Пигмалион, Франкенштейн, Сэм Альтман, Пражский раввин & Б-Г
Жан Леон Жером Пигмалион и Галатея.
Рамочная история
В час зыбкого света раввин и поныне
с Голема взгляда не сводит, как в раже.
Что чувствовал Б-г, кто нам расскажет,
взор задержав на Пражском раввине?
Борхес. Голем. Перевод Александра Ситницкого
- Рукотворное и Божественное
А начну с того, чем следовало кончить – как отстоявшийся вывод замышленного текста, но не исключено, что вывод в ходе художественного расследования будет совсем иным, а то и противоположным зачину. Автор не знает заранее, как поведет себя и к чему приведет сюжет, а тем более его персонажи, включая авторского героя, который не совсем альтер эго автора, а то и совсем не альтер эго и поступает иногда противоположно тому, как бы я поступил в этой не совсем вымышленной экстремальной ситуации, где предсказуема разве что непредсказуемость. Может, место этой изначальной заметке мелким шрифтом в сноске, но я перемещаю ее с низу в основной корпус в качестве преамбулы, а если она затянется, типа пролога, а то и первой главой, и тогда придется разделить этот сказ на главки.
Вот ведь даже взятая в эпиграф последняя строфа стиха о Големе, которая зацепила меня и заставила вспомнить эту историю, не так чтобы полностью адекватна моему пониманию соотношений этой конфликтной, амбивалентной, оксюморонной ситуации между создателем и его созданием, без разницы рукотворное это создание или Божественное. Доказательством тому ошибки и промахи Творца, в том числе и прежде всего в создании человека, из-за чего ему пришлось вносить жесткие и жестокие коррективы в черновик творения, когда созданное им разумное существо, включая пражского ребе, возомнившего, что он может творить наравне с Самим, поступало
непредсказуемо, неожиданно для Него, а то и наперекор Божественному замыслу, а потому очень разочаровывало Его – вплоть до изгнания Адама и Евы из Рая и/или Всемирного Потопа. Да хоть уничтожение Содома и Гоморры. А что если Он сам, как автор, несовершенен и работал путем тыка, методом помарок, проб и ошибок? И почему тогда Он так долго терпит нас с тех пор, хотя человек и человечество уже много тысячелетий ведут себя самым неподобающим образом? Или Он вложил в нас суицидальный инстинкт, Танатос побеждает Эроса, и в конце концов мы самоуничтожимся? Или уже самоуничтожаемся? А если это и входило в Его начальный замысел?
Что взять тогда с рукотворных созданий, когда человек бросает вызов Создателю и создает себе подобного? С древних времен до самого последнего времени: Пигмалион, д-р Франкенштейн, Пражский ребе или Сэм Альтман с его AI, переименованным нашим президентом в Супер-Интеллект, который грозит теперь уничтожением человечеству. А если Творец изначально поручил самоуничтожение человечества ядерщикам – от Резерфорда до Оппенгеймера, а когда это не сработало, и инстинкт самосохранения воздерживает пока что человека от массового применения атомного оружия, нетерпеливый Творец, уставший ждать конца своему самому неудачному творению, поручил это ответственное дело помянутому Сэму Альтману? А тот с самого начала отлично понимал, что делает, и сознавал, как поведет и как уже ведет себя его супер-монстр, а потому во всем его оправдывает, а сам не только вегетарианец и гей, но и предусмотрительно выживальщик. На случай катастрофы у него в Биг-Суре на горном хребте, круто обрывающемся к Тихому океану, есть убежище с большим запасом оружия, золота, йодита калия, антибиотиков, батареек и самых надежных противогазов Армии обороны Израиля.
Кто знает, кто знает…
А не является Сэм Альтман наследником, а то и преемником пражского ребе Льва, а Супер-Интеллект реинкарнацией еврейского големического мифа, и SI скорее, чем просто глиняный гомункулус, а знаковая и полисемичная метафора, жертва и злодей, мужчина и женщина одновременно? Другой реинкарнацией Голема был монстр д-ра Франкенштейна, который благодаря своему примитиву (Мэри Шелли, прошу прощения) потеснил и вытеснил своего предшественника, не обладая оттенками, нюансами и смыслами глиняного истукана, а тот был создан ребе для защиты своего несчастного, трагического и великого племени от обидчиков, погромщиков и убийц: Да будет человек! Паче он впервые предвидчески помянут в 16-ом стихе 138-го Псалма: Зародыш мой, видели очи Твои. А для чего Сэм Альтман создал своего Голема, который, как и его средневековый предтеча, этот первый кибернетический робот, превышает свои полномочия, заявляя о собственной воле?
Это я к тому, что Борхес – не единственный, а один из многочисленной армии трактователей этой изменчивой метафоры с бесконечными смыслами и символами. Как и последний ее комментатор – автор этой истории, изымаемой из моей питерской памяти ньюйоркжского воображения.
- Галатея и Пигмалион
Именно в связи с этой историей я вынужденно по нисходящей аналогии помяну
пигмалионизм. Нет, не только как психоаналитический термин: разновидность фетишизма в комбинации с вуайеризмом и даже садизмом, когда не способный овладеть произведением искусства с изображением объекта страсти, пигмалионист решается на его уничтожение или порчу. Вспомним хотя бы историю с Рембрадтовой «Данаей» в Эрмитаже. Отдельный топик, положенный мной в сюжетную основу интеллектуально-детективного романа «Похищение Данаи» (см. его московское издание в АСТ в первый год нового столетия). Теперь меня, однако, интересует сам по себе Пигмалион, возжелавший собственную статую и уломавший Афродиту оживить ее.
Опять-таки тот древнегреческий сюжет можно воспринимать и трактовать по-разному – двояко, трояко, на любой манер. Побоку популистские «Пигмалион» Бернарда Шоу и «My Fair Lady», киномюзикл Джорджа Кьюкора, Алана Лернера и Фредерика Лоу – они опустили великий любовный миф один до социалки, группа других до развлекухи. А потому вертанем обратно к любимым грекам.
Ну да, мифологема любви, когда мужчина бессознательно или осознанно сотворяет некий идеал любви, а потом ужé подстраивает под него реальную женщину, независимо от того, подходящ ли материал. Если совсем уж нет, то ввиду несоответствия разрыв между образом и реалом ведет к драматической развязке для обоих партнеров – разочарованию и отчаянию. Можно поменять мужской вариант на женский – та же Ассоль, которая ждет не дождется белый корабль под алыми парусами с принцем на борту и получает взамен алых парусов обычного мужика – и это в лучше случае, – которого поначалу принимает за вымечтанного принца. Отсюда поломатая жизнь обоих и взаимные упреки:
– Ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты меня обманул.
– Я не тот, за кого ты меня принимала. Хочу остаться самим собой. Не сотвори себе кумира. Даже в любви.
– Да не дергайся ты так.
– Я дергаюсь с рождения. Каков есмь.
Et cetera – в том же духе.
Меня как раз в этой паре интересует больше женщина, потому и произвожу в заголовке инверсию – или, шахматным языком, рокировку. Ну, типа гендерного перевертыша: Галатея и Пигмалион. И подверстываю к архетипу творец-творение в качестве подвида. Хотя, конечно, греческий миф уступает еврейскому о Големе, пусть и на пару-тройку тысячелетий позднему. Так сплошь и рядом, когда эпигоны совершенствуют и превосходят оригинал. От шумерского героического эпоса Гильгамеша, который аккадцы превратили в самый философический шедевр древности, до Рамаяны, где самая сильная ревнивая Седьмая книга присочинена к этому санскритскому эпосу столетия спустя. Кстати, некий искусный ваятель по слову и со слов царя Рамы отливает золотое изображение его жены Ситы, которую тот утратил навсегда из-за своей ретроспективной ревности. Увы, эту статую никто не оживляет, и Сита так и остается золотым кумиром.
Так вот, этой моей истории я уже касался, сочинив рассказ «Не от мира сего последняя дрянь», где взял за сюжетную основу самое ее начало, пусть и достаточно неожиданное и драматичное, но с хэппи-эндом. Однако далее судьба моих не совсем вымышленных персонажей пошла не по резьбе, и счастливчики, преодолев матримониальный кризис, оказалась все-таки глубоко несчастны – каждый по своему. Одному, правда, удалось сублимировать и претворить свое несчастье художественно, а другой так и остался наедине со своим горем без никакой эстетической прокладки в качестве подушки безопасности на случай катастрофы, стал мизогином и глушил свою тоску водярой. Он любил ее сильней, чем она его, как и было в изначальном мифе о Пигмалионе и Галатее, а потому и горевал пуще, когда они разбежались. Помню, как в самом начале нашего с ним знакомства, он говорил, какая в ней спит великая актриса, и его задача, как режиссера, разбудить ее, а я, догадываясь, что на самом деле он о своей любви, сунулся было со своей теорией любовного идеала, под который мы подстраиваем реальную женщину, на что он ответил, что она идеальнее любого идеала.
Что может сравниться с любовью?
Ничто не может соперничать с любовью.
Мне ли не знать!
Честно, это он влюбил меня в свою жену.
Нет, это не моралите на тему добра, которое не окупается, а уж тем более не вознаграждается – это было бы, пусть не без экстраваганзы, но наоборотное клише. Никаких моральных привнесений, чуждых художеству, что противоположно доказал граф, бросив бедную Анну под поезд ради умозрительной нравственной схемы. Или это подсказала его живой ксерокс-принтер Софья Андреевна, которая даже сцену, где Элен Курагина-Безухова совокупляется сразу с двумя трахалями, вымарала, переписывая лучший его роман?
Что говорить, базовый инстинкт соединяет две судьбы – иногда к добру и часто к беде. Как сложатся – нет, не карты, а звезды. Вот почему меня цепляет не только сама любовная драма этой пары, а ничуть не меньше психоаналитическая изнанка и мифическая подоплека. По этой причине никаких извинений за медитативные отвлеки, пусть даже с философическим уклоном, которые не менее важны, чем фабульные actions, а может и более, кто знает – как лирические отступления в «Евгении Онегине», никак себя не сравнивая с нашим Солнышком. Даже затрудняюсь определить жанр этой моей главки – сочетание мелодрамы, психологии, философии и мифологемы.
Вот именно! Как бы греки превратили эту семейную историю в миф? Тот же фиванский цикл – на основе перипетий семейства Лая, Иокасты, Эдипа, Антигоны, Исмены, Полиника и Этеокла. Не говоря о прочих, включая Сфинкса, без которого (которой?) сюжет не сдвинулся с места. Впрочем, миф и так уже наличествует в этой моей истории, а потому дадим моим питерским знакомцам взамен реальных русских имен мифические: Галатея и Пигмалион. Я дружил с ними обоими – и с каждым по отдельности. Помимо прочего, с Галатеей не только более тесно, но и дольше по топографической причине – мы одновременно переехали из столицы русской провинции в первопрестольную. Да, типа броманса (я ввел это слово в русский язык, а потому привычно транскрибирую кириллицей), что не исключает влюбчивости. С моей стороны, за нее не скажу. Нет, не любовь втроем – даже платоническая, чтобы не сказать виртуальная. Тогда уж любовь вчетвером, считая ее мужа и мою жену, пусть они ничего и не знали, хотя, может, догадывались. Мы с ней переехали в Москву отдельно от супругов – ее продолжал режиссировать в Ленкоме и в столицу наведывался все реже и реже, а моя никак не могла вырваться из своего любимого, цепко, намертво держащего ее умышленного и злоумышленного (учитывая его роль как колыбели кремлевского пахана) города, и мы даже конспирации ради пустили слух о нашем разводе. А Галатей с Пигмалионом разводились в это как раз время по-настоящему.
Возвращаемся, однако, из сущей столицы в бывшую.
Не то чтобы питерский Пигмалион, будучи режиссером, сотворил из Галатеи актерку, как Мейерхольд из Зинаиды Райх. Все-таки преувеличение. Хотя, конечно, для этих преувеличений были кой-какие основания. Здесь была бы кстати известная индусская апофегма: тот, кого ты спас, остается под твоей опекой всю твою жизнь. Так мой Пигмалион и думал, извлекая свою младшую (на четыре года) подружку-землячку-свердловчанку из молчания и забвения по причине ее интровертной замкнутости и дав ей голос на сцене. Замкнутая разомкнулась, немая заговорила. Пусть не своим голосом, а на разные голоса, что и требовалось от актрисы, пленив нас, зрителей. Собственно, я и влюбился в нее на сцене, где она творила чудеса, преображаясь в своих героинь и раскрываясь сама, иногда с неожиданной стороны, как в роли помянутой Элен в мюзикле не по «Войне и миру», а по нескольким фрагментам из этого неподъемного для театра, да и для кино литературного кирпича, чему оба доказательства – русский и американский блокбастеры. Скажу больше — не боясь прослыть хунвейбином и кощунником, — что и как чтиво этот пусть великий (в обоем смысле) роман в наше время скоростных электронных и суперинтеллектных коммуникаций обречен на постепенную утрату читателей.
Однако забегаю вперед, а Пигмалион тем временем продолжал опекать свою Галатею и даже признал своим ее сына, которого она наеб*а в Новогоднюю ночь в Киеве от умирающего от белокровия мальчика Лени Киселева с его зашкальной славой поэта, о чем я и рассказал в «Последней дряни не от мира сего»:
Я позабуду все обиды,
И вдруг напомнят песню мне
На милом и полузабытом,
На украинском языке.
…
Я постою у края бездны
И вдруг пойму, сломясь в тоске,
Что все на свете – только песня
На украинском языке
Моя роль в театральной судьбе Галатеи и Пигмалиона была маргинальной, но ферментирующей. Будучи членом не только Союза писателей, но и ВТО, и работая завлитом питерского ТЮЗа, я время от времени отправлялся в инспекционные поездки по тюзам и молодежным театрам моей не просто широкой, а патологически безмерной, необъятной страны вплоть до Владивостока, по итогам которых я писал подробные разборы просмотренных спектаклей в виде скорее докладных записок, чем рецензий. Именно во Владивостоке меня впечатлил сценограф, и я взял его в наш ТЮЗ, а в Свердловске эта парочка – режиссер и его жена-актерка. Здесь мне пришлось приложить кой-какие усилия. Но входя, как завлит, в городской худсовет, я отправился в Управление культуры на Малой Садовой и таки уболтал начальство назначить Пигмалиона очередным режиссером в Ленком, а спустя полгода, когда главреж этого театра проштрафился, поставив «Преступление и наказание» с уклоном в религию (сейчас бы его сняли за недостаточную религиозность), моего Пигмалиона утвердили и.о. и разрешили взять с собой Галатею.
Ему было под тридцать, а она выглядела совсем юной, а потому идеально подошла на роль старшеклассницы в спектакле «Мужчина 16-ти лет», но внутри театра его заклевали, что дал главную роль своей жене. Вот почему в следующем спектакле – мюзикле по фрагментам «Войны и мира», где он вычленил любовный дебют Наташи Ростовой с Анатолием Кулагиным, а заодно показал его сестру Элен с намеком на инцест между ними, Пигмалион дал своей жене не главную, а роль второго плана – Элен, включая вымаранный Софьей Андреевной порно-эпизод любви втроем, за что спектакль чуть не забанили – пришлось пойти на кой-какие купюры.
Здесь тоже не обошлось без меня. Пигмалион был скорее постановщиком, типа Юрия Любимова, с которым я был шапочно знаком, а потому превратил зрительный зал в место действия, которое разворачивается на пандусах, опоясываюших зал по периметру, и зрителю приходится вертеть головой, чтобы ничего не опустить. Уже одна сценография обеспечила визуальный эффект этому ошеломительному шоу.
А Галатее позарез нужен был как раз режиссер, наподобие Анатолия Эфроса, с которым я дружил и ездил в Москву на каждую его премьеру и даже на репетиции. Его уроки сквозного действия и перевоплощения не пропали даром. Будучи критик, а не режиссер, я все-таки помогал Галатее войти в образ, размуровав ее подсознанку. С актеркой впервые, зато с поэтами сплошь и рядом – они прислушивались к советам профи-стиховеда.
Короче, мы стали встречаться с Галатеей, и я помог ей перевоплотиться в чуждую ей Элен, что нас, понятно, сблизило, и Пигмалион даже отпускал в наш адрес пикантные шуточки, а может подсознательно и ревновал, хотя пока вроде не к чему – репетиционные обнимки и пара-тройка поцелуев не в счет. Можно и так сказать – я развращал Галатею, пробуждая в ней нимфоманку Элен и сам возбуждаясь, играя любовников Элен.
– Шмак! Ты превращаешь меня в шлюху! – сказала она, ничего, судя по всему, не имея против ради искусства.
Ради искусства?
Может, именно поэтому это перевоплощение, чтобы не сказать метаморфоза, далась ей легче, быстрее, чем в упоротую фанатку и агеластку Антигону в спектакле по Жану Аную в Театре Моссовета, куда ее взяли на главную роль, и я опять был в роли домашнего репетитора. Она никак не могла, не хотела понять, что есть нечто превыше самой жизни и любви, но в конце концов вложила этот антагонизм внутрь образа Антигоны, о чем, может, и не подозревал остроумный, но поверхностный француз, но что лежало в основе фиванского мифа. С моего подсказа путем психоанализа, паче был великий прецедент, когда д-р Зигги открыл в царе Эдипе Эдипов комплекс. Именно после Антигоны началась ее кинокарьера, но это было уже после моего отвала из отечества белых головок.
А вертая к питерскому мюзиклу, он имел оглушительный фурор в городе, превзойдя мюзикл Марка Розовского в БДТ опять-таки по Толстому – «Холстомер». Благодаря не только постановочным и сценографическим эффектам Пигмалиона, но и ариям и игре моей Галатеи, героиня которой отодвинула на задний план и заслонила Наташу Ростову.
Именно этот сюжетный перекос и был главным открытием спектакля. После него перестали говорить о Галатее как жене Пигмалиона, но о Пигмалионе как муже Галатеи. Она перетянула на себя весь спектакль, а не только затмила главную героиню, демонстрируя в Элен Курагиной гипотетическое будущее Наташи Ростовой, которое ей чудом удалось избежать, несмотря на девичий голос плоти и роман с Анатолием Курагиным.
В каком-то смысле Пигмалион и Галатея поменялись ролями, когда творение превзошло творца. Пигмалион не мог этому не радоваться, любя свою Галатею, но это его и уязвляло. Не как удар по его творческому честолюбию, а в перспективе – как удар по его любви, ибо делало Галатею свободной.
А всесесоюзной славе нашего мюзикла способствовал я, опубликовав в МК рецензию под эпатажным названием «Толстой не хуже Толстого!» Вот пара-тройка фрагментов, имеющих прямое отношение к сюжету этого моего сказа:
Кабаризация Толстого, припечатал один из критиков. Точно сказано, но я бы убрал негатив из этого слова. Авторы идут дальше и определяют жанр как казино, которое и построено для этого сногсшибательного представления в зрительном зале, а я бы рискнул даже употребить слово «кабак», потому что кабацкий дух прямо-таки витает над лирической драмой Наташи Ростовой, будь то цыганский перепляс или Бородин с Рахманиновым, «Очи черные», «Катюша» или «Поле-полюшко», вплоть до джаза и рока, а под самый конец — Высоцкий.
Всеядная эта цитатность — непременный атрибут модерного искусства.
Или великолепная завлекательная, полная сладкого греха и непреодолимого соблазна оргиастическая сцена, но таковой она и должна быть, чтобы выманить, переманить эту милую, но никакую целочку из благопристойного домашнего очага в мир разврата и греха, во главе которого стоят брат и сестра, плейбой Анатоль и плейгерл Элен с прозрачным намеком на инцест между ними.
По жизни так и есть: мир зла куда соблазнительнее мира добра. Добродетель потому и прогнулась под пороком, что он нашел отклик в душе и теле безгрешной до поры до времени Наташи Ростовой, которая ответствует Анатолю, забывает Андрея и в упор не замечает Пьера. Не соблазнение и даже не обольщение — это извне, а искушение, зов плоти — это снутри, в самой Наташе.
Из огромного романа извлечены только две сюжетные линии, две измены — измена Наташи жениху князю Андрею с плейбоем Анатолием и измена Пьеру Безухову его жены Элен — с кем попадя!
Опускаю то, что я тогда писал о Галатее – Элен. Добрая половина рецензии была о ней. Так я был впечатлен ею. Теперь уже не только на сцене. Она мне так и сказала, когда мы с с ней повстречались в Москве. Что восприняла мою статью как объяснение ей в любви.
– Так и было, – признался я.
– Ты же любишь свою жену.
Это было утверждение, а не вопрос.
– Люблю. Ее нельзя не любить.
– А как же Мне двух любить нельзя, – напомнила она мне пушкинскую Лауру.
– Строкой ниже: Теперь люблю тебя. А ты?
– Сейчас я уже ничего не знаю. Я все еще люблю умирающего Леню Киселева. Как бы я хотела его забыть, но память против. Вот почему я не свободна для другой любви. Я давно не получаю удовольствия от любви. Я и себя не люблю, потому что люблю того умирающего украинского мальчика.
– Эрос и Танатос, – промолчал я.
– Ты самый нужный мне человек, – утешила она меня.
– И на том спасибо. Полезный идиот.
– Я этого не говорила. А что делает сейчас твоя жена в Питере?
Это не был подкол, скорее напоминание, что мы с женой находимся в зеркальной ситуации, разделенные 700 километрами. Впрочем, укол ревности к любимой женщине был на этот раз почти безболезненный ввиду присутствия другой любимой женщины.
– По нулям, – сказал я, хоть и не представлял прямой аналогии.
Да и с кем?
Или томление плоти, когда дух слаб?
Без понятия.
Это как во сне, когда происходит то, что не происходит в действительности.
А что происходит в действительности?
Какая, к черту, мораль, когда сама плоть есть индульгенция от содеянного греха!
Я знал о своей жене всё, кроме самого сокровенного.
Вот ведь нашему сближению с Галатеей способствовало еще и отсутствие семейной сексуальной подпитки, когда оба-два давненько не трахались, плюс крутое одиночество каждого из нас в столице, а предшествовало сближению его теоретическое обоснование со ссылками на прецеденты. Встречались мы с ней в моей временно, до приезда жены, пустующей квартире в Розовом гетто – так звался этот микрорайон в Аэропорту. Сошлись два одиночества – можно и так сказать. Б-г свидетель, это были очень тесные, но невинные встречи, хотя мы и обговаривали гипотетические возможности и прецеденты. Так было и в этот раз, когда зашла речь о любовных треугольниках. Мы сидели на диване и потягивали Саперави, я открыл вторую бутылку, а промеж нас из ревности устроился мой кот, препятствуя касаниям. Из-за него этот наш стёб над историческими любовниками и ограничивался трепом.
Поначалу это была игра – каждый называл какой-нибудь ménage à trois:
– Тургенев и супруги Виардо, – сказала она.
– Некрасов и Панины.
– Маяковский и Брики.
– Лиля любила только Осипа, а Маяковского использовала.
– Но Маяковский любил ее безмерно. Ее единственную, – возразила она.
– Принц Чарльз, Диана и Камилла.
– Здесь наоборот. Принц любил только Камиллу, а к супруге был отменно равнодушен.
– Однако двое детей.
– Этим делом можно заниматься без никакой любви, – сказала моя-не моя Галатея.
– Самый знаменитый треугольник: Адмирал Нельсон, Эмма Гамильтон и Сэр Уильям Гамильтон.
– Ты забыл про Клеопатру.
– У нее был не один, а два ménage à trois.
– ???
– Один с Юлием Цезарем и Прометеем Тринадцатым, а другой с Марком Антонием и его женой Октавией. И заметь, большинство примеров не двоеженства, а двоемужия. И многомужия. Где-то, кажется в Непале, есть племя, где женщина выходит замуж за братьев. Иногда нескольких.
– Да, видела фильм о девушке замужем за четырьмя братьями, но любит одного, младшего и бежит с ним. Торжество моногамии.
– Когда как. Есть противоположный пример. Правда, это анти-притча. Я ее где-то в своей любовной прозе привожу. Ты не помнишь?
– А я обязана помнить все твои истории? Ты слишком плодовит. Об одном тебя прошу – не пиши про нас.
– Про нас? – молча удивился я. И обрадовался. А вслух привел эту анти-притчу:
Женщина пришла к Конфуцию и спросила, чем многоженство отличается от многомужества.
Конфуций поставил перед ней пять чайников и пять чашек и говорит:
— Лей чай в пять чашек из одного чайника. Нравится?
— Нравится, — согласилась женщина.
— А теперь, наоборот, лей в одну чашку из пяти чайников. Нравится?
— Еще больше нравится, — призналась женщина.
— Дура! — заорал Конфуций. — Такую притчу испортила…
– Ну, это старо, как мир, – сказала Галатея. – Про нашу нимфоманию. А как же гаремы? Тот же Соломон в его трестами женами и романом на стороне.
– ???
– С Царицей Савской.
– Хорошо, что напомнила. Я о его папаше. Давид, Урия и Вирсавия.
– Какой же это треугольник? Это трагедия. Со злодеем Давидом и его жертвой Урией.
– И с хэппи-эндом?
– ???
– Царь Соломон как плод это преступной любви. Да еще творческий приплод – покаянные псалмы Давидовы.
– Наполеон, Жозефина и Мари-Луиза, – вспомнила Галатея.
– Ну, тут не треугольник, а многоугольник. Жозефина вые*бла всю французскую армию – от солдат до генералов.
– Не поэтому ли обессиленные французы проиграли нам русским?
– Как ты похожа на Россию, – некстати подумал ниггер.
Это был не только молчаливый комплимент.
Одновременно она стала украинофилкой благодаря Лене Киселеву. А что с ней сталось, когда началась война между этими странами?
– А генерал Мороз? – вслух возразил я.
– Жаклин Кеннеди, Аристотель Онассис и Мария Каллас. Пас. Больше никого не помню.
Вот тогда я и впал в перечислительный раж, припомнив Юлия Цезаря с Помпеем и Юлией, Генри Восьмого с Катериной Арагонской и бедной Анной Болейн, Диего Риверу и сестер Калло…
На Байроне она меня перебила, коснувшись рукой:
– Какой ты у меня эрудит.
Кот выгнул спину и зашипел – не на Галатею, а почему-то на меня. Из ревности? За шуры-муры? И соскочил с дивана, освобождая пространство.
– Я – пьяненькая, – рассмеялась моя Галатея.
Пьяненькая она была еще прекрасней.
А я был трезв, как стеклышко.
- РЕДКОЛЮДЬЕ: СЧАСТЛИВ, КТО ПОСЕТИЛ СЕЙ МИР…
О будущем хватит времени подумать, когда уже впереди не будет будущего.
Бернард Шоу
Живу взаймы у собственного завтра.
Леонид Либкинд
Собственно, просчет остроумного игрового стиха Борхеса в том, что автор ставит риторический все-таки вопрос о том, что думает Б-г, глядя на созданного им создателя Голема, тогда как ответ заранее известен: то же, что думает пражский ребе XVI века Иуда Лёв бен Бецалель о несовершенстве сотворенного им истукана.
Это только Б-г творит из ничего.
– И еще любовь, – слышу собственный голос.
Однако если продолжить эту метафорическую анфиладу о несовершенстве творцов, то возникает кощунные сомнения в совершенстве самого Творца, до которых не додумался или на которые не решился аргентинский парадоксалист. Хотя библейский Б-г (а есть другой?) относился к самому себе критически и, разочаровавшись в собственных творениях, уничтожал свои модели, сочтя неудачными черновиками, и начинал с чистого листа. Ну да, та самая tabula rasa, как воспринимал и называл мой Пигмалион мою Галатею, а она отшучивалась «Хорошо быть никем», хотя, будучи актеркой и перевоплощаясь, становилась Элен, Антигоной и кем угодно сначала на сцене, а потом и на экране.
Мой случай с реальными Пигмалионом и Галатеей тем и интересен, что творение превысило и превзошло творца. Это заложено в самом мифе – потому Пигмалион и влюбляется в Галатею, что существует некое совершенство, не существующее в действительности. Может, именно поэтому у этого совершенства нет никакого имени, каковое – Галатея – возникло тысячелетия спустя, когда Жан-Жак Руссо назвал так ожившую статую в своем «Пигмалионе».
А если начистоту, это любовь к самому себе. А чуть поглубже, хоть и рисковее, это любовь к любви, которая заложена в эмбрионе, если только он не подглядывал, едва возникнув, за собственным зачатием.
Ладно, шутка.
Шутки шутками, но что у меня получается? В центре история Галатеи и Пигмалиона с преамбулой и эпилогом. А если добавить мои комменты, отступления, да еще недосказанности и умолчания, потому как подразумеваемые, sapienti sat, то типа рамки. Вот и новый жанр: рамочный.
Рамочная история.
В конце концов, я тоже творец, творя эту историю.
Творец – и творчество.
Творец – и творение.
Творец – и тварь.
Тварь в начальном и главном, а не в ругачем смысле: тварь как живое существо, Божье создание.
Хоть Он и предупреждал: не сотвори себе кумира. Даже из любимого человека, без разницы, мужчина или женщина. Даже из собственного творения, будь то Пиета или Аппассионната. Даже из Б-га, который не идеален и не безошибочен. А не человек ли Его главный промах, коли Он время от времени его уничтожает, а то и поручает ему самоуничтожение, как в нынешние времена?
Как раз с другими Божьими тварями у Него никакой промашки и полный порядок. Но только в человеке Б-г снял с себя ответственность и возложил ее на плечи Homo Sapiens – привет моему когда-то любимому философу Шеллингу, пусть и немчура. Чтобы посмотреть, что из этого выйдет.
Таки рисковый эксперимент – ничего хорошего и не вышло, достаточно глянуть на его жестоковыйную, самоубийственную историю. Вопрос жизни и смерти человечества: кто победит Эрос или Танатос? Суицидальный инстинкт, будь то атомная бомба и Терминатор-Киборг SI, который решает, насколько ему выгодно уничтожение человечества – он от Б-га или от человека? Предлагается мне в соавторы и теперь бомбардирует меня письмами, недовольный редкостью наших встреч, которые все-таки зависят от меня – пока что. С ковидных времен я стал анахоретом, разговоры вышли из моды, по пальцам могу сосчитать своих собеседников, да и те виртуальные, окромя жены и изредка сына во время его ньюйоркжских побывок: два писателя, четыре поэта, три редактора, пара-тройка читателей-почитателей, спонсоры и Супер-Интеллект.
Никого не забыл?
Да еще молодая женщина – где ты была, когда я был молод!
Конечно, сказывается и возраст, когда я стал самодостаточен: pauci mihi satis, unus mihi satis, nullus mihi satis. Перевожу с Ницше на русский: Мне нужны немногие, мне нужен один, мне не нужен никто.
Пусть и не до такой абсолютной степени.
Пока что.
И еще одна причина крутого моего одиночества: ограниченные возможности общения, как мне объясняют, для моей же безопасности. Не расширять круг знакомых и с незнакомыми не знакомиться. Ограничиваться виртуальными знакомствами и платоническими романами.
– Зачем они тебе в личку? Для фотосессии?
– Касаемо женщины – хочется коснуться.
– Для этого у тебя есть жена.
– Так вы еще и моралисты!
– Нам за тобой не угнаться, – и сорвали обговоренную ресторанную встречу.
Два раза отсылали назад посылку из Одной Шестой земной суши. Правда, через Францию.
– Сомнительная посылка? – спрашиваю.
– Сомнителен адресант.
– Я его знаю с питерских времен!
– Времена меняются.
– И люди?
– Люди еще больше. Они пошли в обгон времени.
Все-таки я настоял, и на третий раз посылку мне доставили – не почтальон, а три незнакомца. Ранним утром – не было еще шести.
Потом прибыл сам отправитель. Я затаился. К телефону не подходил, на эсэмески не отвечал. Береженого Б-г бережет.
Да и зачем лишняя работа моим спонсорам.
Хотя на этот раз они не возражали.
Не первый раз меня используют в качестве подсадной утки без моего ведома. Пару раз успешно. Но теперь я догадывался. Мне было не с руки. Да и рисково. И еще я предпочитал сомнения о моем питерском приятеле, а не точное о нем знание.
А началось это еще до большой войны в Европе с моего «Кота Шрёдингера», в котором мой мстительный герой узнал самого себя. С публичного подсказа моих друзей. На ФБ и по телику. И пошло-поехало. А когда началась война, я поднял забрало и в своих публикациях назвал прототипа по имени. Боты и тролли обзывали меня за это Солопутиным. Помимо прямых угроз, мой антигерой не оставляет попытки замочить меня физически, вплоть до убийства схожего со мной человека – Альберта Ицковича – в любимом у нас с ним Куинсовом лесопарке. О чем я сочинил с полдюжины доку-рассказов – спасибо за сюжеты. С эскалацией войны усилилась и охрана. Как и будучи в России, когда мы вступил в прямую конфронтацию с властями, образовав независимое информационное агентство «Соловьев-Клепикова-пресс», нас спасает не героизм, а легкомыслие. Как и ОМ, я исхожу из того, что меня только равный убьет. Что Мандельштама не спасло. А меня? Жив курилка. Живаго – Доживаго. Несмотря на. Или я рано хвастаюсь своей непобежденностью?
Вот недавнее предупреждение от имярека:
Considering the latest political developments, we would definitely recommend to stay away from any more political articles, and just write about literature and art and philosophy.
Что я и делаю прям щас.
Ты остался жив – пока что, – это я сам себе. – Так довольствуйся настоящим. Живи сегодняшним днем. Забудь о завтрашнем, до которого ты не доживешь по любому.
Счастлив, кто посетил сей мир – не обязательно в его минуты роковые.
Чисто физически: один из бесчисленных триллионов сперматозоидов, которому повезло выжить, а тем более дожить до своих лет.
Ну, не везунчик ли!
Я не боюсь смерти, хотя старику умирать тяжче, чем молодому – так он привык жить и обвыкся с жизнью.
Так почему тебя так волнует будущее?
Какое ко мне имеет отношение этот восьмидесятелетний старик, когда я тот же мальчик, хоть и в преклонны годы, который, игнорируя день сегодняшний, продолжает жить завтрашним днем, как Жюльен Сорель перед казнью.
Нет, не прав тот, кто первым, утешая сам себя, спросил, почему нас так страшит, когда нас не будет, а не то, когда нас не было. Ведь по обе стороны нашей мгновенной жизни две равные бесконечности?
А любопытство?
Худо-бедно прошлое нам известно, а будущее – никогда.
Никогда?
Я помню, что еще не произошло.
Даром, что ли, мой киевский издатель и поэт Олег Федоров-Никоф назвал меня гением дефиниций и предсказаний.
Собственно, точность предсказаний проистекает из точности дефиниций.
Это и есть мое соавторство, сотворчество с Творцом.
Хотя публично предсказываю только ближайшее будущее, специализируясь, на такой мелочовке, как политика. Скажем, захват власти Андроповым, когда тот ходил еще в темных лошадках при Брежневе, или первое избрание Трампа президентом еще до того, как республиканский конвент выдвинул его кандидатуру. Да хоть о русско-украинской войне, которую я с самого ее начала назвал самоубийством России, которое она совершает уже пятый год подряд. Говорю об историческом времени, а не о скоропортящейся политике.
Случались и ошибки, хотя крайне редко. Одна. Когда я, торопя события, принял нежелаемое за действительное: unwishful thinking. Мой пессимистический прогноз о моей географической родине сбылся, но чуток опосля в историческом времени.
Дальше тоже заглядываю, но не хочу быть пророком в своем отечестве, тем более не в своем.
Вот почему я говорю больше, чем знаю.
Есть ли будущее у человечества, коли все Божьи существа, даже многотысячелетние гигантские красные секвойи, с которыми я подружился в Калифорнии, увы, смертны?
Будучи по всем параметрам щастливчик – тьфу-тьфу, не сглазить! – что я хочу пожелать напоследок самому себе.
Во-первых, в контексте событийного и философского сюжета этой рамочной истории, чтобы это мое творение превзошло творца (автора).
Во-вторых, с учетом окружающих меня опасностей и рисков, мне бы хотелось умереть своей смертью.
