Исчезнувшая провинция: вспоминая Буковину
Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
Cristina Florea
Bukovina: The Life and Death of an East European Borderland
[Буковина: жизнь и смерть восточноевропейского пограничья]
Princeton University Press, 2025. — 432 p.
Camelia Crăciun, Irina Nastasă‑Matei, Valentin Săndulescu, Francisca Solomon
Yiddish Culture in Greater Romania (1918–1940)
[Идишская культура в Великой Румынии (1918–1940)]
Central European University Press, 2025. — 240 p.
В ящике письменного стола у моих родителей лежал конверт авиапочты со штемпелем Черновцов. Этот бумажный посланник из Западной Украины попал к нам домой в Сиэтл из‑за «железного занавеса». На конверте с красно‑синей каймой красовались серп и молот и марка в шестнадцать копеек.
Все детство я слышал названия «Черновиц» и «Буковина», но понятия не имел, где это. Я рос на рассказах родителей о поездках в качестве туристов в Советский Союз: чемоданы их были битком набиты контрабандой — книгами на иврите, пасхальными агадами, кассетами с израильскими песнями. И лишь впоследствии я узнал, что это значило: в 1974 году, вскоре после свадьбы, они присоединились к тем, кто нелегально протаскивал за «железный занавес» еврейский язык и традиции, кто поддерживал искру, которую тоталитаризм так стремился потушить.
В первую из поездок они отправились в Черновцы, столицу Буковины; там их тенью сопровождали сотрудники «Интуриста». На Симхат Тора родители выбрались в маленькую синагогу, «туда набилось шестьдесят душ», писали они впоследствии.
Само название «Буковина» кажется чересчур музыкальным для картографической судьбы этого края: полукружье холмов между Карпатами и Днестром, пограничная территория, которую по очереди присваивали все империи по соседству. Однако почти столетие она воплощала собой некое парадоксальное устроение — систему переплетающихся привязанностей, державшуюся не столько на общности, сколько на установленных порядках. Эта провинция, невзирая на уязвимость, дала миру одну из блестящих культур современной Европы. Административный строй Буковины породил почти невероятное явление: оказывается, корректность можно предписывать на законодательном уровне, а толерантность насаждать распоряжением руководства.
Книга Кристины Флори «Буковина: жизнь и смерть восточноевропейского пограничья» представляет собой тщательнейшее исследование и этого эксперимента, и его провала. Флоря воскрешает целый хоровод обитавших в здешних краях народов — румыны, украинцы (тогда их называли русинами), немцы, евреи — и показывает, как в Буковине воплотилась идея Габсбургов.
Флоря начинает рассказ с 1775 года, когда австро‑венгерская династия Габсбургов отобрала Буковину у Оттоманской Порты и превратила это лесистое пограничье в то, что на административном языке называется Lehrwerkstatt — учебную мастерскую при школе просвещенного правления. Реформы Иосифа II принесли толерантность, обязательное образование, кадастровые работы, весь аппарат секулярного управления. Проект отличался масштабностью планов: по словам летописца Галиции Карла‑Эмиля Францоза, «вдохновенная идея превратить Австрию в германский Kulturstaat увенчалась успехом исключительно в Буковине». Из пограничья Буковина превратилась в территорию преобразований, где законы, языки и религии соседствовали друг с другом, а органы власти способствовали распространению плюрализма.
То, что в ретроспективе может показаться напыщенностью и бумаготворчеством, служило высшей цели. После 1867 года, когда монархия признала евреев полноценными гражданами Австро‑Венгрии и гарантировала всем народностям право на сохранение собственного языка, административное воображение сделало такое сосуществование понятным и — по крайней мере, на время — терпимым. Город Черновиц стал самым похвальным результатом этого эксперимента.
На рубеже XIX–XX веков узловое расположение города — отсюда расходились дороги на Вену, Лемберг, Одессу — помогло превратить окраинное герцогство в «коммутатор культур». В провинциальной столице с замашками метрополии издавали газеты на нескольких языках. На Ратхаусплац публицисты‑социалисты охотились за брошюрами на идише. Набожные евреи проезжали через город по дороге к хасидским дворам провинции — Садигурскому, Вижницкому, Боянскому, где на позолоченных тронах восседали Wunderrebbe . Черновиц обзавелся прозвищами: «Иерусалим на Пруте», «Восточная Вена», а также собственной мифологией. Францоз называл Черновиц «передней германского рая», другой почитатель этого города шутил, что здесь даже куры выцарапывают в пыли строки из Гёльдерлина.
Больше всего от такого общественного устройства выиграли евреи (правда, вскоре у них возникли дурные предчувствия). К 1900 году евреи составляли примерно треть населения Черновиц (а в некоторых городах Буковины и большинство). Они открывали банки, лесопилки, пивоварни, редактировали крупнейшие газеты (в том числе Czernowitzer Tagblatt и Czernowitzer Allgemeine Zeitung), занимали государственные посты, поставляли ректоров и деканов в самый восточный немецкоязычный университет империи. В гостиных и в школьных кабинетах габсбургский идеал Bildung — формирования личности посредством высокой германской культуры — соседствовал с задушевностью идишкайта. Напряжение между ассимиляцией и отстаиванием самих себя стало творческим стимулом Буковины.
Во время Первой мировой войны Буковину по очереди занимали российская и австрийская армии, и каждый такой захват оставлял по себе разорение. Российские войска обвиняли евреев в шпионаже в пользу Австрии. Флоря цитирует донесение 1915 года из деревни близ Черновиц, где казаки «похитили четырех бородатых евреев, перевезли их через скованную льдом реку, связали бородами и велели одному из них играть на скрипке, а остальным плясать». По замечанию драматурга и фольклориста Семена Ан‑ского, «при австрийцах евреи имели все гражданские права, теперь же евреев зверски убивали».
В 1918 году с падением империи рухнул и старый порядок, способный вместить противоположности. Послевоенная аннексия Буковины Румынией положила конец габсбургскому плюрализму. Новая «Великая Румыния» объединила в себе области, прежде принадлежавшие противоборствующим империям: габсбургскую Трансильванию и Буковину, российскую Бессарабию. Имперские коридоры, некогда связывавшие Вену и Черновиц, Черновиц и Лемберг, оказались отрезаны. Черновиц стал пограничным городом.
Многоязычную Буковину вдруг в одночасье перевели — в прямом смысле — на иное наречие власти. Памятник Шиллеру заменили на статую зубра, топчущего габсбургского орла. Хауптштрассе превратилась в улицу короля Фердинанда, Херренгассе — в улицу Янку Флондора (в честь политика, ратовавшего за объединение с Румынией). Немецкий утратил статус государственного, в школах ввели обязательное изучение румынского, отныне официального языка образования, закона и государственного управления. Побывав в 1922 году в Чернэуц, юный румынский националист Мирча Элиаде отметил, что «только 2% здешних румын знают румынский».
«Румынские чиновники и националисты в Буковине, — пишет Флоря, — считали евреев самым серьезным религиозным препятствием к румынизации края». Еврейские школы отныне терпели, только если они переходили под румынский контроль, нанимали учителей с румынским дипломом и по‑румынски преподавали основы румынского государства и права.
Преподавателей‑евреев увольняли или выдавливали из университетов, чиновников‑евреев выгоняли со службы, землевладельцы‑евреи лишились наделов в результате аграрной реформы. Лига национально‑христианской защиты призывала к бойкоту еврейских магазинов. К середине 1920‑х годов университеты ввели numerus clausus для абитуриентов‑евреев. Прежний государственный нейтралитет превратился в новую арифметику «свой‑чужой».
Однако политические меры, лишившие национальные меньшинства прежнего общественного положения, способствовали их культурному самоутверждению. Вычтенные из грамматики имперского гражданства, общины начали выступать в свою защиту, причем каждая на родном наречии. Для буковинских евреев таким был идиш. Эта история рассказана в книге «Идишская культура в Великой Румынии (1918–1940)» — совместном труде румынских исследователей Камелии Крэчун, Ирины Настасэ‑Матей, Валентина Сэндулеску и Франчиски Соломон.
Книга Флори представляет нам архитектуру плюрализма, сочинение Крэчун и ее коллег восстанавливает акустику, звук идишской современности, отражающийся эхом и в Буковине, и за ее пределами. Эти две книги, если читать их вместе, показывают один и тот же момент с разных ракурсов: Флоря объясняет, как румынизация переломила прежний многоязычный порядок, Крэчун сотоварищи демонстрируют, что и после этого перелома еврейские преподаватели, писатели и актеры отказывались молчать.
Настасэ‑Матей по разрозненным архивным данным восстанавливает портреты фундаментальных институтов, благодаря которым идишская культура в новой Румынии оставалась доступной: это были и школьные ассоциации, и читательские кружки, и культурные союзы, и рабочие клубы. После аннексии Буковины здешние преподаватели‑евреи, получившие образование еще при Габсбургах, моментально перегруппировались и в 1919 году создали «Черновицер Идишер Шулфарейн» во главе с Якобом Пистинером и баснописцем Элиэзером Штейнбаргом. «Шулфарейн» финансировал идишские школы в Чернэуц и других городах Буковины, разрабатывал секулярные учебные планы, обучал педагогов. В маленьких городках открывались библиотеки из подаренных книг, в импровизированных театрах выступали странствующие труппы, множились хоры и литературные вечера. Руководители «Шулфарейн» посредством петиций, официальных записок и бесконечных переговоров с вечно подозрительными инспекторами боролись за право преподавать арифметику и историю на языке улиц, а не только на языке Бухареста. Они организовывали летние лагеря, занятия для взрослых, лекционные кружки для рабочих. На идиш, которым долго пренебрегали как языком бедноты, ныне взглянули по‑новому: как на современный язык наставничества и достоинства. В ту эпоху, когда евреям Буковины внушали, что это уже не их государство, они в ответ создавали собственную культурную среду.
Как показывает Соломон в написанном ею разделе книги, редакторы и прозаики — «выпускники» черновицких кафе и галицийских типографий — потянулись в Бухарест. В том числе и уроженец Черновиц поэт Ицик Мангер, в своих балладах перекладывавший Пятикнижие на наречие Буковины. В стихотворении о портных, шьющих наряд Аману, он пишет:
Он сказал Эстер: давай в Вену сбежим,
Королева моя лилейная,
Все наши пожитки заложим в ломбард
И купим «Зингер», машинку швейную.
Тем временем идишская сцена от Ясс, где Авром Гольдфаден собрал первую в мире профессиональную труппу, выступавшую на идише, до Бухареста олицетворяла собой это стихотворение Мангера. Из главы, написанной Крэчун, мы узнаем о том, как актеры играли пьесы Мольера и Переца, Шекспира и Шолом‑Алейхема, порой на одной неделе. Идишский театр стал государственным институтом без государства.
Обе книги, если читать их подряд, показывают, что длинные сумерки между падением империи и днем уничтожения прорезал, пусть ненадолго, но ослепительный свет.
К 1930‑м годам плюрализм, некогда придававший блеск Буковине, потускнел. Трамваи все так же грохотали мимо все тех же зданий, в кафе все так же подавали венские пирожные, но за этим лоском не было видно, как уже переписывают общественный договор.
После того как в 1933 году Гитлер пришел к власти, Меир Тайх, буковинский сионист, посетовал: «Мы больше не хотим быть германскими культуртрегерами. Слишком сильно мы тяготели к Германии и в политическом, и в культурном смысле. Голове и сердцу придется отвыкать. Наша трагедия в том, что многие из нас по‑прежнему вынуждены говорить об этом по‑немецки».
Его признание вызвало всеобщее изумление. Между хасидами, марксистами и сионистами вспыхнули ссоры: споры о будущем под сужающимся небом.
То, что в 1920‑х начиналось как «румынизация», превратилось в откровенные гонения. Под руководством сменявших друг друга правительств правого толка — в том числе и режима Гоги‑Кузы, продлившегося недолго, с 1937 по 1938 год (после чего началась королевская диктатура), — переписывали законы, чтобы лишить евреев гражданских прав. У евреев отнимали коммерческие предприятия, закрывали газеты, адвокатов‑евреев лишали лицензии. Фашистские движения — «Легион архангела Михаила» и «Железная гвардия», его милитаризованное крыло, — соединяли православный мистицизм с расистской паранойей: «Евреи опоганили наши города, ради спасения нации нужно избавиться от евреев». К середине 1930‑х годов в газете «Легиона» о Буковине язвительно отзывались как о «еврейской колонии, куда затесалась горстка румын».
Философ Эмиль Чоран — как и Элиаде, в ту пору ярый националист, — рассуждал, что «у демократического режима Румынии нет иной миссии, кроме как защищать евреев и иудео‑румынских капиталистов».
В 1937 году Октавиан Гога, став премьер‑министром Румынии (и первым фашистом на этом посту), объявил, что задача государства — «очистить» города Бессарабии, Молдавии и Буковины от «десятков тысяч жидов с их больными глазами». Правление его продлилось считаные недели, но антисемитская ненависть никуда не делась.
Летом 1940 года советские танки перешли через Днестр и заняли северную половину Буковины, оградив тамошних евреев от наступления нацистов. Правда, менее чем через год советские войска вынуждены были отступить, но и за этот срок то немногое, что еще оставалось от общественного доверия, рассеялось без следа.
В 1940–1941 годах около 96 тыс. этнических немцев Буковины переселили в Германию по программе Heim ins Reich: предвестье разделения по национальному признаку. И когда в июне 1941 года румынские и германские войска вошли в Буковину в рамках операции «Барбаросса», их встречали флагами, звоном церковных колоколов и актами неистового возмездия населения «большевистским элементам»: таковыми здешние жители почитали евреев.
За считаные дни по всей Буковине прокатились погромы. В селе Милиево украинские партизаны на улицах срывали с евреек одежду и кнутами забивали их насмерть, в Бэнила‑пе‑Сирет сельчане убили 15 евреев и смазали их кровью оси повозок, в селе Чудей румынские солдаты уничтожили 500 евреев, в городке Рэдэуць свитки Торы порвали на подметки для сапог. Такие бесчинства даже вызвали недовольство немцев: «Айнзацкоманда присоединилась к румынской полиции, — говорилось в донесении, — дабы обеспечить порядок».
В самих Черновицах истребление евреев носило методический характер. Где некогда секретари учебных заведений отмечали студентов, ныне составляли списки тех, кого следовало истребить. За один‑единственный дождливый октябрьский день 1941 года 50 тыс. черновицких евреев согнали в гетто, за колючую проволоку. Мэр города вспоминал: «Тех, кого отобрали для депортации, согнали в группы по две тысячи человек, провели по грязным улицам к вокзальным пандусам и отвезли на берег Днестра».
Многих пристрелили при переправе через Днестр. «Мы ходили к реке напиться, — вспоминал один из уцелевших, — вода покраснела от крови».
В течение последовавших массовых депортаций — а с октября 1941‑го до лета 1942‑го из Буковины выслали около 74 тыс. евреев — списки местного населения превратились в транспортные листы. Чернила административной деятельности стали чернилами уничтожения. На поездах и пешком евреев гнали в Транснистрию, «территорию за Днестром».
Аарона Аппельфельда, впоследствии описавшего на иврите леса Буковины, мальчиком депортировали в один из концентрационных лагерей Транснистрии. «Детей, еще вечером игравших на бетонном полу в пять камешков, наутро находили замерзшими насмерть», — писал он. Тиф, дизентерия и голод довершали начатое румынскими солдатами. Возмущалось даже нацистское руководство. Адольф Эйхман, пишет Флоря, «предупредил румынские власти, что подобные беспорядочные высылки <…> угрожают нарушить поток депортаций по всей Европе».
К 1943 году от еврейского присутствия, некогда определявшего городскую жизнь Буковины, почти не осталось следа. От довоенного еврейского населения в сотню тысяч уцелела лишь треть. Но даже тогда, по словам Флори, «преданность черновицких евреев немецкой культуре была настолько сильна, что у них не укладывалось в голове: за постигшими их несчастьями стояли немцы».
«Я не могу ненавидеть немцев, — сказал Северин Шрайер, переживший Холокост, — пусть даже они истребили нас всех до единого, я не могу их возненавидеть, потому что это значило бы возненавидеть самого себя».
Красную армию, в 1944‑м освободившую Черновцы, встретил город призраков: синагогу превратили в склад, кладбища осквернили. Уцелевшие евреи, тысяч девять, возвращаясь из Транснистрии, обнаруживали, что дома их заняты, а соседи… молчат.
После войны Буковина в составе Советского Союза превратилась в Черновицкую область. Многие еврейские здания сменили название и назначение. В синагоге устроили кинотеатр, «место, где люди смотрят кино, играют в автоматы и на бильярде, — писал Аппельфельд. — Может, оно и к лучшему. К чему эта лживая сентиментальность».
В Еврейском народном доме, памятнике неоклассицизма, довоенной гордости Черновиц, открыли Дворец культуры текстильщиков. Книги на немецком — «отголоски фашизма» — сдавали в макулатуру. Множились монументы героям‑красноармейцам. Но евреев — умерших, уничтоженных, депортированных — мемориала не удостоили. Сохранение памяти по воле государства обратилось в свою противоположность.
Разделение лишь усугубляло забвение. Ведь в то время как Северная Буковина вошла в состав СССР, Южная оставалась частью Румынии, теперь коммунистической. Каждая власть придумывала собственное алиби. В Румынии официальная историография продвигала миф о «многовековой толерантности», запрещая упоминать о депортациях в Транснистрию. В Советском Союзе писали лишь о «зверствах фашистов». История превратилась в моралите, где евреям отвели роль «без слов».
В 2000 году вышел двухтомник румынских авторов «Энциклопедия Буковины»: в тысячах его статей о евреях почти ни слова. В 2008 году в Черновцах на первом этаже бывшего Еврейского народного дома открыли Еврейский музей. Но на первой выставке, посвященной «сосуществованию культур», о Шоа упоминалось лишь мимоходом.
Ныне австрийские фасады и надписи на трех языках стали приметой иной Европы — многоязычной и многоликой. Ежегодный литературный фестиваль «Меридиан Черновиц», организованный в 2010 году, собирает поэтов со всей Европы. В самом его названии, воскрешающем немецкое именование города, и оммаж, и вызов, и вместе с тем «ностальгия по империи». Память, лишенная нравственного осмысления, рискует романтизировать прошлое до такой степени, что оно превратится в декорацию.
«Буковина» Флори встала в ряд редких книг: можно назвать «Дунай» Клаудио Магриса и «Кровавые земли» Тимоти Снайдера, которые обращают географию в нравственную аргументацию. Ее Буковина — микрокосм Европы: порядок и хаос, парадоксы и идеалы, и все это спрессовано в единый ландшафт.
Вернувшись в 1960‑х и обнаружив, что дом ее детства исчез, поэтесса Роза Ауслендер писала:
Отечество мое мертво
Его погребли
В огне
Я живу
На моей родине
Слове
Ауслендер в Дюссельдорф, Целан в Париж, Аппельфельд в Иерусалим, Маня в Нью‑Йорк — все они захватили с собой в изгнание Буковину. Их строки стали актами реституции, восстановления в синтаксисе того, что история уничтожила.
Оригинальная публикация: The Vanished Province: Remembering Bukovina
Комментариев нет:
Отправить комментарий