«В кузове стало тихо, всем было жутко. Так я приехал на войну» Четыре года назад Путин объявил мобилизацию. «Медуза» поговорила с россиянами, которые под нее попали — один до сих пор на фронте, другой дезертировал
Объявленная четыре года назад «частичная мобилизация» продолжается до сих пор: указа о ее окончании так и не было. По данным Минобороны РФ, осенью 2022-го более 300 тысяч человек оказались призваны на войну. Как минимум 20 тысяч погибли. Среди мобилизованных — житель Пскова Максим (имя и город изменены) и омич Темиржан Баянов. Максим до попадания на фронт не интересовался войной, зато теперь считает украинцев врагами. Темиржан пытался избежать мобилизации, его поймали — однако в итоге ему удалось убежать за границу. «Медуза» публикует их рассказы о том, как для них прошли эти четыре года.
Осторожно, в этом тексте есть мат. Если для вас это неприемлемо, не читайте его.
Максим, 38 лет
От редакции. Наш собеседник (его настоящее имя мы не называем по соображениям безопасности) участвует в российском вторжении в Украину. Мы понимаем, что некоторые его высказывания могут вызвать у вас возмущение. Однако его рассказ помогает увидеть, что пропаганда по-прежнему эффективна. Также стоит учесть, что его свидетельства могут быть субъективными: о происходящем люди на фронте судят в первую очередь по своему подразделению, часто не понимая общей картины. «Медуза» осуждает российское вторжение и считает Россию ответственной за эту войну.
«Как будто попал в реалити-шоу»
До мобилизации у меня была обычная жизнь: семья, друзья, работа. Работал я (или работаю еще — не знаю как правильно сказать, я не уволен) инженером холодильного оборудования, а еще имел свой маленький бизнес по установке кондиционеров. Меня все устраивало, я радовался жизни и не думал о войне. Для меня это было что-то далекое и не очень интересное.
11 сентября 2022 года родился мой сын. Ходили слухи о мобилизации, но я не придавал им значения и не верил, что она может меня коснуться. Кому я там нужен, я же не профессиональный военный. Наоборот, думал, мешаться буду; у нас же большая, великая армия — и по новостям все шикарно.
Было смешно смотреть на трясущихся от страха мужиков, которым даже повестка не пришла. Например, мой коллега уволился и уехал то ли в Абхазию, то ли в Грузию. Повестки приходили друзьям и знакомым. Кто-то съезжал [избежал мобилизации] по брони, кто-то звонил мне и говорил: «Ну чего, погнали?» Люди как будто начали открываться. Уверенно шли те ребята, про которых я и подумать не мог, что они когда-нибудь возьмут в руки автомат. А те, кто бил себя кулаком в грудь, типа «я порву за Россию», наоборот, притихли. Довольно много знакомых парней решили идти, и мне от этого было легче, спокойнее.
Наступил октябрь. На работу пришло много повесток, так как организация у нас довольно крупная. Но поскольку предприятие не могло бы функционировать, если бы мобилизовали всех [получивших повестки] сотрудников, генеральный директор съездил в администрацию и решил эту проблему. Половине моих коллег сделали бронь, но только старым, тем, кому 50+. А мне тогда было 34 года и я, к сожалению, оказался среди тех, у кого брони нет.
Так, 2 октября меня вызвали в отдел кадров и дали повестку со словами «Расписывайся или посадят». Через три дня нужно было явиться в военкомат на комиссию. Я парень ответственный — взял и подписал. Вышел с работы, думаю: «А что я жене-то скажу?» Ребенку тогда был месяц.
Пошел я в военкомат. Там мне вручили мобилизационное предписание с датой явки 11 октября. Говорю военкому: только сын родился, дайте хоть отсрочку. На что он похлопал меня по плечу: «Да с кем там воевать? Через три месяца уже домой обратно приедешь». Я думаю: «Ну, ок, три так три».
Пришел домой. Жена в шоке. Скандал, слезы, не разговаривала со мной неделю. Я ее понимал, поэтому просто молчал. Меня больше волновал финансовый вопрос: как и что будет есть моя семья. Речи о [единовременных] выплатах мобилизованным никогда не было. Сказали, что будет оклад по должности и званию, и, может, боевые, если кто за ленточку поедет.
Зарплата рядового военного меня вообще не устраивала. На предприятии я получал немного — 90 тысяч рублей. Основной доход приносил мой бизнес. В общей сложности в месяц выходило немного больше зарплаты военного.
Выбора не было. Я собрал в свой старый рюкзачок вещи первой необходимости (с их покупкой, кстати, помогла моя организация), обнял жену, вызвал такси и поехал на пункт отправки.
Там были такие же бедолаги, как и я. 11 октября нас погрузили в автобусы и повезли в учебный центр. Состояние было такое пришибленное — как будто попал в реалити-шоу. Я думал, сейчас на нас посмотрят и скажут: «Да идите вы, мужики, домой. У нас есть спецназ и Росгвардия, без вас справимся». До последнего момента, пока не закрыли двери автобуса, я сомневался, что это со мной происходит. Но отпускать меня никто не захотел.
Не скажу, что нас учили плохо. Были достаточно хорошие инструкторы, объясняли доходчиво. Кому-то было интересно, кто-то делал вид, что все знает. Мое отношение было из серии «ну показывайте ваш пулемет, раз уж я все равно приехал». Нас хорошо гоняли две недели. В принципе было интересно, познавательно.
Наше подразделение полностью состояло из мобилизованных — в основном из [Великого] Новгорода и области, а также из Петербурга, Москвы и Подмосковья. Нам говорили: «Вы — мобилизованные, вас не пошлют в бой. Будете стоять в теробороне». Мы охотно верили. Раньше, на срочной службе, я водил грузовик, поэтому успокаивал себя, что запускать ракеты меня точно не возьмут.
После двухнедельной подготовки нас собрали, построили. Приехал батюшка, провел службу. Потом нас посадили на поезд, не сказав, куда мы едем и зачем. Некоторые решили, что мы едем в Крым стоять на блокпостах. Но поезд ни фига не в Крым поехал, а повернул в сторону ЛНР. Тогда мы стали догадываться, что по ходу никакая мы не тероборона, и нас везут не на шлагбауме стоять.
«Мы поняли, что такое война на самом деле»
На одной из станций в ЛНР нас перегрузили в военные «Уралы». В них мы ехали и веселились — до первого города, Северодонецка, где перед нами открылась ужасающая картина войны. Где-то горели дома, осталась разбитая техника, поникшие люди — как, наверное, в блокадном Ленинграде. В кузове стало тихо, всем было жутко. Так я приехал на войну.
Мы проехали Северодонецк и оказались в Кременной, где нас распределили по позициям. Мою группу привезли в маленький лесок, дали какую-то провизию и немного патронов, ткнули пальцем в чащу и сказали: «Враг пойдет оттуда, будьте начеку».
Мы стали копать, строить — в общем, обживаться. Было сложно поначалу. Никакого обеспечения — просто одна яма с ветками на весь взвод. Среди нас, слава богу, были рукастые мужики, поэтому бы быстренько наладили какой-никакой быт, все утеплили, сделали крышу. Яма превратилась в подобие блиндажа.
Не скажу, что в Кременной при мне были страшные бои. Да, артиллерия стреляла, к этому более-менее привыкли. Были первые потери, подрывалась техника, но прямых боевых столкновений тогда не было. Провоевали мы там полгода.
Задачи ставятся всему подразделению, кто и как их будет выполнять — никого не волнует. Иногда я и с пулеметом ползаю. Бывает, захожу на территорию врага вперед штурмовика, зачищаю блиндаж, выставляю пост воздушного наблюдения для безопасного прохода штурмовой группы, которая идет следом. А бывает — и со «штурмами» бок о бок задачу выполняю.
Мое соединение входит в Южную группировку войск. [Весной 2023 года] мы освобождали Бахмут, [летом 2026-го —] Константиновку, сейчас работаем на Дружковку.
Когда «вагнера» взяли Бахмут и должны были идти отдыхать, нашему соединению приказали срочно занять их позиции. И враг решил, что раз спецы ушли, а вместо них нагнали мобилизованный сброд, то надо отбить Бахмут. Тогда мы поняли, что такое война на самом деле.
По-настоящему воевать никто из нас толком не умел, но приказ есть приказ: встали стеной, держали оборону. Было очень сложно, много потерь, но ни один из нас не ушел со своих позиций.
В Бахмуте все было исписано свастиками, была всякая фашистская атрибутика. Общался с местными, знаю, как они [военнослужащие ВСУ] своих же кошмарили, грабили. И как они в Константиновке местных, кого наши пытались вывести, убивали (редакция не может подтвердить все эти данные, — прим. «Медузы»). Это, мне кажется, и есть фашизм.
Я не гребу всех под одну гребенку. Конечно, у них есть и нормальные мужики, которые поневоле были засунуты в окопы. Как правило, такие и воевать-то не хотят, сразу сдаются. А иногда попадаются прямо отмороженные, особенно парни помоложе, упертые бараны. Одного мудака я хорошо запомнил. Зажали его, говорим: «Сдавайся, придурок». А он все равно отстреливается, затрехсотил [ранил] нам двоих пацанов. А когда патроны кончились, выкинул автомат и орет: «Сдаюсь!» Серьезно? Ты нас не слушал, стрелял по нам, а теперь «сдаюсь»?
«Пока из тебя еще хоть что-то можно выжать, никто тебя не отпустит»
Дальше война стала эволюционировать — появились первые БПЛА. И с самого начала они нам сильно портили жизнь. FPV-дроны — маленькие, но их достаточного, чтобы вывести из строя транспортное средство или нанести увечье. Свое первое ранение (а всего их было несколько) я получил как раз от FPV: он вылетел из кустов и взорвал мою машину, мне мелкими осколками посекло ногу. Ранение было легкое, я даже за помощью не обращался. Но понял, что война изменилась: мы больше не сможем мчаться верхом на танке, стреляя по пехоте противника, как на сафари. Началась война дронов.
Шло время, и БПЛА начали развиваться. Сейчас войну полностью захватили дроны разных видов и мастей. Одна маленькая китайская дешевая безделушка может с легкостью спалить технику за несколько миллионов. Стало неактуально врываться на танке или БМП (они просто не доедут), поэтому война легла в основном на пехоту — людей ведь не жалко. Кому повезло и кого не спалили [заметили], тот добежал. Кого спалили — тому не повезло.
Очень много дронов. У них [ВСУ] обычно весит дрон-наблюдатель. Когда замечает движение, прилетают, допустим, несколько FPV и зажимают тебя в укрытии каком-нибудь, в кустах, и не дают выйти. Потом прилетает так называемая «Баба Яга», большой сельскохозяйственный дрон, с более серьезным боевым зарядом и начинает разбирать тебя. Шансов очень мало против такой тактики. Ну, как-то воюем.
Я, конечно, пробовал пройти ВВК [военно-врачебную комиссию] и списаться — но здесь «нет больных». Так, у меня выбило перепонку, и ухо теперь совсем не слышит, а еще один глаз не видит, но на ВВК мне сказали: «Второй же видит. Второе же слышит». Всем глубоко насрать на твое здоровье — и на тебя в целом. Списаться практически нереально. Домой можно поехать либо очень тяжелым, с отрывом конечностей, либо «двухсотым». А пока из тебя еще хоть что-то можно выжать, никто тебя не отпустит.
У каждого, наверное, были мысли свалить, сбежать, не вернуться из отпуска. Очень тяжело уезжать из дома. Каждый раз выходишь за дверь — и как представишь, куда тебе опять ехать… Это не объяснить. Наверное, когда людей ведут на расстрел, они чувствуют то же самое.
Первая причина, по которой я возвращался [на войну], — сослуживцы. Если не вернусь, у них будут проблемы, им могут закрыть из-за меня отпуска — такое часто практикуется. А у них тоже семьи, их тоже ждут. Да и каждый человек ведь на счету. Я не вернулся, значит, мой товарищ будет выполнять и свою задачу, и мою.
Во-вторых, как смотреть жене в глаза, когда при каждом шорохе в подъезде прячешься к ней под юбку? Перед всеми родными мне было бы стыдно. Хотя я знаю, что они бы, наоборот, даже поддержали такое решение.
В-третьих, а куда бежать? Знакомые и год, и два, и три бегали — их поймали, и почти все уже «двести» или БВП [без вести пропавшие]. В общем, нет уж, я если вляпался в жир ногами, то до конца.
Глупая война, в которой столкнули лбами два славянских народа и делают на этом деньги. Кому-то невыгодно быстро заканчивать войну. Но посмотришь, что эти ублюдки (так Максим называет украинских военных, — прим. «Медузы») творят, как они бьют по мирным, по своим же людям, как фашизм продвигают, — злость берет. Не понимаю, чего мы тянем? Только пугаем и ничего не делаем, просто давим пехотой и все. Где наши хваленые ракеты, флот? Почему не снести это все [Украину] и не посадить там кукурузу?
«Нет ума — штурмуй дома»
Все думают, что у нас большая зарплата, но никто не знает, что это мелочь для армейских нужд. И если получится хоть сотку [сто тысяч рублей] домой отправить, считай, что ты нехерово сэкономил в этом месяце.
Вся война за свой счет: машины, бензин, запчасти для дронов, еда (на уставной долго не протянешь). [В нашем подразделении] командиры не вымогают деньги, но у нас есть общак, потому что все понимают: в случае необходимости никто нам ничего не даст, а задачи выполнять надо. Обычно по 20 тысяч рублей с человека собираем. Иногда бывают незапланированные траты: машину надо отремонтировать или пилот «птицу» [дрон] потерял. Тогда может перевалить за 50 тысяч с человека.
Начальников наш общак мало волнует. Они ставят боевую задачу, а как ты ее будешь выполнять, не их проблемы. Нет транспорта — на себе неси. Нет «птички», а нужно провести разведку местности — придется идти самому. Хоть на дельтаплане с крыши прыгай и лети, а задача должна быть выполнена. Иначе командование может испортить жизнь, то есть отправить на более опасную задачу.
На такие в основном отправляют тех, кто не справляется со своими непосредственными обязанностями, начал халатно относиться [к службе], косячить. А если это привело к печальным последствиям, то есть к потерям личного состава или имущества, то с такими людьми разговор короткий — они идут перед штурмовым подразделением. «Нет ума — штурмуй дома», как у нас говорят.
Если человек работает без косяков, никто не будет его трогать. Конечно, могут поставить задачу с более высокими рисками, и тогда человек орет: «Ой-ой, меня в штурма отдали». Ну, это война, как по-другому?
Я слышал, что в некоторых подразделениях есть что-то типа отката командиру, чтобы сходить в отпуск. У нас, к сожалению, так не принято. Нашим проще тебя не пустить в отпуск, и все.
Командиры предлагали мне подписать контракт с Минобороны — даже заставляли, — но смысла нет. У нас боевое подразделение. Ну, откажусь я, и куда ты меня отправишь? На войну? На ЛБС (линию боевого соприкосновения, — прим. «Медузы»)? Я и так тут. Это в тыловых подразделениях многие мобики, чтобы не лишиться своих теплых мест, заключили контракты. Я не подписал и не подпишу только по одной причине: я устал от этой армии и хочу домой. А если я стану контрактником, мне потом скажут: «Куда ты собрался? Ты же бумагу подписал, давай-ка служи».
В основном сейчас везде контрактники, мобиков практически не осталось.
В моем подразделении из 35 мобилизованных сейчас живы четверо. Кого-то комиссовали с тяжелым ранением, большинство — погибло.
«Мы вроде есть, а вроде нас нет»
Думаю, [новой волны] мобилизации не будет. Это же как-то стыдно для государства — признать, что армия нуждается в людском ресурсе. А она действительно нуждается. Но все друг другу врут, и именно поэтому, думаю, мы сидим без ротации уже четыре года.
Мне до сих пор непонятно, почему государство просто забыло о мобилизованных и всячески пытается скрыть, что мобилизация вообще была. Что когда-то мужики молча собрались и пошли в неизвестность, не ради денег и славы, а просто потому что надо было.
Я видел, как «вагнера» уходили домой. За ними пришли другие ребята, тоже провоевали полгода и поехали домой, похлопав меня по плечу: мол, ты держись тут. Приходили добровольцы и по истечении своего срока уходили домой. А мы — как прокаженные во всей этой системе Министерства обороны. И нет никакого понимания, что вообще с нами дальше будет. Раньше мелькал вопрос о нашей ротации, но все это давно заглохло. Никто ничего не говорит. Мы вроде есть, а вроде нас нет.
Очень надеюсь, что скоро это все закончится, потому что силы на исходе — и моральные, и физические. Не понимаю, где предел всему этому. Воевать до тех пор, пока ноги не оторвет, чтобы тебя списали? Или пока не убьют?
В семье поначалу было очень сложно. Жена одна осталась с маленьким ребенком. Естественно, были ругань и слезы, до развода чуть не дошло. Но, слава богу, мы оба адекватные. Вместе ждем, когда меня наконец-то отпустят или заменят. Только сын уже вырос без меня, папа для него — картинка в телефоне, говорящая «Привет, как дела?»
В отпуске я бываю не так часто, как хотелось бы. В основном, это отпуска по ранению. Помню, первый был самый странный. Меня очень долго не пускали, только на одиннадцатый месяц пошел. До этого все время жили в блиндаже в лесу — дичь полная. И вот приехал домой, а я отвык от города, мне страшно даже в магазин сходить: так светло, ярко, людей много. Ходил как пришибленный.
Это самое страшное — как человек ко всему этому [войне] привыкает. У меня реально мысли, что жизни другой и не было вовсе. Сначала думаешь: как же я в яме буду спать без удобств? А за пару недель привыкаешь. И к обстрелам привыкаешь. Рядом танк может работать, а я буду спать как убитый. А когда полная тишина, заснуть не могу, особенно дома. В отпусках иногда оговариваюсь, что скоро поеду домой, имея в виду свой блиндаж. Домой стал приезжать как в гости — это печально.
Я каждый день стараюсь выжить, теряю хороших товарищей. Любая потеря друзей, сослуживцев — это депрессия и стресс. Особенно, если он погибает у тебя на руках. Но самое сложное, когда потом родственники, например, жена или мать, тебе звонят и просят рассказать хоть что-нибудь. Мне звонят даже родные тех, кто погиб еще в 2023-м. Очень сложно общаться с ними, они ревут.
Поэтому я стараюсь особо не дружить. Есть парни, с которыми я двигаюсь, — мне этого хватает. А как-то пришел новый контрактник, молодой парень, года двадцать два. Пошел за деньгами. Я на него смотрю и думаю: «Я бы отдал сейчас все деньги, которые у меня есть, чтобы уйти отсюда. А ты пришел даже сам не понимаешь куда, повелся на красивую картинку с „Первого канала“. Тут все по-другому». А когда поймешь, что эти деньги тебе и не нужны были вовсе, уже может быть слишком поздно.
Темиржан Баянов, 41 год
«Я не буду таскать этот пулемет и вообще не хочу воевать»
С 2014 года я следил за новостями о событиях в Украине. Уже тогда было осознание, что российской власти мало оккупировать Крым, взять немного Донецкой и Луганской областей. Я понимал, что будет эскалация и большое вторжение в Украину. Это был вопрос времени.
Я работал на себя. В 2016-м переехал из Омска в Калининград: хотел в место потеплее, но не слишком жаркое, да и поближе к Европе. Купил там квартиру. Потом уехал на Балканы. В Сербии и Хорватии занимался закупкой овощей и фруктов в Россию, был посредником и получал свои проценты.
В Калининград я вернулся в мае 2022 года. Про возможную мобилизацию у меня были мысли, но я не предполагал, что она начнется так скоро. Что российская армия облажается по всем фронтам.
В середине октября пришла повестка. Меня не было дома. Соседи позвонили и сказали, что приходили какие-то люди, просили передать мне повестку, но они отказались.
Я закончил юридический институт в Омске и понимал, что нужно делать. Я стал скрываться. Выписался из квартиры в Калининграде, переехал в Омск, там сделал временную регистрацию по чужому адресу. Но в конце декабря меня все-таки нашли.
Я собирался ехать в Новосибирск. Полиция остановила, когда я заходил в здание вокзала в Омске. Попросили предъявить документы, что-то проверили и узнали, что мне приходила мобилизационная повестка. Вызвали военную полицию, которая должна была отвезти меня в военкомат. Я подписал какую-то бумажку, вроде мобилизационное предписание, попросился съездить домой за документами, и меня отпустили. Я боялся уголовного преследования, поэтому взял документы и приехал в военкомат. Там меня оформили и отвезли в танковый институт в Омске, где находился сборный пункт для мобилизованных со всего Сибирского федерального округа.
Людей было много, казарм на всех не хватало. Поэтому некоторых размещали на военном полигоне рядом с институтом, в больших палатках. Вместо генераторов для света и тепла у мобилизованных была печка. Ее топили тем, что приходило гуманитаркой, — печеньем, вафлями, письмами от детей. Я удивился, но не спрашивал, почему так. Скорее всего, потому что не хватало дров или угля. Потом я узнал, что генераторы тоже присылают гуманитаркой, но командир полка их кому-то распродавал.
На сборном пункте мне предложили быть пулеметчиком. Я говорю: «Я не буду таскать этот пулемет и вообще не хочу воевать. Есть что-нибудь полегче?» Замполит предложил идти в связь, и я согласился.
Пункт не так уж сильно охраняли, варианты сбежать были. Но я понимал, что если убегу и меня поймают, то посадят, поэтому хотел [уволиться] по состоянию здоровья. Я раньше играл в хоккей, однажды подрался, и после этого левый глаз плохо видит. Но по медицине уволиться не получилось, медкомиссию мне только обещали. Многих, кто не хотел воевать по состоянию здоровья, все равно отправляли [в зону боевых действий].
Примерно в середине января 2023 года нас погрузили в поезд и привезли на полигон в Барановичах. Меня отправили в штаб связистом. Там я стал говорить [другим мобилизованным], что думаю, мол, мы сейчас будем воевать не за свои интересы, а за элиту. Был у нас один патриотичный связист, он нажаловался командиру батальона, и меня перевели в медицину.
Стали учить на санинструкторов, объясняли, как оказывать первую помощь. Кто-то говорил, что нас учат вагнеровцы, но я особо не интересовался, а они о себе почти не говорили. Просто профессионально показывали, что и как делать.
«Людей „за ленточку“ отправляли каждый день»
В марте-апреле [2023-го] нас привезли в Харцызск Донецкой области, на границу с Россией, где мы пробыли около месяца и поехали в какую-то деревню недалеко от Угледара. Жили в блиндажах на второй линии. Было два прилета рядом, но все обошлось.
Весь наш полк состоял из мобилизованных. Идейных среди них было мало. Многие говорили: «Зачем мы пошли на эту войну?» А когда начали получать бабки, пошел кураж: алкоголь, наркотики, проститутки.
Нас уговаривали заключать контракт. Приезжали агитаторы, рассказывали о всяких разных бонусах, например, о единовременных выплатах. Мне это не надо было. Я понимал, что контракт бессрочный. Правда, мобилизация тоже — пока не закончится война.
В начале августа нас перекинули поближе к Бахмуту, в населенный пункт Мироновский. Вагнера как раз взяли и удерживали Бахмут, Клещеевку и Лысую гору. Потом они ушли, пришло Министерство обороны — и, грубо говоря, обосралось: украинцы перехватили инициативу, взяли эту Лысую гору.
После этого украинцы начали заходить в Клещеевку, бомбили. Первая рота [ВС РФ] зашла — ее раздолбали. После нее должны были идти наша рота и третья. Но почти все наши — человек 100–150, и я тоже — «запятисотились», стали писать отказ идти в бой. Приехали командиры из дивизии и сотрудники военной полиции с оружием. А мы тоже встали с оружием: «Не пойдем». Тогда от нас отстали, но уже в конце августа начали по несколько человек переводить в Бахмут, якобы в штаб, а оттуда отправлять в Клещеевку. Может, угрозами отправляли, не знаю.
Я отказался [ехать в Бахмут] и меня посадили под замок в Мироновском. Это было в здании школы или какого-то места, где проводят всякие мероприятия для детей. Меня и еще троих «пятисотых» заперли в комнате, типа чтобы мы хорошенько подумали. Продержали там четыре дня. Кормили и в туалет выводили, нормально обращались.
После этого мне дали задание — организовать между Бахмутом и Клещеевкой медпункт для тяжело раненных. Я выполнил приказ, обустроил медпункт в блиндаже. Людей «за ленточку» отправляли каждый день от 20 до 100 человек. А возвращались за медицинской помощью процентов 15 — кто без руки, кто без ноги. Я делал перевязки, ставил капельницы — работал нон-стоп. Было страшно. Там я видел весь ужас войны.
Я понимаю, что российский солдат — это убийца и оккупант. И я, получается, помогал оккупантам. С другой стороны — человеческий фактор: мне что, не надо было оказывать помощь ребятам?
«Я не пытался сбежать, потому что надеялся на демобилизацию»
Через неделю-полторы, в начале сентября [2023-го], в наш медпункт прилетела «полька». Отделался легкой контузией: немного тошнило, в ушах звон. Меня доставили в санчасть, прокапали и через 10 дней направили в штаб полка. Там мне приказали организовывать новую точку эвакуации взамен обнаруженного ВСУ медпункта. Я взял людей, показал им, где его надо делать, а сам еще находился на старом месте. И через пару недель возле него прилетел 120-й. Снова контузия, но уже серьезная: сильные головные боли, заикание не проходило месяц.
Меня отвезли в больницу в Донецке, а после лечения выдали направление на ВВК в ближайший город [в России], Новочеркасск. Я приехал туда, стал проходить врачей и понял, что никто меня не спишет. Недалеко от города, в поселке Персиановский, есть войсковые части, а при них — казармы для штабной работы. Мне, как медику, предложили остаться там и принимать «трехсотых» с госпиталя. Я был на хорошем счету, понимал, что и как нужно оформлять. Ну и «за ленточку» ехать не хотел. Поэтому остался в Персиановском.
В октябре 2024-го меня снова перевели. На этот раз в Ростов, работать в комиссии по выдаче категорий годности на Мыльникова, 7/7. Но перевели не приказом, а ходатайством, то есть неофициально.
В комиссии я помогал ребятам, находил лазейки, чтобы они лечились в гражданских больницах, если их не берет [военный] госпиталь. Иногда получалось. Но начальству нужны были цифры, потому что людей на фронте не хватало. Допустим, у человека аппарат Илизарова на руке или на ноге, и его отправляют долечиваться не на территории России, а, например, в больницу в Дебальцеве [Донецкой области]. А там у тебя никаких прав нет, ты — расходный материал.
Моя помощь ребятам не нравилась начальству, и я понимал, что меня могут отправить «за ленту». В феврале 2025-го мне позвонили знакомые и предупредили, что за мной уже едут из части. Я нашел BlaBlaCar до Москвы, а оттуда улетел в Калининград. Меня объявили в федеральный розыск, завели уголовное дело. К маме в Омске приходили, угрожали, что меня посадят. Но она не знала, где я.
Примерно через полгода меня поймали в Калининграде, на Северном вокзале. Отследили по камерам, как я понял. Полиция отвезла меня в отделение, туда приехала военная полиция из комендатуры и доставила меня на сборный пункт для отказников. Мне предложили: сесть минимум на три года или воевать. Сидеть я не хотел, воевать — тоже. Выбрал сесть.
Вместо этого военная полиция забрала меня и еще несколько человек бортом до Луганска, чтобы отправить на фронт. Там я снова попытался списаться по глазу, пошел к окулисту и попросил направление в Белгород. Поскольку у меня были нормальные отношения со штабными, меня отпустили. Из Белгорода я вернулся в Калининград, был план уйти оттуда в Европу. Chat GPT подсказал «Твердый знак», я обратился к ним, и они составили маршрут. Так я добрался до Испании и планирую запросить тут убежище.
До этого я не пытался сбежать, потому что надеялся на демобилизацию. Все мобилизованные надеялись и пытались что-то сделать, чтобы быть не «за лентой», а в России. Кто-то давал взятку, а я просто качественно делал свою работу. К юристам я тоже не обращался, потому что понимал: это бессмысленно. Машина войны уже завелась, и все работают на нее. Нет правил, нет законов. Российская армия — уебки конченные, а Путин и все, кто сверху вместе с ним сидит, — шайка бандитов, воров, жуликов и убийц.
Но, конечно, лучше бы я еще раньше сбежал. Я бы тогда не был таким, как сейчас. После двух контузий с психикой беда. Плохо сплю. На пустом месте нервничаю, психую. Раньше не было такого.
Записала Ирина Новик
Комментариев нет:
Отправить комментарий