Змиевская балка: трагедия и война памятований
27 января отмечается Международный день памяти жертв Холокоста
Расстрел в Петрушинской балке в Таганроге состоялся 29 октября — спустя месяц после расстрела в Бабьем Яру в Киеве, где 29–30 сентября 1941 года было убито около 34 тыс. евреев. И здесь, и там один и тот же — 11‑дневный — интервал между началом оккупации и расстрелом. Примерно такой же «дедлайн» в 1941‑м ждал бы, наверное, и ростовских евреев, если бы город на восемь месяцев не отбили.
До войны в Ростове‑на‑Дону проживало около 27 тыс. евреев — это был третий по численности евреев город РСФСР после Москвы и Ленинграда. Накануне войны их стало больше за счет беженцев из аннексированных Германией и СССР частей бывшей Польши, а с началом войны еще больше за счет эвакуированных из прифронтовых областей. Конечно, многие были мобилизованы в армию, или эвакуировались из Ростова, или бежали из города на восток сами, так что истинное количество евреев не известно.
Под оккупацией Ростов оказывался дважды: с 21 по 29 ноября 1941‑го и с 23/24 июля 1942‑го по 14 февраля 1943 года.
В первую оккупацию к систематическому истреблению евреев немцы перейти не успели: убийства носили полустихийный характер, но и в этой ситуации несколько сотен евреев было убито «энтузиастами».
Вот несколько свидетельств.
В акте, составленном уже 30 ноября 1941 года, граждане Горбова, Козлов, Алферова, Кобзева и Лысенко сообщали:
Как только они [немецкие войска] вошли в Ростов — начали грабить, издеваться над мирными жителями, особенно евреями. Их убивали только за то, что они евреи. Их искали по домам, в погребах, на улицах. Только в доме на 36 линии около детского сада убили 60 жителей‑евреев, а всего в нашем районе — несколько сот, в основном женщин, детей, стариков. Перед расстрелом над многими издевались, избивали, выбивали зубы, многих убивали прикладами, размозжив головы. Прямо на улице валялись куски черепов этих людей…
Или свидетельство В. И. Смирнова от 31 ноября 1941 года:
28 ноября 1941 года меня с тремя товарищами в районе Нахичевани задержали немцы, привели в свой штаб. Здесь уже было много арестованных. Отдельно стояла большая группа евреев — человек 30. Стояли они у стены, их избивали. Потом эту группу евреев и нас четверых повели к Дому водников. Здесь приказали снять верхнюю одежду. По команде немецкого офицера солдаты дали по нам залп из карабинов, потом еще один. Я был ранен, упал и лежал молча. Кто шевелился — немцы добивали из пистолетов. Ночью я выбрался из‑под горы трупов .
Или из газетной заметки:
На Армянском кладбище зверски замучили свыше 100 человек (выколоты глаза, отрезаны уши, изодраны губы, у одной девушки отрезали грудь). Только в последний день первой оккупации в Нахичевани (район г. Ростова‑на‑Дону) были расстреляны 300 евреев .
В промежутке между двумя оккупациями советский комендант Ростова‑на‑Дону майор Борщ — будущий перебежчик к немцам, схваченный и казненный за это в 1945 году — «поддерживал» боевой дух жителей и их веру в стабильность положения тем, что закрыл город для тех жителей, которые саботировали строительство укреплений, и не выпускал под этим предлогом желающих эвакуироваться или бежать на восток, в том числе евреев. Разумеется, этим он поспособствовал увеличению числа еврейских жертв во вторую оккупацию, продлившуюся около семи месяцев.
23 июля 1942 года Ростов‑на‑Дону пал, и уже в этот день немецкий комендант города генерал Киттель издал приказ об обязательной регистрации всего еврейского населения. Исходя из предвоенной статистики и предшествующего опыта, а также с учетом перехваченных эвакуационных потоков, оккупанты вполне могли рассчитывать на несколько десятков тысяч евреев, попавшихся им в руки.
Последовавшие затем приказы‑воззвания к ростовским евреям были изданы уже не от имени немецких властей (штадт‑комендатуры) и не от имени властей российских‑антисоветских (бургомистра), как это чаще всего происходило в подобных случаях, а от имени властей еврейских: от доктора Г. Лурье как председателя городского Совета еврейских старейшин (юденрата).
Были выпущены и развешаны повсюду два воззвания, соответственно 4 и 9 августа 1942 года. Примечательно, что ни в одном из них не было ничего об обязательном ношении нагрудных или нарукавных опознавательных еврейских меток: нехороший знак.
В первом, датированном 4 августа, сообщалось о создании 2 августа юденрата во главе с председателем доктором Лурье и его заместителем Лапинером . Всем ростовским евреям в возрасте от 14 лет и старше в течение 4, 5, 6 и 7 августа приказано было явиться с паспортами или метрическими свидетельствами в пункты регистрации и зарегистрироваться как евреи. Таких пунктов было назначено шесть — в разных частях города, в каждом дежурил ответственный член юденрата .
Примечательно, что регистрация остального, нееврейского населения производилась гораздо позже (к 6 сентября 1942 года) и вылилась в цифру 272 тыс. человек.
Воззвание 9 августа предписывало всем евреям явиться послезавтра, 11 августа, в один из тех же шести сборных пунктов с ключами от квартир, ценностями и наличными деньгами для переведения в «особый район».
Таким образом в Ростове евреев «разводили» не на «переселение на Украину» и не на «трудовые лагеря», а на «концентрацию всех евреев в одном районе города», то есть на создание гетто.
Четырехдневная регистрация 4–7 августа зафиксировала, по немецким данным, лишь 2 тыс. имен.
Между тем уже 5–6 августа около 300 советских военнопленных с лопатами были пригнаны в так называемую Змиевскую балку на правом берегу реки Темерник. Им предстояли масштабные работы — выкопать для евреев около десятка могильных ям — и участь самим лечь в них первыми: их расстреляли, по сведениям И. Эренбурга, 10 августа .
ВОЗЗВАНИЕ К ЕВРЕЙСКОМУ НАСЕЛЕНИЮ ГОРОДА РОСТОВА
В последние дни имелись случаи актов насилия по отношению к еврейскому населению со стороны жителей неевреев. Предотвращение таких случаев и в будущем не может быть гарантировано, пока еврейское население будет разбросанным по территории всего города. Германские полицейские органы, которые по мере возможности соответственно противодействовали этим насилиям, не видят, однако, никакой иной возможности предотвращения таких случаев, как в концентрации все еще находящихся в Ростове евреев в отдельном районе города. Все евреи гор. Ростова будут поэтому во вторник 11 августа 1942 года переведены в особый район, где они будут ограждены от враждебных актов.
Для проведения в жизнь этого мероприятия все евреи, обоих полов и всех браков, а также лица из смешанных браков с неевреями должны явиться во вторник 11 августа 1942 года к 8 часам утра на соответствующие сборные пункты <…>
Все евреи должны иметь при себе свои документы и сдать на сборных пунктах ключи от занятых еще ими квартир. К ключам должен быть проволокой или шнурком приделан картонный ярлык, носящий имя, фамилию и точный адрес собственника квартиры.
Евреям рекомендуется взять с собой ценности и наличные деньги, по желанию можно взять необходимейший для устройства на новом местожительстве ручной багаж. О доставке остальных оставшихся на квартире вещей будут даны дополнительные указания.
Беспрепятственное проведение в жизнь этого распоряжения — в интересах самого еврейского населения. Каждый, противодействующий ему, а также и данным в связи с этим указаниям Еврейского совета старейшин, берет все ответствие за неминуемые последствия на самого себя.
За Еврейский совет старейшин Д‑р Лурье.
SS Sonderkomamndo 10‑a. Aufruf an die jüdische Bevölkerung in Rostov.
Лео Маар, бывший переводчик зондеркоммандо 10а, свидетельствовал 1 сентября 1966 года на допросе, что переводил в одном из шести таких сборных, или «эвакуационных», пунктов. Евреев там разбивали на три потока: мужчины, смешанные семьи и женщины с детьми .
У каждого потока была своя комната, в которой стояли стол, табуретка (для офицера СС) и ящик на столе, куда эсэсовец складывал еврейские ценности, — и все, более ничего.
В обязанности переводчика входило сообщать всем входящим, чтобы они выкладывали на стол ключи и ценности — кольца, часы, золото и деньги — а затем шли и раздевались в углу комнаты. Мол, потом они пойдут в баню, снова оденутся и поедут в рабочий лагерь:
Каждый раз в помещение приходили 8–10 женщин с детьми, если они их имели, сдавали ценные предметы, раздевались и затем выходили через ту же заднюю дверь. Там также находился один член команды, который регулировал вход‑выход…
Никаких особенных эксцессов или истерик не было, если не считать женского стыда и нежелания раздеваться при мужчинах. За этим занятием прошел весь день, с утра до вечера:
За это время мимо меня прошли несколько сот человек <…> Когда во время нашей деятельности настала небольшая пауза, я выглянул в заднюю дверь дома и заметил, что вдоль дома идет высокая стена. В этой стене была дверь, и за стеной (я смог это увидеть) находились грузовики. Евреи выходили из дома через упомянутую дверь и за стеной, вероятно, садились в грузовики .
Итак, это были не только сборные пункты, но и отборные, грабежные. Всех заставляли раздеваться, у всех отбиралось все, что они по легковерию взяли с собой «в дорогу», — вещи, продовольствие, документы, драгоценности, ключи от квартир, верхнюю одежду и нижнее белье.
После чего, практически голыми, их транспортировали через весь город: кого‑то демонстративно, открыто, пешими колоннами, кого‑то на автобусах или грузовиках .
Общей целью всех маршрутов была Змиевская балка, она же городской песчано‑каменный карьер — недалеко от Ботанического сада и Зоопарка, примерно в 300 м от поселка Змеевский Второй (или Змеевка‑2), жителям которого было приказано покинуть свои дома на несколько дней .
Это был их последний, гибельный путь к месту, где у них отберут последнее: жизнь. И где их самих расстреляют, а малых детей отравят…
В данном случае интервал между началом оккупации города и расстрелом составил не 11, как в Киеве и Таганроге, а 19 дней. Так что «гетто» создавать не стали, если не считать таковым сами братские могилы — четыре кровавых пятна: три непосредственно в Змиевской балке, в карьере, и одна — на опушке небольшой рощи, питомника Ботанического сада, между поселками Змеевка‑2 и Западным.
Консенсусной цифры убитых в Ростове евреев нет, расхождения в оценках очень серьезные. При этом общее число жителей в городе, по состоянию на 6 сентября 1942 года (т. е. уже после расстрелов в балке), 272 тыс. человек, а число жертв немецкой оккупации в городе за все время оккупации и число угнанных на принудительные работы в Рейх — соответственно 40 и 53 тыс. человек .
Исходной точкой послужила первая публичная цифра: от 15 до 18 тыс. жертв в одной Змиевской балке за все время оккупации, причем контекстуально это евреи плюс военнопленные, копавшие для них (и для себя) ямы.
Цифра взята из сообщения Совинформбюро от 13 марта 1943 года, которое восходило к непубличному «Акту комиссии при Ростовском облисполкоме по учету ущерба и злодеяний, причиненных немецко‑фашистскими оккупантами учреждениям, предприятиям и гражданам города Ростова‑на‑Дону, о зверских убийствах мирного населения и разрушениях в г. Ростове‑на‑Дону» от 17 февраля 1943 года .
Следующий и тоже непубличный источник — датированная 2 марта 1943 года справка о потерях населения в г. Ростове‑на‑Дону, посланная начальником УНКВД по Ростовской области, комиссаром ГБ С. В. Покотило заместителю народного комиссара внутренних дел СССР комиссару ГБ I ранга В. Н. Меркулову:
…Всего в городе Ростове‑на‑Дону осталось около 202 тысяч населения, из имевшихся на 25 июля 1942 года (начало оккупации города немцами) 272 тысяч человек. Увезено в Германию в 9 транспортах около 50 тысяч человек и расстреляно до 20 тысяч человек еврейского населения .
Эта же цифра воспроизведена в докладной записке УНКВД по Ростовской области в IV управление НКВД СССР об обстановке в гг. Ростов‑на‑Дону и Новочеркасск в период фашистской оккупации за № 7/17 от 16 марта 1943 года. В ней читаем:
По неполным данным, количество расстрелянных евреев достигает 20 000 человек .
Через восемь месяцев, после эксгумации, появилась, но не публично, новая уточненная цифра, зафиксированная в акте № 1331 от 23 ноября 1943 года : 27 тыс. расстрелянных мирных граждан и военнопленных .
Цифра эта сложилась из результатов частичной эксгумации и грубой оценки емкости девяти ям‑могил на четырех различных расстрельных местах в Змиевской балке: 1) в песчано‑каменном карьере — три ямы, 15 тыс. человек; 2) в балке, на опушке рощи, в 500 м к востоку от Змеевка‑2 — одна яма, 10 тыс. человек; 3) на западной опушке рощи между поселками Змеевка‑2 и Западный — четыре ямы, около 2 тыс. человек и 4) в балке, севернее проселочной дороги, ведущей к Змеевке‑2, в 250 м к западу от железной дороги, ведущей на станцию Хапры, — одна яма, 150 человек. Как чисто еврейский в акте назван только один — второй по величине — 10‑тысячный контингент .
Справедливо называя и другие контингенты, расстрелянные в балке, а это нееврейские члены семей евреев, военнопленные, коммунисты, партизаны, подпольщики (в Ростове были и другие, кроме Змиевской балки, расстрельные места, где евреев, за их отсутствием, среди жертв уже не было), Е. В. Мовшович тем не менее весь 27‑тысячный расстрельный контингент Змиевской балки напрасно соотносит с одними только евреями . Но мало того, отметив общее для СССР стремление властей преуменьшить число еврейских жертв, он предложил своего рода поправочный коэффициент, с учетом которого допустил, что число еврейских жертв, возможно, было больше, чем 30–32 тыс. человек .
Эти завышенные оценки оспаривает А. Круглов, со своей стороны считающий, на основании числа 2 тыс. (зарегистрировавшихся по призыву д‑ра Лурье) и поздних, в ходе процессов 1960‑х годов, показаний немецких участников расстрелов, что жертв в Ростове было не более 3 тыс.
Итак, диапазон огромный: от 32 до 3 тыс., расхождение на порядок.
Между тем критики заслуживают обе крайние цифры.
32 тыс. — это на 5 тыс. больше, чем было в Ростове евреев перед войной, в 1939 году. Для верификации этой цифры пришлось бы пойти на фантастические допущения, что все 27 тыс. остались в оккупированном городе, никто из них не был ни мобилизован, ни эвакуирован, а кроме них еще не менее 5 тыс. из числа эвакуированных из других областей СССР застряли в Ростове.
Претензии есть и к цифре Круглова. Для чего понадобились целых шесть сборных пунктов по всему городу и девять больших ям в Змиевской балке, выкопанные там за два дня тремястами военнопленными‑смертниками? И не является ли регистрационный лист на 2 тыс. человек результатом работы лишь одного из шести регистрационных пунктов, а не сводным?
Уже в «Книге памяти: мартирологе жертв Холокоста в Змиевской балке», изданной в Ростове‑на‑Дону в 2014 году, приводилось 3361 верифицированное имя евреев, убитых там и тогда . Но работа (ее ведет архивариус Ростовской еврейской общины Владимир Ракша) продолжается и ныне. По состоянию на сентябрь 2025 года известно 4267 имен . Сколько еще имен не установлено — бог весть!
Вывод, к которому в свете сказанного прихожу я, вынужденно расплывчат: евреев, расстрелянных в Змиевской балке, не менее 5 и не более 15 тыс. Но при любом раскладе Ростов‑на‑Дону был одной из кульминаций Холокоста на территории РСФСР.
* * *
Гибель ростовских евреев нашла свое отражение в знаках мемориальной культуры и в мемориальных практиках, которые установились при их посещении.
Сибиряк Евгений Евтушенко называл Змиевскую балку «сестрой Бабьего Яра», а Евгений Долматовский, чье детство прошло в Ростове, писал:
…В Ростове, в Ростове
Жила у меня
На Малой Садовой
Большая родня.
…Ростовское лето
Пылает в пыли.
За город, к оврагам
Толпу повели.
Перины по ветру —
Последний уют.
Разбитые скрипочки
Дети несут.
Старухи, как будто
Боясь опоздать,
В салопах и шубах
Бегут умирать.
Продавлен затылок.
Раскроен висок.
В овраге два дня
Шевелится песок.
И кровь проступает
Багровым пятном,
Как вечная ненависть
В сердце моем .
Долматовский писал матери с фронта 15 марта 1943 года:
Дорогая мама, сегодня к нам пришла свежая «Комсомольская правда» (от 13.3), а в ней напечатан материал Совинформбюро «Зверства немецко‑фашистских людоедов в Ростове‑на‑Дону». Надо думать, что и в других газетах будет опубликован акт и ты его прочитаешь или уже прочитала. Там сказано, что в районе Ботанического сада и зоопарка производились массовые расстрелы, а детей травили, дав им на губы яд. Погибло, по неполным данным, 15–18 тысяч человек. На второй колонке перечислено несколько имен погибших, и среди них наш дядя Евсей, твой старший брат.
Я пишу тебе, мама, чтобы выразить тебе свое сочувствие в нашем общем очередном горе. Чем мне и как утешить тебя — не знаю. Я хорошо помню его добродушно‑грубоватое обращение со мной и с Юркой, когда мы были маленькими, помню его лицо — вы все очень похожи друг на друга. В акте рассказано о твоем Ростове, разрушенном с бессмысленной жестокостью. Впрочем, я не считаю правильным, когда пишут о жестокости фашистов, что она бессмысленна: они прекрасно понимают, что творят, у них есть свой смысл — они видят в нас свою историческую гибель, так же как мы, борясь с ними, спасаем будущее. Ты пишешь, что я ожесточился. Да, я ожесточился, но не озверел, не думай, пойми мои стихи правильно — сейчас мы не имеем права считать фашистов людьми.
После Сталинграда у меня как‑то странно притупились все чувства — наверное, от усталости. Но вот я прочитал о ростовском расстреле, и хотя неизвестно, сколько еще наших ростовских родственников и знакомых в числе 18 тысяч, все равно я силен и бодр, и каждая моя строчка будет воевать не только за себя, теперь и за их память. Я рад, что косвенно, а все же участвовал в освобождении твоего родного Ростова — без Сталинграда не было бы и Ростова. Мне очень жаль, что счастливая весть об освобождении Ростова принесла тебе и горе. Твой сын .
Упомянутый Долматовским материал Совинформбюро «Зверства немецко‑фашистских людоедов в Ростове‑на‑Дону» от 13 марта 1943 года вышел во всех газетах и начинался буквально так:
Мы, нижеподписавшиеся, составили настоящий акт о нижеследующем: после занятия Ростова немецкий комендант города генерал‑майор Киттель организовал массовое истребление мирных жителей города. Многие сотни граждан были обязаны вместе с детьми явиться на сборные пункты, захватив с собой ценные вещи и трехдневный запас продовольствия. На сборных пунктах явившихся сажали на грузовики и вывозили за город. В районе Ботанического сада и Зоопарка взрослых расстреливали, а детей отравляли, смазав им губы сильнодействующими ядовитыми веществами. По неполным данным, немецкие палачи расстреляли и отравили 15–18 тысяч человек. Среди расстрелянных — заведующий глазным отделением 2‑й Советской больницы доцент Киршман, врач‑терапевт Инал , юрист Луцкий, заместитель директора завода им. Ворошилова Буняков и его жена, доцент Новиков, его мать 70 лет, жена и восьмилетний сын, доктор Шершевская, медицинская сестра Симанович, токарь Павловская и другие.
Это еще не акт ЧГК, среди подписавших его лишь одно официальное лицо — исполняющий обязанности председателя исполкома горсовета депутатов трудящихся С. Бурменский . Змиевская балка еще не названа, евреи как общий контингент тоже, но уже вброшены две цифры — сугубо предварительные, разумеется: многие сотни граждан, заманенных на сборные пункты, и 15–18 тыс. гражданских жертв за все время оккупации, но это неполные данные. Они и станут точками отсчета для всех последующих споров об идентичности жертв Змиевской балки и об их количестве.
После освобождения Ростова о зверствах оккупантов в городе появилась одна‑единственная короткая заметка без подписи:
…Все взрослое население было расстреляно, а дети отравлены путем смазывания губ ядовитыми веществами. <…> У зоопарка лежали еще теплые трупы доцента Киршмана, доцента Новикова, его жены, 9‑летнего сына и матери, врача Ингал, токаря артели «Метиз» Павловской .
Уже в 1943 году в Ростове поставили всем этим «Жертвам нацистского террора 1942–1943 гг.» весьма масштабный памятник. Он и максимально прост — побеленный бетонный обелиск, увенчанный красной звездой, и по‑столичному масштабен: высотой в 10–12 м без учета звезды. Его нижняя, расширенная часть состояла из широкого квадратного стилобата, на котором покоился кубический постамент, переходящий через скосы в саму стелу.
Датированную фотографию этого памятника‑великана нашла в ростовском архиве и в 2016 году ввела в научный оборот Ирина Реброва : к этому времени в самом Ростове об этом памятнике напрочь забыли, а между тем он начальное и важнейшее, и как бы опущенное звено в мемориализации Балки.
В тот же год в другом расстрельном месте балки — лесополосе близ улицы Алейникова, на самом подходе к Балке, возле ее устья, если идти из центра города , — появился другой памятник, который, памятуя о первом, резонно назвать Малым. Это побеленный кирпичный обелиск высотой в человеческий рост со звездой вверху. Его можно смело датировать 1943 годом, настолько он типичен для того времени, когда по ходу освобождения оккупированных советских областей простенькими памятными знаками метились на скорую руку места немецких преступлений.
Сохранились два изображения Малого памятника . Первое — это выцветшая, с желтизной, чудом сохранившаяся летняя фотография 1946 года из домашнего альбома семьи Островских. На ней восемь человек — небольшая мишпуха: трое бравых мужчин (два красноармейца и один краснофлотец, все с боевыми орденами), четыре женщины и мальчуган с плюшевой обезьянкой в руках. Все они обступили побеленный кирпичный обелиск со звездой вверху.
С собой они принесли и закрепили на обелиске дощечку, или фанерку, с едва различимой из‑за качества фотографии надписью: «Здесь погребены <…> Островская [Мари]я Григорьевна 30 л[ет] с дочерью Тамарой 11 л[ет] и сыном Михаилом 5 л[ет], зверски замученные фашистскими извергами [11 ав]густа 1942 г. в г. Ростове» . Женщина справа прижимает к груди увеличенную фотокарточку, еще две карточки пришпилены к навершию обелиска и наконечнику звезды. На всех трех фотографиях различимо по три лица: по всей видимости, это и есть перечисленные на дощечке трое Островских, а собравшиеся — их близкие родственники.
Как представляется, на фотографии запечатлен чрезвычайно интересный эпизод памятования: попытка семьи деанонимизировать и персонализировать этот памятный знак, хотя бы на время превратить его из безличного в личный, если не в могилу, то хотя бы в кенотаф — надгробие, пусть без захоронения.
Советская власть не приветствовала никаких форм приватных, самостоятельных августовских памятований еврейских жертв в «Балке Смерти».
В мае 1944 года в городе вновь открылась синагога — бывшая «Солдатская», что в Газетном переулке. Ее раввином тогда был Шая‑Меер Зусманович Аронович (1880–1960) . Первая поминальная молитва в Балке наверняка прозвучала тогда же, в 1944 году. Но про 1945 год известно, что тогда на нее пришло порядка 500–600 человек. В 1948 году на кадиш собралось уже 2500–3000 евреев. 13 августа 1949 года Уполномоченный Совета по делам религиозных культов при Совете министров СССР по Ростовской области А. Т. Байков, явно обеспокоенный такой массовостью, вызвал к себе руководство еврейской общины и потребовал «немедленно отменить панихиду на Братском кладбище»!
25 июля 1953 года Байкова посетил раввин Аронович в сопровождении секретаря общины Менделя Комеца. Они сообщили ему:
…12–13 августа исполняется 11 лет со дня расстрела (18 тысяч) евреев в г. Ростове н/Д., и от имени верующих евреев просили отслужить им панихиду на Братском (Змеева балка) или на Еврейском кладбищах .
Байков на это отвечал так:
…Змеева балка, куда были сброшены тела расстрелянных, является братским кладбищем… здесь похоронены евреи и население других национальностей и… среди них были верующие, атеисты и инаковерующие, а поэтому в просьбе им было отказано.
На прощание Байков рекомендовал делегации отслужить панихиду в здании синагоги и посетовал, что ранее такая панихида привлекала в Змиеву балку аж до 5 тыс. людей, «благодаря чему оживлялась религиозная деятельность духовенства и отдельных групп верующих».
В 1947 году Ростов‑на‑Дону, как, впрочем, и весь победительный Советский Союз с уцелевшими в нем евреями, недосчитался еще одного крайне важного памятника: под нож пошел набор «Черной книги» — детища Ильи Эренбурга, Василия Гроссмана и Еврейского антифашистского комитета. Главку о Ростове в ней написал сам Эренбург.
…Между тем Малый обелиск простоял еще долго. На фотографии, сделанной в июле 1970 года, он вполне еще цел, пострадала одна только звезда: ее нет. Зато появилась оградка, делающая этот коллективный монумент почти неотличимым от персональной могилки.
Слева на фотографии хорошо виден — в ракурсе слева и сзади — другой монумент: тиражная скульптура «Клятва товарищей», установленная в 1958 году. Видны не все элементы, но в 1970 году она выглядит несколько светлее и как бы скромней того, что видно на фотографии, сделанной 9 мая 1958 года, непосредственно в день ее открытия.
13 мая областная газета «Молот» посвятила этому событию большой — на треть газетной полосы — репортаж без заголовка и указания автора, зато с огромной фотографией памятника наверху и указанием фотографа:
На северо‑западной окраине, за поселком Вторая Змеевка, врезались в землю крутые овраги. В одном из них пятнадцать с половиной лет тому назад гитлеровские оккупанты зверски расстреляли около 10 тысяч советских военнопленных, партизан и мирных жителей города.
— Страшное это было место, — с горечью вспоминает старожил Второй Змеевки 79‑летний пенсионер Денис Николаевич Галкин. — Беззащитных людей фашисты губили сотнями. До сих пор в ушах у меня выстрелы и стоны…
Люди в железнодорожной форме окружают рассказчика. Это рабочие и служащие Ростовского железнодорожного узла, прибывшие сюда задолго до начала митинга, посвященного открытию памятника жертвам фашизма, внимательно слушают очевидца трагедии.
Около трех тысяч ростовчан собралось в этот майский день у подножия высокого, задрапированного белым полотном монумента, воздвигнутого трудящимися Железнодорожного района в память о славных сынах Родины.
17 часов. В почетном карауле вокруг постамента застыли солдаты. Блестят трубы военного оркестра. Председатель Исполнительного комитета Железнодорожного районного Совета депутатов трудящихся тов. Ключко открывает митинг. Взволнованную речь произносит секретарь райкома КПСС тов. Копытин.
— 13 лет назад доблестные советские вооруженные силы покончили с немецким фашизмом. Пусть же никогда не зарастет наша тропа к могилам славных воинов Советской Армии, сложивших голову за свободу и счастье своего народа.
Один за другим сменяются ораторы. О святости гражданского долга перед Родиной, о единодушной готовности советского народа отстоять мир во всем мире говорят районный военком тов. Максимов и Герой Советского Союза полковник в отставке тов. Стрельцов. От имени молодежи района секретарь райкома ВЛКСМ тов. Раданов заверяет:
— Комсомольцы и молодежь не пощадят своих сил для того, чтобы новыми трудовыми делами воздать должное памяти воинов, которым мы обязаны своей мирной счастливой жизнью.
Под торжественные звуки Государственного гимна Советского Союза с памятника медленно сползает полотно. Перед глазами собравшихся — монументальная скульптура, изображающая двух воинов. Один, обнажив голову, прильнул к древку красного знамени, другой застыл в скорбном коленопреклонении, сжав в руках орудие мести. На пьедестале надпись:
1941–1945
Вечная слава героям
Павшим в боях за свободу
И независимость нашей родины.
От трудящихся
Железнодорожного района
Города Ростова.
9 мая 1958 года
Около ста венков возложили рабочие промышленных предприятий, железнодорожники, жители поселков Вторая Змеевка и Западный, школьники, интеллигенция района к подножию памятника.
Мимо памятника, отдавая прощальную воинскую почесть, церемониальным маршем проходят солдаты. В их глазах — твердая решимость бдительно стоять на страже мира и безопасности нашей родины, быть достойными наследниками славного поколения воинов, добывших мир ценой своей крови .
Репортаж разворачивает перед нами тот единственный (!) тип государственного памятования, который должен практиковаться. И неважно, что глорификация идет всего лишь на районном, даже не на городском уровне, и уж тем более неважно, что никаких красноармейцев здесь не расстреливали. Евреев в этом нарративе нет и в помине, а самый тип памятования — прямая противоположность тому, что возле Малого памятника демонстрировала в 1946 году семья Островских.
Дальнейшая коммеморация Змиевской балки такова.
В начале 1970‑х годов в соответствии с Генпланом развития Ростова на месте Змиевской балки была запланирована магистральная автодорога, трасса должна была рассечь балку надвое. К 1973 году была проложена лишь часть трассы, но и она основательно ее расчленила. Сама балка полюбилась мотоциклистам, став для них своего рода тренировочным мотодромом.
В том же 1973 году ростовский скульптор Николай Ваганович Аведиков (1913–1977) предложил, а первый секретарь обкома ЦК А. И. Бондаренко неожиданно поддержал идею убрать все предшествующие памятные знаки и поставить новый, солидный мемориал. Старые памятники быстро снесли , а работа над новым шла ударными темпами — торопились к 30‑летию Победы .
И действительно успели: мемориал открыли 9 мая 1975 года . Выразительная скульптурная группа с подземными траурными помещениями, Вечный огонь и сеть дорог, широкой дугой устремленных к памятнику и тянущих посетителя мимо вкопанных в склон пяти пилонов с надписями.
Общую символику мемориала В. Кукушкин объясняет так:
Ребенок обхватил колени матери, словно пытаясь спрятаться за нею. Женщина, в ужасе воздевшая руки к небу, старик, протягивающий связанные руки… Да, здесь были в основном женщины, старики и дети. В память о них днем и ночью, круглый год горит у подножия памятника Вечный Огонь. В балке всегда тишина. Но остановись, прислушайся. И ты услышишь крики и стоны людей, плач детей, смертельную дробь автоматных очередей. Через десятилетия доносят до нас эти страшные звуки неугасимая память и собирательный образ погибших, воплощенный в бетоне .
Бондаренко надеялся, что мемориал поможет ему перебраться в Москву, в аппарат ЦК КПСС, но этого не произошло.
За построенным мемориалом между тем никто толком не следил: даже на государственную охрану его поставили только в 1998 году. Неудивительно, что за десятилетия своего сиротства он пришел в упадок: экспозиция работала лишь несколько дней в году, асфальт дорожек раскрошился, газ в горелку Вечного огня подавали с перебоями.
В 1999 году произошло важное событие: ростовское отделение ИПЦХ получило в областном архиве справку о количестве евреев, расстрелянных в Змиевской балке, на основании которой Евгений Мовшович в 2001 году опубликовал в «Донском временнике» (органе ростовских краеведов) свою концептуальную статью «Холокост в Ростовской области: уничтожение евреев на Нижнем Дону и в Восточном Приазовье» , в которой сформулировал ряд важных для себя тезисов.
И тогда же, в 2001 году, за словами последовали дела: ростовское отделение ИПЦХ выступило с инициативой увековечить места сбора и убийства евреев в Ростове и неожиданно нашло понимание и поддержку. В том же году на здании городской консерватории (Большая Садовая, 44), где в 1942 году находился один из шести сборных пунктов евреев, была установлена мемориальная доска — первая из намеченных шести. Вот ее текст:
Здесь в августе 1942 года фашистскими оккупантами был организован сборный пункт евреев — жертв Холокоста, отправленных к месту массовых расстрелов в Змиевской балке.
Все шесть зданий «сборных пунктов» уцелели в войну, и на сегодняшний день такие доски висят на всех шести зданиях.
В 2004 году — по инициативе ВООПИК и на основании постановления тогдашнего мэра города М. А. Чернышова — на стене монумента в Змиевской балке была установлена мемориальная доска со следующим текстом:
11–12 августа 1942 года здесь было уничтожено нацистами более 27 тысяч евреев. Это самый крупный в России мемориал холокоста.
Хоть цифра, восходящая к Мовшовичу, заведомо неточна, завышена, и хоть выражено все неуклюже (имелся в виду не размер памятника, а самая крупная на территории РСФСР акция по уничтожению евреев), некорректно, разумеется, и написание Холокоста с маленькой буквы, но все равно появление в Ростове такой доски было настоящим прорывом.
Впрочем, сразу после размещения доски на заседании совета Комиссии по наименованиям развернулась на многие годы дискуссия о замене установленной доски на другую: без указания еврейства и численности жертв.
В 2009 году мемориал был подвергнут капитальной реставрации и реконструкции, после которой были утрачены (и не восстановлены) надписи на всех пяти пилонах, стоящих на маршруте, ведущем к траурному залу внутри мемориала.
А в ноябре 2011 года ростовская администрация, без предупреждения и официального оформления, сняла со стены мемориала законно оформленную доску‑табличку 2004 года и «повесила на ее месте новую, огромную, помпезно‑золотую, где по старой советской традиции слово “евреи” заменено на “мирные граждане многих национальностей”» .
Вот ее полный — золотыми буквами по мраморной подложке — текст:
Здесь, в Змиевской Балке, в августе 1942 года гитлеровскими оккупантами было уничтожено более 27 тысяч мирных граждан Ростова‑на‑Дону и советcких военнопленных. Среди убитых — представители многих национальностей. Змиевская Балка — крупнейшее на территории Российской Федерации место массового уничтожения фашистскими захватчиками советских граждан в период Великой Отечественной войны — является историческим памятником регионального значения. Мемориальный комплекс «Памяти жертв фашизма» в Змиевской Балке сооружен в 1975 году по проекту, разработанному творческим коллективом в составе: Архитекторы: Р. И. Мурадьян, Н. Н. Нерсесянц, скульпторы: Н. В. Аведиков, Е. Ф. Лапко, Б. К. Лапко. Реставрирован в 2009 году.
Возмущение и протесты вспыхнули вновь, полемика стала бурной и интернациональной — даже перекинулась в суд, что стало беспрецедентным случаем.
25 июля 2012 года в Кировском райсуде города Ростов‑на‑Дону прошло открытое заседание по так называемому «Делу о четырех шурупах» — иску ростовского юриста Владимира Лившица к администрации города и министерству культуры Ростовской области. Обвиняя чиновников, Лившиц квалифицировал их действия по снятию мемориальной доски как отрицание Холокоста.
В суде ему оппонировала адвокат Ю. В. Ермакова, представительница ответчиков. Истец, по ее словам, «кидался словами» и, говоря «от имени нации евреев», только «разжигал национальную рознь».
Суд постановил: иск признать необоснованным, а сам мемориал считать посвященным памяти всех погибших ростовчан. Мол, не одних тут «ваших» косточки лежат, поделим по‑братски, никого не обидим перечислением или называнием.
По ходу суда Ермакова предлагала Лившицу: чем биться за общее, похлопотать о своем, то есть о другом, о новом памятнике:
Хотите мемориализовать данное событие [расстрел евреев!] — занимайтесь этим. Разработайте памятник, закажите разрешение, я не думаю, что кто‑то будет противиться этому, но забирать существующее, переименовывать его в ваше — это недопустимо!
Вот это выход, спасибо за дельный совет! Кстати, таким же путем пошли в Киеве, где в 1991 году открыли знаменитую «Менору», но не вместо, а вместе с казенным памятником 1976 года — почти ровесником Ростовского монумента.
РЕК и Федерация еврейских общин России решили поступить так же. Вопрос вынесли на решение все той же Комиссии. Р. Мурадян сделал проект нового памятника для установки в альтернативном месте на другой стороне автодороги. Только вот ошиблась адвокат Ермакова: противиться стали, и через год городская администрация в одобрении проекта отказала. Как отказала в 2013 году и в нанесении имен погибших на пилонах в мемориале.
Что касается самой демонтированной доски, то в 2012 году, на волне 70‑й годовщины расстрела, ее на короткое время поместили в музей внутри траурного зала, но вскоре попросили ее оттуда удалить.
Доску перевезли в Москву, и ныне она экспонируется в Мемориальной синагоге на Поклонной горе.
В Ростовской синагоге оставался другой памятный знак — мемориальная доска «В память погибших евреев г. Ростова; от рук немецких палачей, 1942–43 г.» (впоследствии бесследно исчезла).
В 2012 году — в год 60‑летия расстрела евреев в Змиевской балке — в Ростове прошли достойные памятования этой трагедии: состоялись торжественный вечер в Филармонии, международная научно‑историческая конференция, а центральным событием стал так называемый «Марш живых» 11 августа — первый и предпоследний.
Сама идея была апробирована в Киеве и в нескольких других центрах Холокоста, но «приложить» ее к Ростову предложил Юрий Каннер, тогдашний президент РЕК. «Мотором» и «приводными ремнями» этого замысла послужили Юрий Домбровский, председатель Попечительского совета РЕК «Память о Холокосте», и Александр Кожин, председатель ростовского ВООПИКа, с его волонтерами.
Около тысячи человек — раввины, представители светской еврейской общественности, городские власти, три зарубежных посла и прочие желающие — собрались возле Консерватории на Буденновском проспекте, где в 1942 году был один из шести сборных пунктов, и проделали тот же шестикилометровый маршрут, который к месту своей гибели вынуждены были проделать ростовские евреи. Их сопровождала милиция, в городской черте было перекрыто транспортное движение.
Возле Вечного огня выступали сопредседатель Центра «Холокост» Алла Гербер, послы Израиля, Германии и Польши, а также главный ашкеназский раввин Израиля Исраэль‑Меир Лау, он же Люлик из 8‑го блока в Бухенвальде, спасенный там ростовчанином Федором Михайличенко.
Спустя полтора года — после нескольких визитов главного раввина России Берла Лазара в президентскую администрацию — золотистую доску на фасаде мемориала удалось заменить на более скромную, но «компромиссную», с упоминанием евреев. Открывали ее 28 апреля 2014 года, и вот ее текст:
Здесь в Змиевской Балке в августе 1942 года гитлеровскими оккупантами было уничтожено более 27 тысяч мирных граждан Ростова‑на‑Дону и советских военнопленных. Среди убитых — представители многих национальностей. Змиевская Балка — крупнейшее на территории Российской Федерации место массового уничтожения фашистскими захватчиками евреев в период Великой Отечественной войны.
Городская администрация попыталась этим как бы примирить или хотя бы совместить советский нарратив с еврейским ракурсом трагедии в Балке.
В 2015 году вновь возникла идея дополнить мемориал памятными плитами с выбитыми на них именами убитых людей.
На этот раз прямого отказа не было, но вместо него посыпались все новые требования и претензии. Затребовали представить доказательства как подлинности имен (заверенные списки и поименные (sic!) справки из российских и израильских архивов), так и факта их расстрела! Тогда обнаружился и казус евреев‑остарбайтеров, то есть массовые приписки к спискам отправленных в Германию ростовчан имен убитых еврейских граждан.
Второй раз «Марш живых» планировался в 2017 году, на 75‑летие трагедии. Но городские власти поначалу запретили его, и только после очередного вмешательства Берла Лазара и Администрации президента РФ запрет был снят.
В 2017 году маршрут был покороче: километровый, от ближайшего к Змиевской балке поселка. И снова возле Вечного огня выступали Алла Гербер, Юрий Каннер, представитель областной администрации, послы Израиля, Германии и Польши. В промежуточные годы маршей не было — были скромные траурные мероприятия на Змиевской балке, куда в этот день от синагоги отправлялись автобусы.
И каждый год по‑над балкой все‑таки звучал кадиш — запретная еврейская поминальная молитва…
Комментариев нет:
Отправить комментарий