После атаки США и Израиля на Иран кажется, что чуть ли не все страны мира участвуют в том или ином конфликте. Войн и правда ведется рекордно много? Смотря что называть войнами — и смотря откуда отмерять рекорд
США и Израиль атаковали Иран. Тот в ответ начал обстрелы всего Ближнего Востока. Растет напряжение между Афганистаном и Пакистаном. А последний еще и постоянно балансирует на грани войны с Индией. Американский спецназ выкрал президента Венесуэлы. Украина пятый год защищается от России — при поддержке Европы. В Судане продолжается смертоносная гражданская война.
Это далеко не исчерпывающий список конфликтов, которые сегодня формируют нашу информационную картину. Кажется, число войн не просто выросло, а достигло какого-то невиданного пика. Но правда ли это так? Есть ли вообще методы, которыми можно исследовать количество вооруженных конфликтов и их жертв в разные исторические периоды? Как искажает наше восприятие реальности то, что мы куда быстрее, чем раньше, узнаем о войнах и получаем оттуда «картинку»? И на какие конфликты прошлого похожи нынешние войны?
Даже когда мир в огне, «Медуза» остается рядом с вами. Мы помогаем понять, что происходит. Пожалуйста, поддержите нашу работу!
Социологи и экономисты задаются всеми перечисленными вопросами как минимум с середины XX века. С момента, когда британский математик Льюис Фрай Ричардсон заложил основы статистического подхода к анализу конфликтов в своей книге Statistics of Deadly Quarrels, вышедшей в 1960 году. Полвека спустя этот подход популяризовал Стивен Пинкер. В своей книге «Лучшее в нас. Почему насилия в мире стало меньше» (Better Angels of Our Nature) он использовал в том числе данные, собранные Ричардсоном и его последователями, как аргумент для подтверждения тезиса о том, что со временем уровень жестокости и толерантности к насилию в мире снижается — потому что общее число пострадавших от войн уменьшается и человечество все реже ввязывается в смертоносные конфликты.
И у Ричардсона, и у Пинкера есть множество критиков, которые не согласны с их глобальными выводами. Однако данные, на основе которых эти выводы сделаны, представляют большую ценность и редко оспариваются. Другое дело, что, как только мы задаемся вопросом, стало ли войн больше, нам приходится отвечать и на вопрос о том, что вообще такое война и как именно ее можно измерить. Без того, чтобы разобраться с этой формальной частью, невозможно ответить на вопрос по существу.
Кто и как собирает данные о вооруженных конфликтах?
В мире существуют около десятка исследовательских проектов, цель которых — сбор как можно более полной статистики по вооруженным конфликтам на планете. Грубо их можно разделить на две категории:
- те, что изучают прошлое и пытаются реконструировать историю насилия за прошедшие столетия;
- те, кого больше интересует настоящее; такие проекты стремятся как можно полнее и быстрее описать вооруженные конфликты, происходящие прямо сейчас.
Чтобы ответить на вопрос о том, происходит ли рост вооруженного насилия в последнее время, нам подойдут только программы второго типа. Из них главными можно назвать две: это Программа документирования вооруженных конфликтов Уппсальского университета (UCDP) и близкая ей по методологии программа американской некоммерческой организации Armed Conflict Location & Event Data (ACLED).
UCDP имеет перед ACLED преимущество: хотя официально ее данные собраны с 1989 года, программе предшествовал проект Института исследования мира в Осло (PRIO), в рамках которого данные агрегировались по схожим критериям. Так что у нас есть единый каталог конфликтов PRIO/UCDP, который покрывает всю новейшую историю с 1946 по 2024 год. Более свежих данных пока нет. То есть война США и Израиля с Ираном попадет в статистику примерно через год.
Какие еще проекты собирают статистику войн?
Исследователи обоих проектов работают по схожим принципам: анализируют новостные ленты информационных агентств и официальные данные разных стран и каталогизируют современные вооруженные конфликты. Учитывается каждое отдельное событие (например, обстрел или военная операция) каждого конфликта, описывается его локация и число пострадавших.
Данные о пострадавших берутся напрямую из текстов новостных лент, поэтому являются крайне ненадежными. Авторы проектов подчеркивают, что не ставят целью реалистичный анализ потерь, так как по их методике оценить их просто невозможно — для этого нужны дополнительные сведения и подсчеты совершенно другого рода.
Однако информации из новостных лент вполне достаточно, чтобы оценить общую интенсивность и длительность конфликтов, а также учесть все участвующие стороны.
Чтобы ответить на вопрос, больше или меньше стало войн, нужно прежде всего определиться, что именно считать войной. Разные исследователи используют для этого разные, часто довольно изощренные критерии, которые помогают отделить войны от других типов массовых убийств (чем любые войны по сути и являются). По методологии UCDP вооруженным конфликтом является тот, в котором:
- используется (любое, даже примитивное) оружие;
- количество погибших непосредственно от использования оружия превышает 25 человек в календарный год (жертвы болезней и голода, даже если они спровоцированы войной, не учитываются);
- по крайней мере одна из сторон является правительством страны. То есть, например, войны между криминальными группировками этот фильтр не пройдут, а вот если те же группировки противостоят официальным властям — они будут учтены в подсчете;
- длительность конфликта определяется не дипломатическими договорами, а перечисленными выше критериями. Другими словами, по UCDP сейчас нет войны между Северной и Южной Кореей — хотя формально, в отсутствие подписанного мирного договора, она в каком-то смысле продолжается. Иногда даже входя в соответствие критериям исследователей — когда в год из-за обострения отношений между Севером и Югом гибнет больше 25 человек. Так было, например, во время стычек в демилитаризованной зоне в 1966–1969 годах.
Если число погибших превышает тысячу человек в год, то вооруженный конфликт исследователи UCDP называют «войной», если оно меньше — вооруженным конфликтом небольшой интенсивности.
Впрочем, вне зависимости от интенсивности, все конфликты делятся учеными на четыре вида по типу участвующих сторон:
- межгосударственные;
- внутригосударственные (то есть гражданские войны);
- внутригосударственные с участием других стран;
- редкие в наше время колониальные.
Строгость и формальность критериев приводит к неожиданным результатам. Например, согласно UCDP, российские власти в 2023 году не участвовали в одной войне, а вели четыре отдельных вооруженных конфликта. Межгосударственный — с Украиной. А еще три — внутригосударственные: с «Русским добровольческим корпусом» (РДК), с легионом «Свобода России» и с ЧВК Вагнера. В 2024-м из четырех конфликтов осталось три — борьба с мятежными вагнеровцами завершилась гибелью Евгения Пригожина и роспуском его частной армии.
Выделение боев с РДК и легионом «Свобода России» в отдельные конфликты кажется курьезом методологии. Но проблема в том, что более точных и универсальных критериев классификации просто нет. И если число войн все же хочется оценить «в штуках», подобных странностей не избежать.
Более адекватное представление о конфликтах мог бы дать взгляд через призму числа жертв — но с ним тоже есть проблемы, связанные с низкой точностью данных. Да, для отдельных войн количество потерь известно более-менее точно. Но для других оценки могут колебаться на значение в несколько сотен тысяч человек — как в случае периода правления красных кхмеров в Камбодже (хотя демографы потратили годы на то, чтобы сделать эти оценки более точными). На глобальном же уровне подсчитать число жертв всех конфликтов невозможно — как мы уже упоминали, ни ACLED, ни UCDP не ставят себе такую задачу.
С жертвами понятно. Но войн-то в итоге стало больше? Или нам только так кажется?
Даже если взять методически точную и формализованную систему учета, кажется, что число вооруженных конфликтов с начала 1990-х остается стабильным. На графике ниже сложно заметить значительные изменения.
Можно было бы обратить внимание на спад числа отдельных вооруженных конфликтов к началу 2000-х и последующий небольшой рост, но все эти колебания слабо коррелируют с количеством погибших.
Если посмотреть на последний критерий и включить туда не только межгосударственные войны, а любые вооруженные конфликты, в том числе массовые убийства мирного населения, то график будет выглядеть следующим образом.
Огромный пик в середине 1990-х, на фоне которого теряются остальные вооруженные конфликты последних десятилетий, — это геноцид в Руанде и Бурунди.
Но если вслед за исследователями взять за основу тезис о том, что геноцид — это не «настоящая война», и выделить только случаи, когда борьбу ведут вооруженные группировки, то единственный тренд, что можно заметить с начала 1990-х, — небольшой спад в середине периода с последующим ростом, примерно вдвое превышающим исходные значения. В 1989-м в результате вооруженных конфликтов погибло 65 тысяч человек, в 2024-м — 145 тысяч. Значительный рост, особенно если сравнить с самым «мирным» 2005 годом, когда без учета одностороннего насилия в вооруженных конфликтах погибло 14 тысяч человек (повторимся: данные UCDP о потерях очень приблизительные, поэтому абсолютные значения не важны, но динамику можно считать надежной).
Рост при этом происходит вовсе не за счет межгосударственных конфликтов, которые обычно широко освещаются в СМИ. Основа — многочисленные и часто вялотекущие гражданские столкновения между правительствами и вооруженными группировками.
Можно сузить определение войны еще сильнее и говорить только о масштабных столкновениях между государствами. Но тогда под критерий (с числом погибших более тысячи человек хотя бы в один год) с начала 1990-х подойдут только пять конфликтов: война Ирака с Кувейтом, Эфиопии с Эритреей, операция США в Афганистане, кампания США и их союзников в Ираке и, конечно, российско-украинская война. Здесь выявить какие-то тренды не получится вовсе.
Возможно, отсутствие четкого тренда в последние десятилетия объясняется тем, что, мы смотрим на слишком короткий отрезок? Как уже было сказано, другие академические проекты изучения войн пытаются провести временные ряды в как можно более далекое прошлое. Project Mars, например, позволяет посмотреть на количество войн в мире с 1800 года и, что более информативно, общее число погибших в них.
На графике потерь все конфликты последних двух столетий ожидаемо теряются на фоне мировых войн — все, что происходило до или после них, не сравнится по масштабу с этими исключительно кровавыми событиями.
Есть оценки, уходящие даже более глубоко в историю. Например, политолог Питер Бреке в 1999 году составил каталог вооруженных конфликтов с оценкой числа погибших, произошедших с 1400 года. В него включены и военные потери, и смерти гражданских в результате конфликтов между вооруженными оппонентами. Если с опорой на эти данные учесть общее население планеты для каждой эпохи, то можно реконструировать среднюю вероятность погибнуть в войне начиная с позднего Средневековья.
Как видно, мировые войны XX века выделяются своим масштабом на фоне всего последнего тысячелетия. Даже в середине XVII века, когда друг на друга наложились два самых жестоких конфликта своего времени — Тридцатилетняя война в Европе и гражданские войны в Китае, — вероятность погибнуть от оружия для среднего жителя Земли была в пять раз ниже, чем в годы Первой и Второй мировых войн.
Следует ли из этого вывод, что уровень насилия в мире планомерно растет? Стивен Пинкер утверждает, что ситуация противоположная: по крайней мере с 1946-го уровень насилия стабильно падает.
Многие исследователи с ним в этом соглашаются. Другие спорят — например, Нассим Талеб, бывший трейдер и статистик, популяризовавший понятия «черный лебедь» и «длинный хвост». Несколько лет назад между ними разгорелся интересный спор (1, 2, 3, 4, 5, 6) о том, насколько устойчивым трендом можно считать падение уровня насилия, если мы знаем, что самые большие и кровавые конфликты оказываются совершенно непредсказуемыми.
Не бывает такой вещи, как «средняя война». Распределение масштаба вооруженных конфликтов в истории по любому параметру (числу жертв, задействованных войск, экономическому ущербу) не подчиняется гауссовому колоколообразному распределению, где среднее значение встречается наиболее часто, а отклонения в ту или другую сторону представляют собой исключения.
Сортировка войн по масштабу гораздо больше напоминает, например, классифицирование городов по численности населения или людей по богатству (в противоположность «гауссовому» росту). Это так называемое распределение Парето, или степенной закон, и оно принципиально отличается от нормального распределения.
Почувствовать разницу позволяет такой пример. Если вы захотите предсказать, например, суммарный рост 10 неизвестных людей в соседней комнате, то сделать это можно относительно точно. И чем больше будет неизвестных, тем точнее будет ваше предсказание. Но предсказать их общее (или среднее) богатство гораздо сложнее — ведь среди них могут оказаться очень богатые люди, которые сильно повлияют на результат. И чем людей больше, тем выше эта вероятность.
Точно так же с войнами: можно, конечно, подсчитать их суммарное количество и ответить на вопрос о том, стало ли их больше или меньше чисто арифметически (что и позволяют сделать данные UCDP и аналогичные проекты). Но это мало говорит о количестве жертв. Можно даже продолжить тренд в будущее и предположить, что число войн упадет — но это мало скажет о том, как изменится количество затронутых войнами людей. Две мировые войны XX века показывают, что даже пара глобальных конфликтов может принести миру гигантские жертвы и разрушения, несопоставимые с сотнями войн прошлого.
Еще одно малоприятное следствие распределения войн по масштабу заключается в том, что, пока война не завершилась, невозможно предсказать на основе статистических данных, как долго она может продлиться. И какое количество людей она затронет, а также каким окажется общее число жертв. Все потому, что нет средних значений, на которые можно было бы опереться. По крайней мере, сделать такое предсказание на основе только статистических данных невозможно.
Несмотря на важность сбора и документации данных о конфликтах, предсказательная сила таких исследований крайне низка. И это неприятный факт, с которым исследователям приходится мириться.
Ну хотя бы сказать, на какие конфликты похожи нынешние войны, мы можем?
Естественно, по мере развития технологий и тактик характер войн меняется. Конечно, можно найти что-то общее между позиционным тупиком на Западном фронте в Первую мировую и битвой за окраины Донецка в войне России и Украины, как делают некоторые авторы. Правда, быстро выяснится, что причины двух «мясорубок» весьма отличны. Поэтому имеет смысл сравнивать нынешние конфликты с теми, что произошли в последние десятилетия.
Война России и Украины отдаленно напоминает восьмилетний конфликт Ирана и Ирака в 1980-е (однако сходство двух конфликтов, конечно, весьма поверхностное). В той войне:
- Обе стороны пытались развивать тактику и доступные им военные технологии, но не могли обогнать противника, потому что тот успешно копировал удачные наработки.
- Наступательные операции развивались так медленно, что каждый раз враг успевал перебросить на угрожаемое направление резервы.
- Противники пытались разрушить экономику и подорвать волю к сопротивлению общества ракетными ударами — но решительного успеха не достигли.
- Отдельным — почти не связанным с войной на суше — театром боевых действий было море, где противники пытались помешать торговле врага.
В случае с Ираном и Ираком исход войны остался неопределенным: агрессор — Ирак — не достиг целей, которые ставил перед собой до войны. Но Багдад смог мобилизовать больше ресурсов, чем Тегеран, а потому выиграл последний раунд войны «по очкам». А после войны Ирак попал в долговой и экономический кризис.
Армии Ирана и Ирака оказались на тупиковой ветви военной эволюции. Что на собственном опыте выяснил Ирак, напав на Кувейт через несколько лет после окончания ирано-иракской войны в попытке поправить финансовое положение. США и союзники наглядно показали преимущество высокоточного оружия и новых технологий разведки и управления.
Война Ирана и Ирака завершила эпоху конфликтов второй половины ХХ века, в которых использовались технологии Первой и Второй мировых войн. Война Украины и России, напротив, совпала с началом новой эры — «демократизации» высокоточного оружия.
Многие армии мира уже обладают ракетными и беспилотными технологиями, позволяющими выдерживать противостояние с более продвинутыми державами. По крайней мере, они могут рассчитывать, что им удастся избежать разгрома и перевести войну в форму позиционного противостояния со взаимным истощением.
Поэтому новое противостояние США (в союзе с Израилем) с Ираном, хотя отдаленно похоже на первую войну США и Ирака (равно как и на вторую иракскую войну), все же принципиально от них отличается. Саддам Хусейн также пытался ракетами атаковать американские военные базы, Израиль и соседей по Персидскому заливу, чтобы сделать продолжение войны слишком дорогим для всего мира. Но не преуспел: его устаревшие ракеты с плохой точностью не могли нанести необходимый урон. Иран, обладающий дешевым высокоточным оружием, по крайней мере на первом этапе противостояния с США добился большего, чем Ирак за две войны: пока что война приняла форму борьбы на истощение.
Конечно, ресурсы воюющих сторон несопоставимы, и шансы Ирана на конечный успех кажутся небольшими. Однако нужно помнить, что США и союзники в ней вынуждены тратить более дорогие и сложные в производстве боеприпасы для ПВО — и пока не могут уничтожить все ракетные пусковые установки Ирана и операторов его беспилотников.
Неизвестно, как распространение по миру высокоточного оружия и средств разведки и связи повлияет на характер войн в будущем. Увеличатся ли потери среди военных? Снизятся ли «побочные» жертвы среди гражданского населения? Наконец, как скоро передовые военные державы найдут защиту от такого оружия и вновь получат полное преимущество на поле боя?
Комментариев нет:
Отправить комментарий