

Та же экосистема питает «фактчекеров». PolitiFact принадлежит Poynter Institute и финансируется Knight, Democracy Fund, Gates и теми же прогрессивными фондами. FactCheck.org получал деньги от Meta и Google. International Fact‑Checking Network изначально поддерживался Open Society, Omidyar и Gates. Результат очевиден: систематический перекос – одни утверждения проверяются жёстко, другие мягко или игнорируются.

Последствия измеряемы. По данным Gallup 2025 года, доверие к mass media упало до 28 процентов (в 1970‑х – 68–72 процента). У республиканцев – 8 процентов. Уверенность в теленовостях около 14 процентов, в газетах – около 17. Reuters Institute фиксирует общее доверие к новостям в США на уровне 25 процентов. Доля американцев, которые следят за новостями постоянно, упала с 51 процента в 2016 до 36 процентов в 2025. Печатные тиражи и рейтинги кабельных новостей падают десятилетиями. Люди уходят в альтернативные источники.

Социальные сети делают погоду информационную и рулят – тут каждый сам себе издатель и вещатель.  Мнения формируют инфлюэнсеры, и тут каждому по вере.

Грантовая модель заполнила вакуум, оставленный коммерческой прессой, но создала новый перекос. Темы, интересные прогрессивной филантропии, получают непропорционально много ресурсов. Темы, неудобные ей, остаются недофинансированными. Журналистика ориентируется на «воздействие» и моральную миссию вместо нейтрального описания. Круг замыкается: выпускники левых университетов идут в грантовые редакции, производят контент под гранты, формируют следующий поколенческий консенсус.

В итоге «общественный интерес» оказывается интересом узкого класса доноров и редакторов, которые считают свою идеологию универсальной истиной. Поколение, выросшее на этих проповедях, воспринимает основы страны – Конституцию, индивидуальные права, ограниченное правительство, свободный рынок – не как достижения, а как систему угнетения. Коммунистические и неомарксистские идеи, переодетые в язык «социальной справедливости» и «деколонизации», становятся частью культурного воздуха. Классический либерализм объявлен устаревшим. Вместо него – равенство результатов, групповые права и цензура «вредных» идей.