Александр МЕЛАМЕД | И Бронза заговорила… Часть 4.
Сразу прошу прощения. Говорить буду сбивчиво – как могу в моём почтенном возрасте. Да, путаюсь в показаниях, как бы сказал первый в моей уголовной биографии полицейский комиссар господин… забыл его фамилию. У меня их, комиссаров, было не меньше дюжины. А вот что точно помню: мой бронзовый век начался в 1996 году с лёгкой руки армянского скульптора Спартака Бабаяна. Как он меня изобразил – сами видите.
Я – Фридрих Вильгельм Фойгт. Человек с шестью особенностями. Не верите? Загибайте пальцы: сапожник, вор, арестант, капитан без армии, министр без министерства и – на закуску – единственный человек, которому удалось ограбить государство, строго соблюдая все государственные инструкции.
Простите, господа, отвлекусь. Только что мою бронзовую голову посетила Geistesblitz – гениальная мысль. Если бы существовал обычай назначать уголовников государственными деятелями, то история Европы была бы куда проще и понятнее. Ясен пень, в моей Германии этого обычая тоже не существовало. Но это же немецкий народ! Тот самый, который отличается любовью к порядку. Или, между нами, свято верит, что отличается. Именно он, такой весь из себя законопослушный, произвёл в национальные герои такого человека, как я.
Сапожника, как я уже сказал. Настоящего. Нет, не того, кого в Германии называют Flickschusterei, имея в виду сапожника‑заплаточника, проще – неумеху в обувной теме. Судьба моя сложилась так удачно и неожиданно потому, что с детства я освоил два ну очень полезных ремесла – сапожное и уголовное. В чём‑то они были одинаковы. Как две лодки: то на плаву, то зарывались в воду, то меняли курс. Причём с одним и тем же отрицательным успехом, как сейчас модно говорить.
Многие думают, будто между этими ремеслами ничего общего. Как говорят в таких случаях, Von wegen! – ничего подобного! Сапожник всю жизнь имеет дело с чужими подошвами. Вор – с чужими карманами. Сапожник внимательно следит, чтобы никто не стянул колодки. Вор внимательно следит, чтобы никто не утащил его добычу. И, наконец, хороший сапожник умеет снять мерку так ловко, что человек ничего не почувствует. Хороший карманник умеет освободить от лопатника ещё ловчее – причём буквально на ваших глазах.
Я из семьи, где деньги не водились – они в минуту тратились на самое необходимое. Зато обуви требовалось немеряно. Немецкому ребёнку с колыбели втюхивают, что государство существует для того, чтобы носить сапоги и платить налоги. Насчёт налогов – всё понятно. А если государство так любит сапоги, то кто‑то же должен погреть руки на этой любви. Так я вошёл в первое ремесло. Не скажу: «стал сапожником от Бога». Но после третьего освобождения из тюрьмы – а решётка была моей неразлучной подругой – мне выпала удача: поработал у придворного сапожника в Висмаре. Смекает, значит, ремеслом владел. Мало того, в этом городе сооружена памятная доска в мою честь.
О чём это я?.. Ну да, умелыми руками не обделённый. Через год‑другой практики, то бишь к тринадцати годам, я мог грамотно подбить подошву, сшить сапог, восстановить старые ботинки – так, чтобы они ещё не год послужили.
Колодки не покупал: они мне по наследству от деда и отца достались. Потомственность! С младых ногтей сапоги тачал. Ну и песенку нашу ремесленную напевал: «Сапожник шьёт сапог солдату, солдат шагает на войну, ну а сапожник пьёт за плату всего‑то кружечку одну». Хотя «кружечка» – это про Кёльн или Мюнхен. В Берлине емкость своя – бокал.
У немцев есть пословица Es regnet Schusterjungen. Буквально: «идёт дождь из сапожничьих подмастерьев». Означает, по берлинским понятиям, льёт как из ведра. Так что это не про избыток сапожников, а про погоду. Прикольно, как сейчас говорят: говорится одно, а подразумевается другое. В жизни такое сплошь и рядом.
Приходит красавица, протягивает очень даже недешёвые туфельки и говорит, что они у неё единственные, но каблук уж больно высок, а ей на бал – судьба решается. Каблуки пониже надобны. Но я уже чую: платить не собирается. Дескать, её очаровательная улыбка – уже достаточная плата за мои труды. Она не одинока. Кругом в Берлине полно вполне приличных граждан, которые выкладывают за ремонт или крайне неохотно, или сущую мелочь. Такие клиенты – подсказка: пора тебе, простофиле, изучить более эффективные способы денежного достатка.
Честным трудом и бокала пива не заработать. Нечестным – боязно. Но, сказал я себе однажды, была‑не была. Кликуху Frischfleisch (первоходок) заработал по первому опыту воровства в четырнадцать лет. И не то чтобы я презирал закон. Напротив – относился к нему с глубоким уважением. Но выходило так, что именно за это он меня постоянно преследовал. Закон регулярно кормил и предоставлял жильё – это я о тюрьме, понятно, где я стал полноценным Knacki, то есть зэком. Да, именно закон отковал из меня ein Tausendsassa, мастера на все руки. Такого сноровистого, что, попадая за воровство, подложные документы и другие шалости в лапы тюремщиков, те здоровались со мной всякий раз всё теплей. В четвёртый раз – просто как с соседом по коммунальной квартире, в которой, правда, была решётка.
Тюрьма вообще – замечательное учебное заведение. Человек входит туда желтопёрым неучем. Его спрашивают: Erstes Mal? (Впервые?) А во второй раз, хотя мне не было и шестнадцати, меня называли уже Alter Hase (Старый заяц). Умора! У меня ещё усы не пробились, а уже в бывалые попал. На воле проводил меньше времени, чем в тюрьме. Менялись только пассажиры по общему вагону, которым я всякий раз пояснял: «Ich bin nur wegen Diebstahls hier, keine Gewaltdelikte.» (Я здесь только за кражи, никаких насильственных преступлений.)
Знали ли родители о моих преступлениях? А как же! Для семьи это был позор. Отец наверняка надеялся, что ремесло удержит меня на плаву. Но Германия конца XIX века не была милосердной к тем, кто оступился. После каждого освобождения меня встречала одна и та же стена: отсутствие документов, подозрения полиции, невозможность устроиться на работу, запрет жить в некоторых местах. В том же Берлине. Сто «но» для одного человека!
Я оказывался за решёткой частенько. Некоторые надзиратели, из начинающих, были уверены, что я вхожу в штат постоянных сотрудников. С ветеранами охранного пошиба разговор шёл приятельский. «Опять вы?» – «Я». «Надолго?» – «Как карта ляжет». «Камеру прежнюю?» – «Если свободна». «Сигарету, кофе?» – «И то, и другое». Отношения мои с вертухаями были, ей‑Богу, настолько сердечными, что однажды старшего надзирателя осенило: «Господин Фойгт, вы случайно не собираетесь исправляться?» Лучше бы он меня молотком шарахнул. «Боже упаси, господин Апфельзафт! Тогда мы оба останемся без работы! Давайте не допустим этого безобразия!»
Мы вообще не заморачивались, почему и в который раз я тут оказался. Но от ходки к ходке теплело наше общение, хотя, в принципе, братвой это не приветствуется. Но, с другой стороны, рос мой авторитет и у сидельцев, которые попали на недетские сроки: я с ними делился маленькими благами, достававшимися мне от тюремщиков.
У каждого ремесла есть свои мастера. Спецы по подделке документов. По замкам. Карманники. Но вот сапожник… О, он всегда особняком! Потому что даже самый свирепый надзиратель или рецидивист вдруг да ахнет однажды: «Подошва отклеилась!» А можно ли совместить два ремесла? Да. К примеру, я наловчился чинить сапог, расслабляя клиента байками, и в мгновение ока освобождал его, как минимум, от кисета с табаком. Причём на глазах у этого клиента и даже того, кто стоит за ним в очереди. Это считалось высшим профессиональным искусством. Мне бы в цирк – уж там бы оторвался! На фокусах, конечно.
Когда выходил на волю, меня радостно встречал всякий люд – и законопослушный, и уголовный. Он ко мне стекался со всех концов Берлина. Было даже впечатление, что я тюрьму вроде и не покидал вовсе. Лично был знаком с криминалитетом – и с классиками, и с начинающими. Шить ботинки для воров – особое искусство. Заходит один такой: «Слышал я, ты зачетный мастеровой. А я гляжу: ты на такого не похож». «А на кого похож?» – спрашиваю. Он мне: etwas zusammenschustern. Оооочень обидное выражение: сделать кое‑как, на скорую руку. Ну я ему: «Обкашляем проблему. Тяп‑ляп – это не моё». Тем временем усекаю: пальцы – как у пианиста. Домушник, точно. Штиблеты ему надобны не просто прочные, но и без малейшего скрипа, а это – особая техника изготовления обуви. Я ему: «Ну и плата соответственно».
На первых шагах по криминальной тропе меня часто накрывали неожиданные мысли. Однажды вышел я из тюремных ворот – и уууух! – вдруг решил стать честным человеком. Стал бродить по городу, искать рабочее место по своему сапожному профилю. И что? Обнаружил, что государство относится к честности с подозрением. Работодатель требовал паспорт. Его не было. «Ну а справка?» Справка имелась, но что это был за документ – перечень моих отсидок. Любимец закона! Работодатели морщились, будто я им бумажку с дерьмом подсовывал. А один попался ну очень вежливый, уж так изысканно со мной обращался: «Мы, – говорит, – ценим ваш опыт и вашу откровенность, но предпочитаем менее опытных людей».
Тогда я сделал открытие. В Германии лучше без таких, как у меня, справок. А других-то мне не выдавали. И вообще – человек вроде как человек: с руками, ест, пьёт, спит. А без документов – пустое место. А кто существует? Человек в мундире. Каким бы он ни был – ему уважуха. Это моё маленькое открытие могло бы принести немецкой истории больше пользы, чем многие философские трактаты.
Мне приходилось чинить обувь разным людям. Рабочим. Лавочникам. Торговкам. Полицейским. Военным. Заметил одну особенность: чем важнее господин, тем меньше он умеет самостоятельно завязать шнурки. Зато тем больше людей готовы сделать это за него. В Германии вообще существует особое уважение к шнуркам. Если они встроены в сапог, перед таким – хочешь не хочешь – склоняют головы даже министры. Это открытие дорого мне обошлось. Потому что сделал я его в тюрьме.
Я выходил из тюрьмы несколько раз. Не каждый раз хотел жить по‑новому. Ну то есть честно. Выяснялось: честная жизнь требует такого количества документов, которого у честного человека быть не может. Я ходил по улицам Берлина, смотрел на людей и мысленно раздевал их: где у тебя, дружок, припрятан документ о том, что ты есть, а где средства, на которые ты хочешь есть. И лица прохожих – они до того унылые, что думаешь: чего они все боятся? Понял. Рабочий – мастера. Мастер – чиновника. Чиновник – офицера. Офицер – генерала. Генерал – кайзера. А кайзер, я так кумекаю, боялся только жены и социал‑демократов. И ещё вопрос, кого больше.
Да, вся эта огромная пирамида империи держалась исключительно на мундирах. Однажды я увидел в трактире отставного капитана. Он сидел за угловым столиком и попивал, как водится, Berliner Weisse. Мундир висел на спинке стула. Сам капитан никого не интересовал. Но стоило ему опорожнить последний бокал – а пиво в Берлине подавалось в бокалах 0,3 литра – и накинуть китель, как произошло чудо. Трактирщик вытянулся в струнку. Половой поклонился. Посетители сняли шапки. Что люди – собака трактирщика тявкать перестала. Даже до неё дошло, что значит мундир. Посмотрел я на это представление и сказал себе: «Старый ты дурень! Вот же оно, решение твоей проблемы. Не человек носит мундир. А мундир носит человека».
Эта мысль так меня потрясла, что я несколько дней не мог работать. Я сидел над чьим‑то криминальным сапогом и размышлял. Если старый капитан в одном белье никому не нужен, а в мундире становится почти святым, то выходит, человек – тьфу, блоха! Под стать мундиру и офицерские сапоги. А если так, то условно честному сапожнику открываются новые горизонты. Потому что сапожник постигает главное правило жизни в Германии: подошву можно заменить. Каблук можно заменить. Голенище можно заменить. Так? Ну и почему же нельзя заменить владельца мундира?
И вот тогда, господа, я впервые задумался. Нет, не о том, что пора кончать с мелочёвкой. Пора выходить на большое дело. И признаюсь вам – теперь уже как честный уголовник: мысль эта была настолько проста и великолепна, что я даже снял шапку перед собственной головой. Ведь, между нами, не всегда она была бронзовой.
…Что вы говорите? Да, вы правы. В бронзе я не очень похож на сапожника. Скорее, бравый офицер, чем уголовник. Золушка, мужской вариант. Только вместо хрустальных туфелек – офицерские сапоги. На этом сходство со сказкой заканчивается. Я ж не Золушка, чтобы очаровывать. Как сапожник‑уголовник, я внимательно изучал, что на человека производит самое потрясающее впечатление. Фурнитура. Удивительное дело, но генерал отличается от солдата главным образом количеством пуговиц. Капитан отличается от чиновника главным образом фуражкой. А немецкий народ отличается от всех остальных тем, что перед этими пуговицами и фуражками религиозный трепет испытывает, как витиевато выразился сидевший в соседней камере матерый медвежатник Ганс.
Однажды мне подфартило. Удалось обрести по частям старый офицерский мундир. Как у кого? У старьёвщиков, конечно, которые тоже хаживали в моих клиентах. Договорился с каждым: я привожу в чувство твою обувь, а ты мне за это… ну кто что. Штаны достались от одного старьёвщика, фуражка – от другого, шинель – от третьего. Ну а офицерские сапоги – да‑да, самые настоящие, но в отвратительном виде – я в овраге отыскал, куда случайно сходил по малой нужде.
Офицерские сапоги – это главный документ. По нему можно узнать о человеке всё. Если каблуки стоптаны снаружи – значит, хозяин командует, муштруя на плацу взвод. Если носы стоптаны – значит, спотыкается что ни день. Почему? Потому что часто за воротник закладывает. Если носы блестят – значит, хозяин ждёт повышения. Если не блестят – значит, воооооольно! – повышения уже дождался. Недаром по берлинским казармам гуляла поговорка: «Сапоги – лицо солдата». И офицера, добавлю я. Мои убитые сапоги обрели после тщательной доработки идеальный вид. Любой генерал позавидовал бы!
Так, потихоньку я собрал мной собственноручно приведённый в образцовое состояние офицерский скарб. Конечно же, собственноручно. И держал эту атрибутику, как и рот, на замке. Ну а к чему постороннему уху знать, обладателем какого прикида я стал? Сразу будут вопросы: а чего это вдруг?
Профессиональному сапожнику в офицерской форме, если он уголовник, западло выходить на тёмное дело кое‑как. Долго примерял обновку перед зеркалом. Наконец оно показало удивительную картину. Ещё пару минут назад в него гляделся уголовник в возрасте. А вот после того, как помылся, побрился и оделся – бравый капитан. Вот что прикид сотворил. Ну и для чего эта перелицовка? Если мундир способен превратить старого сапожника в моложавого капитана, то теперь он, этот капитан, способен сделать с окружающими всё, что угодно. Такое, что вся Германская империя обо мне узнает. Без шуток – вся без исключения!
Что Германия – Европа благодаря газетчикам узнала. Но стоп, господа борзописцы, если уж вы решили сделать из меня историческую личность, то дайте мне самому рассказать, как всё было. Потому что газетчики, у кого руки по локоть в чернилах, врали обо мне похлеще, чем я пел на допросах полицейским комиссарам. Между нами говоря, газетчик и уголовник почти одно и то же. Отличаются только тем, что первый придумывает истории о других, а второй – о себе.
Итак, этапы большого пути, как говорят в таких случаях. По профессии – сапожник. По обстоятельствам жизни – уголовник. По воле немецкого народа – капитан. А по милости его величества кайзера – знаменитость. Если разобраться, то единственное честное ремесло из всех перечисленных – сапожное. Когда человек тачает сапоги, он никого не обманывает. Он сразу говорит: «Протяни ноги. Да нет, не в том смысле. По одной, сначала правую». Делает дело – получает деньги. В уголовном вопросе посложнее. Сначала выяснить, есть ли у человека деньги (халявщиков-то полно), постараться отвлечь его байкой о сложных временах, а уже потом заниматься его карманами.
И да, офицерский прикид у меня был. Оставалось найти ему достойное применение, как говорил спец по взламыванию сейфов по кличке Профессор Вилли, с которым я познакомился в третьей ходке. Оставалось осуществить задуманное. Маршрут я знал. Цель тоже – сейф на втором этаже мэрии Кёпеника, как назывался один из берлинских районов. Понятно, что я бы в одиночку её не взял, каким бы гребешком ни обладал. Петушку Фридриху требовались пока что безымянные, но послушные курочки.
Они паслись неподалёку от ратуши, у ближайшего трактира, вытряхивая мелочь из карманов. Это была группа солдат‑отпускников, которые кумекали, хватит ли на всех, чтобы взять по бокалу пива. Едва я подошёл – вытянулись в струнку. Но я окончательно врос в маску доброжелателя: «Ну что, служивые, не откажетесь, если я угощу вас Berliner Weisse?» Кто ж отказывается от халявы? Тем более – солдат.
Тут требуется пояснение. Бокал пива ёмкостью 0,3 литра – 15 пфеннигов. Но даже эта смешная мелочь для солдата срочной службы – заметная доля личных карманных денег. Особенно в отпуске, когда пива вокруг – море разливанное. На денежное довольствие – две марки в месяц – не пожируешь.
«…Ну всё, пока достаточно, – строго сказал я, расплачиваясь с хозяином трактира. – Потом продолжим. Когда решим дело государственной важности. Говорю, как родным детям: у меня есть секретный приказ. Вот он». Я показал лист бумаги с текстом, заверенным печатью – ну не отличить от настоящего документа! А я, кстати, был такой мастер варганить такие же, за что мне некогда влепили пятнадцать лет.
Ну и скомандовал: «Стройся! За мной, шагом марш! Держать равнение, не коз пасти идём!» Кто‑то вякнул: «Куда?» «Сказал же – секрет. Умеют солдаты кайзера хранить секреты?» «Так точно!» – грянул стройный хор.
«Запомните, – продолжал я, не оборачиваясь. – Вам доверено дело государственной важности. Выше голову, тянуть носок. Сегодня, 16 октября 1906 года, о вас заговорит Берлин. Готовы? Не слышу!»
Размякшие было молодцы вмиг протрезвели. Я сменил гнев на милость: «Закончим с выполнением приказа – получите деньги на такой же бокал, но с прицепом». Прицепом называли в Берлине рюмку тминной водки Kümmel. Это окончательно взбодрило солдат, не знавших, что с этого момента они – самые дешёвые в мире подельники. Говоря конкретно, на этапе подготовки они мне обошлись в две марки.
Я приказал построиться, встал во главе колонны и повёл её к ратуше. Трёх солдат я оставил на площади перед ратушей: «Вы – в оцеплении. Время в оцеплении – один час. И чтобы ни одна живая душа!.. Ну, вы поняли». И вручил им по марке. Расходы составили пять марок.
В дверях маячил сторож, которому я бросил: «У нас важный секретный документ для бургомистра господина Лангерханса». «Давайте мне, я передам». «У вас что, уши заложило? – гаркнул я. – До‑ку‑мент сек‑рет‑ный! И не надо нас сопровождать. Оставайтесь на своём месте. Чтобы никто не попал в здание. Покажите пальцем, где нужный нам кабинет».
Петух с остатком курочек взошли по ступеням, прямиком в кабинет бургомистра. Через минуту я ткнул ему в нос бумагу. Это был приказ об аресте господина Лангерханса, а также главного кассира фон Вильтберга за «нерегулярные расчёты за подземные работы».
«Вы видите, документ подписал сам господин фон Мальцан». Лист с квитанцией задрожал в руках городского головы до такого трепета, что бургомистр даже не поинтересовался, кто он такой, этот фон Мальцан. Между тем, это была фамилия директора тюрьмы, где я в последний раз отбывал наказание.
«Ему доверено лично перепроверить финансовое состояние, – уточнил я. – А сейчас открывайте сейф и перекладывайте его содержимое в чемоданы… Чёрт побери! Да откуда я знал, что в мэрии на случай ревизии наличности нет даже приличной тары! Мне вы что, предлагаете за чемоданами к теще сходить?!»
Через считанные секунды кассир господин фон Вильтберг выпростал из тайника два объёмистых чемодана и стал фаршировать их пачками денег. Действие продолжалось несколько минут.
«М‑даааа, – я распушил свои усы, – и это всё – городская казна?» Господин фон Вильтберг развёл руками: «Да, наличности не так много… Четыре тысячи марок или около того».
Я, разумеется, надеялся на более солидную сумму. Но для порядка упрекнул: «Хорошенькое дело… Вы её, эту казну, пропиваете что ли?.. Совсем обнаглели!»
Не обращая внимания на то, что кассир вспыхнул, как красная девица, я отдал команду: «Строиться! До тех пор, пока господин фон Мальцан не оповестит вас о получении документа, вы остаетесь в качестве арестованных. Потом восстановите телефонное сообщение – а я на всякий случай перерезал провод. Оставлять при вас солдат считаю знаком неуважения к власти. А горожане обязаны доверять ей безоговорочно!» – патриотично гаркнул я напоследок. И возглавил шествие на первый этаж.
Солдаты старались. Особенно те, кто шёл за мной. Я вообще не прикасался к священному грузу. На кряхтение за моей спиной отреагировал самым простым посланием: «Носильщикам – двойная порция Kümmel». Колонна охнула. Она не ожидала такого подарка судьбы.
«Шутка! – успокоил я. – Всем двойная порция. Носильщикам – по дополнительному бокалу пива».
Я, понятно, был при собственных деньгах. У меня оставалось ещё марок десять, не больше.
Чеканным шагом мы протопали по площади рядом с ратушей и направились к железнодорожному вокзалу – он был примерно в километре от ратуши. Чемоданы перекочевали в вагон, и я рассчитался с бравыми солдатами. Я объявил им благодарность от командования, находясь на нижней ступеньке вагона, и отдал честь.
Слышал, один умный человек сказал: «Обидно, когда твои мечты сбываются у других». Каким‑то образом эта мысль пронзила мозг недотёпы Малыша Вилли, с которым мы отбывали срок в тюрьме. Это ему, по дурости своей, я много лет назад рассказал о том, как можно взять городскую казну не как положено у медвежатников – ночью, взламывая сейф, – а как раз наоборот: днём и безо всяких отмычек. Просто хапнуть миллион и навсегда забыть про то, что я бывалый Knacki.
Именно он, Малыш Вилли, и сдал меня полиции, которая через две недели взяла меня под локотки, когда я завтракал в буфете вокзала… в Берлине. Как это – почему сдал? Потому что я не взял его с собой. Не поделился фартом. Жадность – главный грех человека!
«Ясен пень, – сказал как‑то пришедший ко мне, бронзовому, один российский турист, по виду отсидевший не меньше десятки. – Нутром чую, что, встретившись с этим Фойгтом, я бы посоветовал не трещать о своих планах с сокамерником. Слил‑то его свой, с кем баланду хлебал. И, что понятно, за баланду же и слил. Уж я бы подсказал, куда следовало заныкать чемоданы с миллионами рейхсмарок».
«И куда же?» – спросил его товарищ, тоже типичный криминал, как оказалось, из тамбовских.
Тот, оглядевшись вокруг и, не обращая на меня внимания, выпалил: «Да утопил бы их в озере. Таких тут завались, стоит отъехать от Берлина на поезде. И главное – нет тут рыбаков, каких у нас через край в подобных местах».
Я едва не расхохотался. Вопрос, где делать схрон, который немцы называют Bombe bauen, – заключительный и самый рискованный этап в жизни уголовника. Но где я разместил честно украденные чемоданы… об этом – тсссс…
О взятии ратуши судачил весь Берлин. Поэтому надзиратели принимали меня на этот раз не просто как родственника, а ещё и как Тиля Уленшпигеля.
Я отвлекусь от сюжета с вашего позволения… Вы, верно, думаете, тюремный надзиратель – суровый человек? Ничего подобного. Это – трепетная личность. Особенно когда трепещет подошва, требующая клея. После ремонта он становится счастливым, как ребёнок, получивший конфету.
«Господин Фойгт, – говорил мне один такой, господин Гельдмахер, – не могли бы вы посмотреть?» «Мог бы». «Но – срочно». «Срочно будет стоить табаку – на три самопальные папиросы. Табак вперёд».
Через полчаса его сапоги выглядели как новые. После этого он брал меня под руку и запирал меня в камере с таким почтением, словно провожал в собственную квартиру с красавицей‑женой впридачу. Иногда он подначивал: Der Schuster trägt die schlechtesten Schuhe (Сапожник, а ходит в худых сапогах).
Ну я ему в тон: «Дайте мне кожу и инструменты, и я себе такую обувку смастерю – кайзер позавидует!»
В общем, так получалось, что я – важное звено между начальством и нашей камерой.
В тюрьме меня уважали ещё и потому, что я, несмотря на близость к начальству, никогда не сдавал своих. Не потому, что про это всегда узнавалось. А потому что jemanden verpfeifen – настучать на кого-либо – считалось нарушением профессиональной этики. Ну да, есть правила, которых следует придерживаться. Не кради у сокамерника. Не думай, что твой обман останется незаметным. Не играй в карты с бухгалтером. Не спорь с человеком, который умеет открывать замки. Знаешь законы тюремного мира – будешь жить спокойно.
Чинил обувь. Лопал Knastpraline, как шутливо кличут тюремную еду – от слов «тюрьма» и «шоколад с начинкой». Попутно размышлял о государственном устройстве. Вот и я, отныне капитан из Кёпеника, пришёл к удивительному выводу: сам по себе человек государство не интересует. Только бумаги. Есть у тебя документ – ты существуешь. Если нет – ты, считай, вовсе не рождался.
Отпускники, которые остались без наказания (они же выполняли приказ капитана), будучи на воле, получили свою минуту славы. Когда меня поймали и кинофабрика сходу стала снимать обо мне фильмы, а фотографы отозвались сериями снимков, те же самые солдаты с удовольствием поучаствовали в съёмках. Сыграли самих себя. И заработал каждый уже не на бокал с прицепом, а на бочку Berliner Weisse.
Сбылось моё пророчество. Берлин, который единодушно посчитал дерзкую акцию анекдотом, стал узнавать каждого героя в лицо. Из уст в уста лился один и тот же рассказ о капитане из Кёпеника и солдатах‑отпускниках. Заурядный трактир, где отрывались на пиве отпускники, в одночасье превратился в место паломничества, а его владелец почувствовал в себе великого рассказчика. Получая при этом чаевые, превосходящие стоимость пива.
Обогатилась речь берлинцев. Словосочетание «капитан из Кёпеника» породнилось с ещё одним – Köpenickiade, только что родившимся немецким словом. Оно обозначало целый букет понятий: дерзкую мистификацию, ловкую аферу, розыгрыш, основанный на слепом подчинении авторитету, бюрократический абсурд.
Через считанные часы сообщения о капитане из Кёпеника и его команде были опубликованы в берлинских изданиях, потом – в газете в шведском Мальмё, во французском журнале L’Illustration. И уже отсюда – в остальные города и веси Европы и за океаном. Туристы требовали встречи со мной, выкладывая приличные суммы за рассказ из первых уст. Волна мировой славы накрыла меня, бывалого уголовника, который безо всякого насилия, угроз и оружия среди бела дня смог опустошить городскую казну.
Ну вот стою на пороге ратуши Кёпеника. Бронзовый капитан, чуть сутулый. Каждому своё. Мне – бронза и добрая память. Туристам – мой рукав, из которого вынырнет, возможно, дубликат знаменитого лжеприказа. Детишкам – веселье: прыгают себе по ступенькам ратуши, шлёпая меня по сапогам. У экскурсоводов – свой резон: знай себе повторяют историю, которую в Германии почти все знают с колыбели.
Меня по-разному кличут. Народный герой. Мошенник. Одни говорят, что я посрамил тупую власть мундира. Другие напоминают: не надо романтизировать уголовника. И всякий раз я думаю: кто же я на самом деле? Городская легенда? Tresorknacker (взломщик сейфов), который, кстати, к сейфу не притрагивался? Гид по музею в ратуше, где до сей поры стоит распахнутым этот сейф, однажды так выразился: «Tresorknacker в случае с Фойгтом романтизировался как “интеллектуальный” вор – человек, который работает не грубой силой, а знаниями замков и механизмов». Уточню: знаниями немецких реалий.
Тогда как можно описать шорох, что я навёл в ратуше? Если одним словом, то, согласно уголовному кодексу, это скорее Gewaltdelikt, насильственное преступление, хотя обошлось без крови и угроз. Афера в чистом виде. Или анекдот.
С рождения моя жизнь напоминала анекдот. «Ты где на свет появился?» – «В Тильзите. В 1848‑м. Вместе с первым в городе почтовым ящиком». Соседи сходу байку сочинили: «Знаете, откуда доставали новорождённого малыша Фойгта?» Когда я был живым человеком по имени Фридрих Вильгельм Фойгт, никто и представить не мог, что столичные школьники станут учиться в заведении, названном в честь “капитана из Кёпеника”, который был, говоря по чести, не шибко-то обученный: всего-то три класса тильзитской школы.
Если бы я сказал такое в 1906 году, меня бы подняли на смех. Ну а тогда, ровно сто двадцать лет назад, меня теребили все сокамерники. За соседство в одной камере со мной платили! Тюремщики почувствовали гордость за свою малопочтенную профессию.
Чтобы увернуться от водопада известности, я умолял тюремное начальство: «Дайте возможность заниматься моим главным ремеслом!» «Это каким же? – язвили вертухаи. – У тебя вон сколько талантов. А ты-то, как сапожник, будешь при ноже и молотке. Кто ж такое разрешит?» «Да не мокрушник я! – ору в сотый раз. – Это вообще не моё».
Порой мечта осуществлялась. Припал к обуви. Но шли-то не за починкой сапог. Народу хотелось услышать историю из первых уст. Они ждали представления. Что я, напрочь лишённый актёрского дара, начну изображать офицера, командовать невидимыми солдатами, смеяться над прусской дисциплиной.
«Ну какой из меня артист?» «Да ты почище любого артиста! Сколько шороха навёл…»
Язык мой распух от собственных рассказов. Для публики это была байка, для меня, человека, которому под шестьдесят, – повод ответить на вопрос: удалась ли жизнь?
«Как это – не удалась, – говорил с укоризной тоже ставший легендарным тюремный начальник фон Мальцан. – Суд, как ты помнишь, учёл, что на это грандиозное преступление ты пошёл, несмотря на то что всю жизнь стремился к честному труду. Сапожному труду. Тебе впаяли четыре года, а по распоряжению свыше ты отсидел всего два. Между тем обвинение напомнило о солидном букете правонарушений. Напомню: “за несанкционированное ношение униформы, нарушение государственной политики, лишение свободы, мошенничество и серьёзную фальсификацию документов”. И добавил шёпотом: “Будь моя воля, я бы или на пожизненное закрыл, или… или просто тебя помиловал”.»
Ну тебе и фон Мальцан: из-за меня готов пойти на должностное преступление! Вот чертила! А всю жизнь притворялся законопослушным…
А если подумать, может, пожизненное-то – срок не такой уж утомительный. Этих самых «если» мешок наберётся. Если я в бронзовом состоянии стою уже тридцать лет, и ко мне валом прет народ, с удовольствием пристраиваясь к моему очень удобно расположенному левому локтю? Если в каждый день моего рождения проходит шествие солдат с капитаном во главе, и эта банда… извините… компания готова вновь подняться по ступенькам и повторить сюжет с забором средств из сейфа городской казны, придуманный мной?! Правда, называется этот ритуал мудрёно – реконструкция. То есть афера превратилась в бриллиант исторического наследия.
И ещё «если». Если до того, как в 1996 году – ого, эту круглую дату неплохо бы отметить! – стал я бронзовым, пришлось побывать и в восковом формате?
Вы и теперь считаете, что я переусердствовал в своём возвеличивании?
Заметил я одну особенность. Цифра 2 в моей жизни. Она повторялась многократно. Я ведь два раза покушался на кассу. Второй, как известно, был оглушительно удачный. Но задолго до него, в 1890 году, я, вооружённый ломом, пытался ограбить судебную кассу в Вонгровице, в провинции Позен, в ту пору относившейся к Пруссии. И вот за это – за попытку! – мне выписали пятнадцать лет тюремного заключения. А берлинский вариант, сделавший меня легендой, обеспечил мне четыре года заключения, да и тот вдвое скостили по указанию кайзера. «Ну да, Вильгельм Вильгельма не обидит», – сказал как-то всё тот же завистливый Малыш Вилли, ну тот, который меня сдал.
Ещё одна примечательная двойка. Я родился в Германии, а последние годы жизни провёл в Люксембурге. Случайность? Не скажите. Даже когда я оказался на пике популярности, власти Германии относились ко мне с настороженностью. Почему – понятно. Неимущий люд увидел во мне такого же маленького человека, но удачливого. Я же сумел перехитрить государственную машину. Человек, обделённый властью, смеялся не надо мной, а вместе со мной. Над высокомерной Пруссией, над чиновниками, над дисциплиной, превращённой в икону.
Люди потешались над солдатами‑исполнителями, над мэром Кёпеника и, конечно, над самими собой: «И это мы, немцы, которые возносят нашу склонность к порядку, послушанию и почтению к униформе…» То есть сам Вильгельм Второй признал, что мундир сильнее здравого смысла.
Так я задумался об эмиграции. Тем более, мои поездки по странам Европы продолжались. Я становился и частью коллективных шоу, и давал сольник, говоря современным языком. Один русскоязычный эмигрант, который был на моём концерте, решил сострить, повторив за Александром Блоком его строку, слегка видоизменённую: «Покой нам только с Ниццей!» Правда, потом пожалел. Я, который был в Ницце, вообще не понял, с какого бока тут русский поэт… Мне бы с родным немецким разобраться.
Но – удалось удивить этого эмигранта своим рассказом про 16 октября. Как и Канаду, и США, где выступал в эстрадных шоу, играя самого себя. Не забывал и о Европе. После выступления в Люксембурге понял: поселюсь здесь и в паузах между шоу буду… тачать сапоги. И да, соскучился по своему ремеслу. А ещё, по контракту с братьями Ринглинг, буду выступать в рамках экскурсий по «Цирку Барнум и Бейли». Тоже, как видите, связка двух видов занятий. Там же и пенсионером был зарегистрирован. В этом уютном уголке Европы не было наплыва моих почитателей, что меня вполне устраивало.
Ну смотрите: вот же ирония судьбы. Уворованные… нет, не так… выведенные за пределы ратуши четыре тысячи сделали из меня честного человека! С паспортом, о котором я мог только мечтать.
Средства были. Здешний люд спокойнее: читал книгу «Как я стал капитаном Кёпеника» (кстати, она была переиздана в 2016‑м). В Люксембурге в 1920 году я оказался в первой десятке владельцев «Ситроена», который только начал выпускаться. Но накатила болезнь, про которую врач сказал: «Катаральный синдром при гриппе». 3 января 1922 года умер. (Обратите внимание – рядом всё те же две двойки.) Моя могила до сих пор является самой посещаемой на кладбище Либфрауэн. Об этом говорят букеты цветов и монетки, которые нередко оставляют там группы посетителей. Ухаживала за ней много лет дирекция цирка Саррасани. Смеётесь? А чего бы не посмеяться? Я уже говорил, что из меня получился бы идеальный цирковой фокусник.
Ещё одна двойка: первый раз я в воске появился на Унтер‑ден‑Линден в берлинском музее Castans Panoptikum буквально через считанные дни после взятия мэрии. Через много лет я попал в кабинет мадам Тюссо в Лондоне. Ну и заключительная двойка. Один Вильгельм правил империей, другой Вильгельм показал, насколько смешной эта империя может выглядеть. К слову сказать, Вильгельм II, который, как утверждают историки, очень смеялся над этой историей и даже сказал следующее: «Вот что значит дисциплина. Ни одна другая нация в мире не может сравниться с нами!» Я так думаю: хорошо, когда кайзер не лишён чувства юмора! Тот самый кайзер, который с удивлением знакомился с моим перевоплощением, листая полицейское досье.
А теперь – напоследок – ещё одна вещь, которой я заканчиваю рассказ о себе, любимом. Я, тот самый капитан из Кёпеника, возвращаю индустрии берлинского туризма в том же Кёпенике то, что я так успешно взял 120 лет назад. Деньги. К слову сказать, мой первый крупный и абсолютно честный заработок случился в день освобождения из тюрьмы – самой последней в моей жизни: мой голос увековечили на граммофонной записи, за что я сходу получил 200 марок. Серьёзная сумма. Сельчанин мог бы на эти деньги купить корову или лошадь. Надомница – швейную машинку. Музыкант – пианино. Мне лично хватило на приличный костюм, пару изысканных кожаных ботинок и ещё на другие обновы. Ходил‑то в таком рванье, что вспоминать стыдно.
Ну да, навар оказался смешным. Добыча – примерно 2–4 годовых дохода обеспеченного человека, на которые мог бы купить скромный домик. Если перевести на современные деньги, то по покупательной способности – не больше 30 тысяч евро. Выходит, зря рисковал? С одной стороны – так. А с другой: большие деньги я заработал не на похищенных марках, а на известности. Интервью, автографы, выступления на сцене, издание мемуаров.
Ну вот, отбегал своё. Стою на месте своего громкого подвига. Скорее всего, я – единственный в мире преступник такого уровня, которому подарили столько бронзы. И где? У входа в мэрию… Сейчас думаю: на радость или на беду она мне сдалась? Миллиона не хапнул, как рассчитывал. Но, может, в этом и удача. Это, как оказалось, не самая главная потеря в жизни. Жаль, что жизнь так нескладно сложилась: в тюрьме я провёл ровно половину жизни – 29 лет из 57 – это к моменту самого элегантного ограбления. Да, именно так в газетах и написали.
ОТ АВТОРА
По поводу утверждения господина Фойгта о себе как о единственном в мире преступнике, в честь которого установлен памятник. Он явно погорячился. Таких примеров в мире предостаточно.
Особый сказ – о политических преступниках, ставших героями и удостоенных памятников. К примеру, Nat Turner, США. По законам Вирджинии – убийца и мятежник. Сегодня ему установлены памятники как борцу против рабства. Австралиец Ned Kelly был разбойником, грабителем и убийцей, за что казнён в 1880 году. Но его превратили в народного героя и разместили его статуи в разных частях страны.
Поговаривают, что в Украине есть памятник знаменитому вору и убийце Мишке Япончику. Уточняю: не памятник, а мемориал. Расположен в городе Вознесенске Николаевской области, где он был убит. Время от времени табличку разбивают те, кто считает его преступником, а восстанавливают те, кто считает его человеком‑легендой и возлагают цветы. Хотя на еврейской могиле они неуместны. Выражение «памятник Мишке Япончику» стало названием шансона, который завершается строками: «Мишка Япончик – легендарный кент, будет в Одессе Мишке монумент».
В 2015 году в Ливерпуле был открыт знаменитый бронзовый памятник The Beatles, где изображены все четыре участника. Он находится на набережной Pier Head и является одной из главных достопримечательностей города. Самая известная история произошла в 1968 году в Лондоне. Во время полицейского обыска у Джона Леннона и Йоко Оно нашли каннабис и другие запрещённые вещества. Леннон в итоге признал вину по обвинению в хранении каннабиса, был оштрафован на £150 и получил официальную судимость. Именно эта судимость позже создала ему проблемы с американскими иммиграционными властями, когда администрация президента Никсона пыталась добиться его депортации из США. Это, по сути, единственная полноценная уголовная судимость среди участников Beatles, получившая широкий резонанс. Остальные музыканты имели по несколько задержаний и проблем с законом, связанных в основном с марихуаной и гашишем, за что были оштрафованы.
Использованы иллюстрации из социальных сетей.
Комментариев нет:
Отправить комментарий