Александр МЕЛАМЕД | Звенящий смерти поцелуй

Калейдоскоп 14.02.2026 Александр Меламед

Тишина болота обманчива. Она кажется покоем, древним настолько, будто сотворение мира свершилось только вчера. Но в его неподвижности затаилась напряжённость, словно едва сдерживаемое дыхание невидимого зверя. Болото – это зеркало, покрытое ряской. Кажется, стоит наклониться – и ты услышишь собственный шепот, отражённый водой.

Но под этим зеркалом живёт иное время, предвечный ритм гниения и рождения, в котором кончина не противопоставлена жизни, а просто надевает её маску.

И вот в этом зыбком мире, где гибель и созидание переплелись, словно корни тростника, рождается нечто лёгкое, почти невесомое.

Комар.

Он поднимается над болотной кромкой в предвечерний час – крошечное существо, которое само не осознаёт, какую власть несёт на своих тонких, стеклянных крыльях. Он пушинкой взвивается, оставляя застывший мир воды, но за ним следует тень.

Тень истории, порой целых эпох.

Оставим на время болото, породившее комара, и обратимся к историческим деталям – а точнее, к хронологии смерти.

Сначала укус комара, потом порез во время бритья, рожистое воспаление, сепсис. Такова мрачная последовательность трагедии лорда Карнарвона, британского аристократа, спонсора раскопок гробницы Тутанхамона. Один из самых документированных примеров: сначала небольшой след на щеке, затем стремительное ухудшение состояния. Его кончина в Каире вскоре после открытия гробницы стала основой легенды о «проклятии фараонов».

Нечто подобное коснулось французского исследователя Африки Пьера Саворньяна де Бразза. Крылатая смерть настигла его – ещё не старого, едва миновавшего 50‑летний рубеж. Она, по всем признакам, – из-за тропической лихорадки, с высокой вероятностью малярийного свойства. Печальную компанию пополнил Давид Ливингстон, великий шотландский путешественник Африки, который словно испытывал судьбу и терпение комаров, много лет проведя в районах с эндемичной малярией.

Чёткий африканский след предварил европейский. Адрес этой беды – великолепная Венеция с её смердящими каналами. Но обо всём по порядку. Известно, что провожатым Данте в странствии по загробному миру стал призрак, оказавшийся тенью древнеримского поэта Вергилия, высоко ценимого Данте. Того самого Вергилия, посвятившего целую поэму герою-спасателю, который через много веков опроверг Данте, написавшего: «Земную жизнь пройдя до половины…»

Вопроса два.

Первый вопрос – каким образом Данте узнал о том, сколько проживёт?

Очень просто. Он опирался на библейскую традицию. Согласно библейской строке (Псалом 89:10): «Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет».

На 80 лет Данте рассчитывать не мог по известным причинам. Хотя о здоровье Данте Алигьери прямых медицинских свидетельств почти не сохранилось, но по косвенным данным из его биографии и писем современников складывается картина человека скорее хрупкого и болезненного, чем крепкого. К тому же большую часть жизни он провёл в изгнании, в тяжёлых бытовых условиях, часто в разъездах – а это, понятно, здоровья не прибавляло. В источниках упоминаются хронические недомогания и физическое истощение поэта в поздние годы.

Когда Данте начинает «Божественную комедию», ему символически 35 лет – то есть, по Библии, середина жизненного пути. Это не автобиографическая точность, а символический возраст зрелости: момент, когда человек уже не юн, но ещё не стар и способен оглянуться на свою жизнь и судить себя.

Полностью строка выглядит так: «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» Если бы он жил сегодня, то сказал бы, скорее всего, так: «Мне 35 лет по паспорту. Я дошёл до середины жизненного и духовного пути и понял, что заблудился». «Сумрачный лес» – не реальный лес, а образ духовного заблуждения, кризиса, греха и потери пути.

А в средневековой картине мира середина жизни – это ключевой момент. Возраст максимальной ответственности и выбора между спасением и гибелью души. Время подготовки к подведению итогов. Точка, откуда возможен духовный путь к Богу.

Поэтому вся «Божественная комедия» – это путешествие души от заблуждения к спасению, начатое именно в «середине пути».

Второй вопрос: о каком герое-спасателе идёт речь?

О персонаже из поэмы Вергилия, которая называется Culex, что в переводе с латыни «Комар». Именно этот герой спас пастуха от змеи и погиб сам.

Итак, Данте, уверенный, что миновал половину жизни, когда начал писать «Божественную комедию», в реальности прожил не 70, как ему представлялось, а только 56 лет.

Причём в последние годы жизни он страдал от болезни, которая привела к его смерти в 1321 году. Болезнь он подхватил, как уже говорилось, в Венеции, когда выполнял дипломатическую миссию.

Читатель уже догадался: его земной путь оборвал укус малярийного комара.

Мал да удал. Это про него. Удальство его смертоносно.

Позвольте, но в его честь, запятнанную невинной кровью, названы десятки городов мира! Кошмарно! Почти так же и с такой же ударной гласной назван самый крупный – словацкий, на 40 тысяч жителей, Komárno, расположенный на берегу Дуная, напротив венгерского города Komárom, с которым соединён мостом. Центр венгерской общины Словакии, важный порт и промышленный центр с богатой историей. Причём венгерский вариант не менее славен: это родина композитора Франца (Ференца) Легара.

Ну что тут скажешь? Комар он и на Дунае комар. И не только на нём. Во Львовской области – своё Комарно, город на реке Верещица, который за свою историю шесть раз менял своё гражданство или, как шутят местные жители, «перелетал из состава одной страны в другую».

И куда бы его ни несло, всюду старательно уносил жизни, в том числе многих выдающихся личностей.

Тяжёлую форму малярии (болотную лихорадку) перенёс Оливер Кромвель, при том что формально причиной считается почечная болезнь. Наш современник Корней Чуковский в «Мухе-Цокотухе», видимо, вспомнив Вергилия, через многие столетия решил вновь реабилитировать этого преступника и наделить его благородным образом спасителя (почти рыцаря!). Кстати, этой сказке через считанные месяцы исполняется сто лет.

Комариный эпос разнороден.

Шекспир, утверждая в «Короле Лире» «Ты жалишь, как комар», намекает на то, что комар – мелкое, но мучительное зло. Наш современник, американский поэт Огден Нэш (XX век), в стихотворении The Mosquito изобразил комара дерзким, хитрым и по‑своему восхитительным по наглости существом. Это скорее сатирическое «восхищение». Смысл прост: комар – маленький, но с самомнением генерала.

Сюжет басни «Комар и вол» древнегреческого баснописца VI века до н. э. Эзопа отозвался в творчестве многих мастеров пера. Во Франции эту басню по‑своему пересказал Жан де Лафонтен («Le Moucheron et le Taureau»). В русской традиции точного аналога у Ивана Крылова именно с таким названием нет, но есть близкие по духу басни о самонадеянных насекомых и сильных животных (мотив – «малое существо мнит себя великим»). Очень часто комар кичится своей силой, но погибает от заурядной паутины. Эта идея – маленькое зло может навредить великому, но само гибнет по глупости – транслировалась в творчестве многих баснописцев.

На другой чаше весов – хайку японского поэта Кобаяси Исса, переводимое примерно так:

Комар пищит –

И в этой тонкой песне

Вся летняя ночь.

Здесь нет прямого «восхваления», а просто констатация факта и почти нежное отношение к существу как к части мироздания, равноправному человеку, даже если порой он этому человеку неудобен.

Пушкин в «Сказке о царе Салтане», рассказывая о трансформациях князя Гвидона, одно из превращений делает комариным. Причём в этом случае комар – не просто насекомое, а хитрый, мстящий, всевидящий дух‑разведчик. У Самуила Маршака и других детских поэтов комары появляются как персонажи, вызывающие сочувствие или смех, а не отвращение.

Комар изучен до последней лапки, отображён многоликим, как некая великая персона.

До сей поры дожили несколько версий комара.

Лирический вариант:

Полет комара – как тонкая нить серебра в вечернем воздухе: дрожащая, почти невидимая, но настойчиво пронзающая тишину своим тихим звоном.

Музыкально‑поэтический:

Он кружит над миром, словно крошечная скрипичная нота, сорвавшаяся с небесной струны, – то взмывает, то падает, оставляя за собой едва слышимую мелодию.

Образный, сказочный:

Комар летит, будто заблудившаяся искра заката: вспыхнет – исчезнет, мелькнёт – и снова растворится в сумерках.

Более драматичный:

Его полёт – это нервный росчерк над покоем ночи, дрожащая стрелка времени, ищущая живое тепло.

Кстати, о драме. Как изобразил бы образ комара Шекспир, живи он сегодня? Возможно, так:

Сцена. Ночь. Ложе больного принца. Свечи гаснут одна за другой.

Принц (в бреду):

О, крошечное жало, о кинжал крылатый!

Не меч пронзил мой щит – звенящая игла,

Не войско сокрушило мою грудь – но тварь,

Слезинки меньше, на реснице зари.

Я слышу кровь свою – о, мутный океан,

Где плещет жар, знать, волны стонут в венах.

Комар, почти невидимый посланник ада,

Ты – шёпот смерти, пронзивший свежий воздух.

О тело, крепость гордая, что пала

Не под тараном, но от мерзкой тли!

Так рушатся дворцы: нет, не от грома –

От трещины, где притаилась тьма.

Дрожит мой дух, как факел на ветру…

О, в каждом вздохе – лёд, сменяемый на пламя.

Твой яд, о малярия, как король ревнивый:

Он сжёг мой трон и выгнал душу в ночь.

Прощай, земная плоть! Пусть ветер помнит:

И пал не в битве я – от поцелуя смерти,

Легчайшего, как невесомое крыло,

И тяжкого – как камень над могилой.

(Принц закрывает глаза. Свеча гаснет.)

Сколько судеб оборвалось лёгким прикосновением тончайшей иглы, пробивающей кожу! Сколько империй дрогнуло под натиском не армии, а лихорадки!

Несмотря на то что Тутанхамон (1341–1323 до н. э.), фараон Египта, жил с травмированной ногой, вовсе не она явилась причиной его кончины. Тому виной, как считают современные исследователи мумии, малярия, переносимая комарами.

Должны были пробежать тысячелетия, прежде чем люди узнали, что это за напасть такая. Во‑первых, опасны не все комары подряд, а только рода Anopheles. Во‑вторых, в малопочтенном занятии по переносу малярии участвуют исключительно самки. Это выяснил 130 лет назад сэр Рональд Росс, британский врач и паразитолог шотландского происхождения, за что был удостоен Нобелевской премии. Он же предложил отмечать День комара (World Mosquito Day), чтобы внимание к этому опасному заболеванию не ослабевало.

Понятно, что под раздачу попали все разновидности комаров, а, зная смертельную угрозу Anopheles, иным показалось, что этим предложением сэр Рональд Росс оказывает честь этому убийце.

Разумеется, ему пришлось выдержать нешуточную битву с невеждами.

Между тем задача Дня комара проста и понятна: повысить осведомлённость людей о малярии и методах её профилактики, привлечь внимание общества к проблеме. Задача, к сожалению, остаётся вполне актуальной, учитывая вымирание целых деревень в Африке и Азии, в том числе и в Индии, где когда‑то работал Росс.

Понятно, что в линейке всемирных дней, посвящённых защите дикой природы, которые отмечаются, по сути, ежемесячно, День комара, соседствующий с Днём пчелы, выглядит, мягко говоря, странновато. Поэтому День комара решили наделить особым статусом – он не является официальным днём ООН: он посвящён не столько «празднованию» комаров как таковых, сколько просвещению о рисках, которые представляют эти насекомые для здоровья людей и других животных.

Разумеется, можно не дожидаться Дня комара, чтобы рассказать о смертельной опасности от комара. Этим заняты научно‑просветительские центры. Неудивительно, памятуя о вкладе великого Росса, что лидером в этой важной работе является Великобритания с её Liverpool School of Tropical Medicine и Oxford University Museum of Natural History, где действуют интерактивные проекты‑выставки Mosquito Diaries, разъясняющие особенности биологии комаров и переносимой ими малярии, в том числе с помощью игр, а также арт‑инсталляции с использованием звуков комаров.

Да, задал комар работёнку. Чем можно утешиться?

Есть небольшая ложка мёда в бочке дёгтя. К примеру, народные приметы типа: «Появление комаров поздней осенью – к мягкой зиме». Комар влетел в быт регионов, чаще всего подверженных эпидемии малярии. В фольклор Африки – пословицей: «Do not be like the mosquito that bites the owner of the house» (Не будь как комар, который кусает хозяина дома), а в индийские реалии – высказыванием: «If you think you’re too small to make a difference, try spending the night in a closed room with a mosquito» (Если вы думаете, что вы слишком малы, чтобы что‑то изменить, попробуйте провести ночь в закрытой комнате с комаром).

Нескончаемая вереница могил призвана убедить: смерть не всегда приходит в сапогах завоевателя, не всегда гремит оружием, не всегда требует трубных гласов. Иногда она шуршит прозрачными крылышками – да так тихо, что её порой и услышать‑то суметь надо. Она выбирает своей колесницей комара – исполнительного посредника между болотной тьмой и человеческой плотью.

И человек, не замечая угрозы, идёт навстречу вечеру, как будто закат – ну это всего лишь закат, а не предупреждение о варианте вечной ночи.

Комар, который поднимается над болотом, несёт с собой особую демократию смерти: он не различает поэтов и солдат, королей и рыболовов. Перед ним все равны, все одинаково уязвимы.

Но в этом есть и странная поэзия. Ведь болото – это не только место упадка, но и место рождения: именно там, где что‑то разлагается, там что‑то и возрождается. Смерть, взлетающая с болот, напоминает: величие и ничтожность идут бок о бок. Тот, кто творит стихи, как и тот, кто строит города, может пасть от крошечного паразита, оказаться бессильным перед кажущейся хрупкостью природы.

Так в тишине вечера, в предрассветном тумане или в полутьме тропического леса смерть вновь взмахивает хрупкими крыльями. Она летит неумолимо, бесстрастно, но, отвернувшись от неё, человек снова идёт по своим делам. И только болото знает правду: иногда судьбы мира и людей зависят не от грома и бурь, а от бесшумного полёта едва заметной твари, которая даже тени не отбрасывает, бодро взлетая с поверхности застоявшихся вод.

Иллюстрации из социальных сетей

Александр МЕЛАМЕД | Звенящий смерти поцелуй

Тишина болота обманчива. Она кажется покоем, древним настолько, будто сотворение мира свершилось только вчера. Но в его неподвижности затаилась напряженность, словно едва сдерживаемое дыхание невидимого зверя. Болото — это зеркало, покрытое ряской. Кажется, стоит наклониться, и ты услышишь собственный шепот, отраженный водой.

Но под этим зеркалом живет иное время, предвечный ритм гниения и рождения, в котором кончина не противопоставлена жизни, а просто надевает ее маску.

И вот в этом зыбком мире, где гибель и созидание переплелись, словно корни тростника, рождается нечто легкое, почти невесомое.

Комар.

Он поднимается над болотной кромкой в предвечерний час, — крошечное существо, которое само не осознает, какую власть несет на своих тонких, стеклянных крыльях. Он пушинкой взвивается, оставляя застывший мир воды, но за ним следует тень.

Тень истории, порой целых эпох.

Оставим на время болото, породившее комара, и обратимся к историческим деталям. А, точнее, к хронологии смерти.

Сначала укус комара, потом порез во время бритья, рожистое воспаление, сепсис. Такова мрачная последовательность трагедии лорда Карнарвона, британского аристократа, спонсора раскопок гробницы Тутанхамона. Один из самых документированных примеров: сначала небольшой след на щеке, затем стремительное ухудшение состояния. Его кончина в Каире вскоре после открытия гробницы стала основой легенды о «проклятии фараонов».

Нечто подобное коснулось французского исследователя Африки Пьера Саворньяна де Бразза. Крылатая смерть настигла его – еще не старого, едва миновавшего 50-летний рубеж. Она по всем признакам – из-за тропической лихорадки с высокой вероятностью – малярийного свойства. Печальную компанию пополнил Давид Ливингстон, великий шотландский путешественник Африки, который словно испытывал судьбу и терпение комаров, много лет проведя в районах с эндемичной малярией.

Четкий африканский след предварил европейский. Адрес этой беды – великолепная Венеция с ее смердящими каналами. Но обо всем по порядку. Известно, что провожатым Данте в странствии по загробному миру стал призрак, оказавшийся тенью древнеримского поэта Вергилия, высоко ценимого Данте. Того самого Вергилия, посвятившего целую поэму герою-спасателю, который через много веков опроверг Данте, написавшего «Земную жизнь пройдя до половины…»

Вопроса два.

Первый вопрос – каким образом Данте узнал о том, сколько проживет?

Очень просто. Он опирался на библейскую традицию. Согласно библейской строке (Псалом 89:10): «Дней лет наших семьдесят лет, а при большей крепости — восемьдесят лет».

На 80 лет Данте рассчитывать не мог по известным причинам. Хотя о здоровье Данте Алигьери прямых медицинских свидетельств почти не сохранилось, но по косвенным данным из его биографии и писем современников складывается картина человека скорее хрупкого и болезненного, чем крепкого. К тому же большую часть жизни он провел в изгнании, в тяжелых бытовых условиях, часто в разъездах — а это, понятно, здоровья не прибавляло. В источниках упоминаются хронические недомогания и физическое истощение поэта в поздние годы.

Когда Данте начинает «Божественную комедию», ему символически 35 лет — то есть, по Библии, середина жизненного пути. Это не автобиографическая точность, а символический возраст зрелости: момент, когда человек уже не юн, но еще не стар и способен оглянуться на свою жизнь и судить себя.

Полностью строка выглядит так: ««Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу…» Если бы он жил сегодня, то сказал бы, скорее всего, так: «Мне 35 лет по паспорту. Я дошел до середины жизненного и духовного пути и понял, что заблудился». «Сумрачный лес» — не реальный лес, а образ духовного заблуждения, кризиса, греха и потери пути.

А в средневековой картине мира середина жизни — это ключевой момент. Возраст максимальной ответственности и выбора между спасением и гибелью души. Время подготовки к подведению итогов. Точка, откуда возможен духовный путь к Богу.

Поэтому вся «Божественная комедия» — это путешествие души от заблуждения к спасению, начатое именно в «середине пути».

Второй вопрос: о каком герое-спасателе идет речь?

О персонаже из поэмы Вергилия, который называется Culex, что в переводе с латыни «Комар». Именно этот герой спас пастуха от змеи и погиб сам.

Итак, Данте, уверенный, что миновал половину жизни, когда начал писать «Божественную комедию», в реальности прожил не 70, как ему представлялось, а только 56 лет.

Причем, в последние годы жизни он страдал от болезни, которая привела к его смерти в 1321 году. Болезнь он подхватил, как уже говорилось, в Венеции, когда выполнял дипломатическую миссию.

Читатель уже догадался: его земной путь оборвал укус малярийного комара.

Мал да удал. Это про него. Удальство его смертоносно.

Позвольте, но в его честь, запятнанную невинной кровью, названы десятки городов мира! Кошмарно! Почти так же и с такой же ударной гласной назван самый крупный – словацкий, на 40 тысяч жителей Komárno, расположенный на берегу Дуная, напротив венгерского города Komárom, с которым соединен мостом. Центр венгерской общины Словакии, важный порт и промышленный центр с богатой историей. Причем, венгерский вариант не менее славен: это – родина композитора Франца (Ференца) Легара.

Ну что тут скажешь? Комар он и на Дунае комар. И не только на нем. В Львовской области – свое Комарно, город на реке Верещица, который за свою историю шесть раз менял свое гражданство или, как шутят местные жители, «перелетал из состава одной страны в другую».

И куда бы его ни несло, всюду старательно уносил жизни, в том числе многих выдающихся личностей.

Тяжелую форму малярии (болотную лихорадку) перенес Оливер Кромвель при том что формально причиной считается почечная болезнь. Наш современник Корней Чуковский в «Мухе-Цокотухе», видимо, вспомнив Вергилия, через многие столетия решил вновь реабилитировать этого преступника и наделить его благородным образом спасителя (почти рыцаря!). Кстати, этой сказке через считанные месяцы исполняется сто лет.

       

Автор статьиАлександр Меламед Журналист, писатель

После окончания факультета журналистика ТашГУ работал в ряде республиканских газет, журналов, редакций Узбекского радио.