Яков Файтельсон | Что можно и чего нельзя достичь в ходе воздушной кампании?

Аналитика 9.03.2026

(На основе статьи на иврите, опубликованной на сайте Mida 01.03.2026).

Photo by Tiago Ferreira on Unsplash

Авиация сама по себе не свергает режимы – но она может изменить внутренний баланс сил, от которого зависит судьба государства. Если центр в Тегеране утратит безусловный контроль над периферией, изменится не только внутренняя динамика Ирана, но и вся конфигурация угроз вокруг Израиля. 

Перед Иерусалимом могут открыться два разных сценария – от осторожной нормализации с постидеологическим Ираном до формирования новой региональной коалиции сдерживания. Вопрос не в риторике, а в том, способен ли Израиль распознать момент стратегического сдвига и подготовиться к нему заранее.

При определённых условиях ослабление центра способно подтолкнуть периферию к открытому вызову.

В публичных дискуссиях постоянно повторяют: авиация не свергает идеологические режимы. Это правда. Но полуправда опаснее прямой ошибки. Опасны оба крайних вывода: и вера в “удар – и режим падёт”, и уверенность, что удары ничего не меняют.

Режимы рушатся изнутри – но не сами по себе. Они рушатся тогда, когда меняется внутренний баланс сил. Вопрос не в том, могут ли бомбардировки сами по себе демонтировать систему. Вопрос в том, способно ли устойчивое воздушное превосходство изменить соотношение центра и периферии так, чтобы политические расчёты внутри страны начали меняться.

Иран – не повстанческая группировка и не хрупкое квазигосударство. Это полноценная государственная система с армией, КСИР и глубоко встроенным аппаратом контроля. Ожидать, что несколько волн ударов приведут к падению режима, – значит недооценивать устойчивость авторитарных конструкций. Но считать, что авиация ничего не меняет, – не меньшая ошибка.

Любой авторитарный режим держится не только на репрессии, но и на ощущении неизбежности. На убеждённости элит и общества в том, что центр способен в любой момент подавить любой вызов. Когда это убеждение начинает колебаться, меняется не риторика – меняется поведение.

Империи рушатся не от первого удара, а от утраты управляемости. Советский Союз не исчез в момент максимального внешнего давления. Он исчез тогда, когда союзные республики перестали верить в способность центра удерживать управление.

Иран построен вокруг централизованного персидского ядра, удерживающего под контролем неоднородную периферию: курдские районы, арабский Хузестан, Белуджистан, азербайджанские регионы. Это не этнографический перечень. Это зоны потенциального напряжения, которые десятилетиями удерживаются мобильностью силовых структур.

Пока Тегеран способен быстро перебрасывать силы, риск для периферии слишком высок. Но если устойчивое воздушное превосходство разрушает региональные командные цепочки, ограничивает подкрепления и осложняет логистику, меняется сама логика системы. Сужается радиус контроля. Расширяется пространство для манёвра. Ослабевает образ абсолютной управляемости.

Это не означает автоматического восстания. Это означает изменение расчёта риска.

Для Израиля это вопрос не теории, а времени и масштаба будущей конфронтации. Иранская способность проецировать силу на северном фронте через «Хезбаллу», в Сирии через шиитские формирования, на юге через поддержку ХАМАСа и в Красном море через прокси-структуры напрямую опирается на устойчивость центра в Тегеране.

Государство, полностью контролирующее свою периферию, способно системно экспортировать давление вовне. Государство, вынужденное концентрироваться на внутреннем удержании контроля, неизбежно сокращает внешнюю активность.

Даже частичное ограничение свободы внутреннего манёвра – это уже стратегический эффект. Но стратегическая картина не исчерпывается лишь ослаблением Ирана. Если внутренняя управляемость центра действительно начинает давать сбой, возможны два качественно различных исхода.

Первый – трансформация самой иранской системы. История Ирана не начинается в 1979 году. До исламской революции Тегеран был частью региональной архитектуры, в которой Израиль и Иран исходили из совпадения стратегических интересов. В случае смены элит или пересмотра приоритетов новый иранский курс может сделать ставку на экономическую нормализацию, снижение санкционного давления и отказ от экспортной идеологии.

Для Израиля главным индикатором реальности изменений стала бы не риторика, а практическое прекращение системного давления на северном и южном фронтах. Это был бы не союз в романтическом смысле, а стратегическое перераспределение интересов, меняющее весь региональный баланс.

Но существует и иной вариант.

Если Иран сохраняет экспансионистский вектор или переходит в состояние хронической внутренней нестабильности без конструктивной трансформации, тогда логика безопасности региона смещается к формированию более широкой сети сдерживания вокруг Израиля.

На северной дуге уже существует стратегическое партнёрство с Азербайджаном. Усиление автономных курдских структур – прежде всего в Ираке, а при изменении региональной конфигурации и шире – повышает значение буферных территорий при ослаблении центра в Тегеране.

Южная дуга через Красное море и Африканский Рог опирается на сотрудничество с ОАЭ и Бахрейном и может быть дополнена укреплениями связей с южно-йеменскими структурами и Сомалилендом, контролирующими ключевые морские коммуникации, а также с Эфиопией и Южным Суданом. Речь идёт не о перекройке границ, а о формировании сети стратегических опорных пунктов от Каспия до Баб-эль-Мандеба.

В таком варианте Израиль становится не просто участником баланса, а его системообразующим центром – узлом координации безопасности, разведки, логистики и энергетических маршрутов.

Оба сценария различны по логике и последствиям. В первом случае возникает шанс на исторический разворот и постепенную нормализацию отношений с постидеологическим Ираном. Во втором – формируется новая конфигурация регионального сдерживания.

Отправная точка у них одна: сохраняет ли центр в Тегеране безусловную способность контролировать периферию и, опираясь на этот контроль, проецировать силу вовне?

Если центр в Тегеране сохраняет полную управляемость, регион останется в режиме затяжной конфронтации. Если управляемость будет ограничена – начнётся перераспределение сил, приоритетов и союзов.

Переломные моменты не объявляются заранее. Они становятся очевидными только постфактум – когда одни государства уже адаптировались, а другие продолжают действовать по вчерашним расчётам. Главная стратегическая ошибка – не в выборе одного сценария. Главная ошибка – в неспособности готовиться к обоим одновременно.

Израиль не может позволить себе стратегической инерции. Он обязан заранее выстраивать две линии действий: прагматическую модель взаимодействия на случай трансформации Ирана и жёсткую архитектуру регионального сдерживания на случай сохранения экспансионистского курса. Стратегия требует институциональной гибкости, разведывательной глубины и политической решимости.

История редко предоставляет вторую возможность для корректировки курса. В такие периоды решающим становится не количество нанесённых ударов, а способность распознать изменение ключевой переменной – управляемости центра – и действовать быстрее, чем баланс восстановится.

В такие моменты измеряется стратегическая зрелость государства. Речь в конечном счёте не о воздушной кампании. Речь о том, меняется ли фундамент системы. Когда меняется фундамент, нейтралитет невозможен: либо ты формируешь новую систему, либо система формирует тебя.