"Человек абсолютной, есть такое банальное слово, кристальной честности и порядочности. Но этого мало - есть в ней еще одно, довольно редкое ныне в среде советской интеллигенции качество - смелость. Быть смелым, ничего не боящимся советским писателем - это почти нонсенс. А вот она такая", - так отзывался о Чуковской на Радио "Свобода" в 1982 г. Виктор Некрасов, писатель, диссидент, покинувший СССР.Лидия Корнеевна Чуковская - дочь автора "Айболита" и "Мухи-Цокотухи" Корнея Ивановича Чуковского (еврея по отцу) и Марии Борисовны Гольдфельд. Талантливая писательница, диссидентка, поразительно бесстрашный человек, выступавшая в защиту гонимых.
Ослепшее общество
У Чуковской есть заветная повесть "Софья Петровна". Это правдивое свидетельство о 1937-м в СССР. Написана она была в 1940-м после двухлетнего стояния в тюремных очередях. Ее мужа, физика Матвея Бронштейна (см. "ЕП", 2016, № 12) арестовали в 1937-м и расстреляли в 1938-м. Очевидно, арест ждал и Чуковскую, но она уехала из Ленинграда, где проживала, в Украину, и там ее разыскивать не стали.
В повести она изобразила степень отравления общества ложью, которая, по ее определению, "может сравниться только с отравлением армии ядовитыми газами". Главная героиня - Софья Петровна - вдова; ее жизнь - сын. И вот его арестовали, дали лагерный срок, объявили "врагом народа". А Софья Петровна приучена верить газетам и официальным лицам более, чем самой себе. Ей твердо известно, что преступлений сын совершить не мог, что он предан партии, родному заводу, товарищу Сталину. Но если верить самой себе, а не прокурору, то... рухнет вселенная, прахом пойдет душевный комфорт. И тогда она пытается верить одновременно и прокурору, и сыну, и от попытки этой повреждается в уме. Чуковская отмечает, что это "обобщенный образ тех, кто всерьез верил в разумность и справедливость происходившего. "У нас зря не посадят". Если разуверишься, спасения нет; остается одно - удавиться".
После антисталинистских XX и XXII съездов КПСС в 1962 г. Лидия предложила повесть издательству "Советский писатель". Ее одобрили, издательство заключило с Чуковской договор, выплатило ей 60% гонорара и рукопись вот-вот должна была превратиться в книгу. Сама главный редактор тов. Карпова, от которой до тех пор Лидия "привыкла выслушивать одни лишь вежливые грубости, говорила мне теперь одни лишь грубые комплименты" - подчеркивает Чуковская в своей книге "Процесс исключения. Очерк литературных нравов". Это было объяснимо: "культ личности" разоблачен, Сталина вынесли из мавзолея, и каждое издательство обязано было на это "откликнуться". Карпова сочувственно вздыхала, говоря о тяжелом прошлом, своевременно разоблаченном партией.
И вдруг... "наверху" произошла перемена курса: литература слишком уж углубляется в "последствия культа", надо говорить о достижениях, а не об "ошибках"; партия своими решениями всё объяснила и исправила, ну и довольно, хватит. Уцелевшие возвращены из лагерей, родным погибших выданы справки о реабилитации. Зачем дальше сыпать соль на раны? Лучше приступим к очередной посевной или уборочной.
И вот издательство объявило Чуковской, что повесть не может быть напечатана. Это было для нее жизненным крушением, но к издательству она претензий не имела. Видела, что многие работники искренне хотели опубликовать ее работу. Но, что издавать - решили за них. Чуковская зашла к Карповой и поинтересовалась ее мнением о продолжительности запрета. И тут она узнала от Карповой, что, оказывается, та с самого начала говорила об идейной порочности повести. И нужно еще быть благодарной издательству, что не требует назад выплаченные деньги. Наглая, бесстыдная ложь ошеломила Чуковскую. Об идейной порочности книги Карпова ранее не проронила ни слова. Напротив, одобряла и торопилась заключить договор. А деньги - "не ради денег писалась моя повесть в ту пору, когда вокруг меня, в моем родном городе, расстреливали каждого десятого, а может быть, пятого!" Однако лгунья подала Чуковской идею ответного удара: принятую к печати рукопись обязаны оплачивать полностью. И теперь эти деньги она потребует в суде.
На удивление в 1965 г. суд согласился с ней - издательство обязано выплатить автору все 100% гонорара. Деньги ей выплатили. А повесть подхватил самиздат, затем она перешла границу. В 1965 г. ее опубликовали в Париже, по-русски. Затем в 1966-м в Нью-Йорке и тоже по-русски. Потом перевели на многие языки мира. В СССР "Софья Петровна" вышла только в 1988-м.
Вторичное убийство
Чуковскую возмущало выкорчевывание из памяти народа сталинских репрессий. В большинстве изданий гибель людей от террора обходили молчанием уже в 1950-1960-е гг. А 1970-е стали уже почти сплошь "эпохой неупоминаний".
"Готовность редакций - всех! на всем огромном пространстве нашей страны, редакций всех газет, книг, журналов, всегда повиноваться дирижерской палочке стоящего у пульта дирижера, допускать или не допускать на свои страницы то или другое сообщение... не есть ли одна из причин совершившегося", - вопрошает Чуковская.
Приводит примеры. В 1957 г. Гослитиздат выпустил двухтомник сочинений писателя, еврея Бруно Ясенского, арестованного и погибшего в заключении. Вдова Ясенского написала вступительную статью, где о гибели мужа сообщила так: ""Заговор равнодушных" - роман, который не удалось Ясенскому окончить в связи с трагическими событиями в его жизни. Преждевременная смерть унесла смелого и горячего коммуниста...". То есть понятно, что издательство над фразами "поработало". Или вот об Осипе Мандельштаме. На страницах предисловия к тому "Стихотворений" Мандельштама его автор А. Дымшиц просто обратил Мандельштама в "путешественника". Он рассказывает, где жил Мандельштам: Крым, Москва, Петроград, Тифлис, другие города. А в конце жизни в городке Чердыни, затем в Воронеже, а потом "оборвался творческий путь Мандельштама". "Комар носу не подточит - всё правда, - иронизирует Чуковская. - А что Чердынь и Воронеж были ссылкою, а умер Мандельштам арестованным и, после тюрьмы, в пересыльном лагере под Владивостоком, на творческом пути в тундру, - об этом предисловщик умалчивает... Мандельштам не умер, он был убит тюрьмою, ссылкою, этапом, лагерем...". Подобную подмену Чуковская считала вторичным убийством. Ей говорили, что не напиши Дымшиц своего вранья, - не получил бы советский читатель поэзии Мандельштама. А Дымшица ведь можно и не читать. Писательница не бралась судить о правоте людей, "мыслящих арифметически". Считала: пусть каждый решает этот вопрос вопросов по-своему.
Да, она тоже в свое время была печатавшимся советским литератором. "Значит, в той или иной степени я соучастница общей лжи и общего молчания". Но наступил час, когда правда взяла ее за горло и овладела душой. Случилось это, когда в застенках обильно полилась кровь репрессированных. Тогда она и написала "в стол" свою "Софью Петровну". Но в публикуемых работах в рамках цензуры уступала требованиям редакций не говорить о важном для себя и части читателей. "Согласишься на уступку - и тебе разрешат произнести вслух нечто, представляющееся тебе чрезвычайно важным. Не согласишься - не дадут сказать ничего. Сосчитай, что разумнее. И я когда-то была арифмометром: рассчитывала - высчитывала...".
После XX и XXII съездов КПСС Лидия была, как и многие, обольщена надеждой. Когда же поняла, что начинают снова отнимать память, то дала себе зарок, что будет мешать людям заново впасть в беспамятство: "Пусть никогда больше не напечатают ни единой моей строки, пусть останутся неосуществленными дорогие мне литературные замыслы - но выкорчевывать из моего текста имена погибших и общее имя их гибели я ничьей руке не позволю... лучше я ничего не скажу о погибшем, чем, рассказывая его биографию, умолчу о гибели". Конечно, это несло за собой большие трудности: и речь не только о деньгах, которые не выплатят, но и о загубленных книгах.
Самиздат или типография?
Еще больше отразились на литературной судьбе Чуковской ее "открытые письма", которые в 1960-1970-х она адресовала в советские газеты. Они, естественно, нигде не были напечатаны, но выходили в самиздате, в зарубежных изданиях, передавались зарубежными радиостанциями.
Она обращалась к Шолохову после его мерзкой речи на ХХIII партсъезде: "За всё многовековое существование русской культуры я не могу припомнить другого писателя, который, подобно Вам, публично выразил бы сожаление не о том, что вынесенный судьями приговор слишком суров, а о том, что он слишком мягок" (дело писателей Андрея Синявского и Юлия Даниэля. - А. К.), выступала против травли в СМИ Солженицына (одно время он жил и работал на ее даче в Переделкино), в поддержку Бродского, Войновича, Рейзы Палатник - отказницы, узницы Сиона, активистки еврейского национального движения в СССР. Осуждала клеймивших Бориса Пастернака. Просила смягчить приговор диссидентам Александру Гинзбургу и Юрию Галанскову, выпустить на поруки Синявского и Даниэля.
С самиздатом управиться трудно, зато легко отдать распоряжения по самовольному автору. "Хочешь, чтобы тебя перепечатывали на машинке, - не будут тебя печатать в типографии", - передает суть событий Лидия. Прекратили переиздавать ее работы, хотя они не имели никакого отношения к текущей политической жизни, в том числе и ранее удостоенные лестной критики: о Миклухо-Маклае, о Герцене, о декабристах, о писателе Борисе Житкове, книгу "В лаборатории редактора". Разумеется, перестали и издавать ее новые статьи, книги. К примеру, ей вернули работу об А. Ахматовой уже после принятия и без объяснения причин. После смерти академика-лингвиста, еврея Виктора Жирмунского из комментариев к подготовленному им к печати тому стихотворений Ахматовой выстригали ссылки на "Записки об Анне Ахматовой" Чуковской и другие ее труды. А Союз писателей объявил ей "выговор с занесением в личное дело".
Истреблять память не захотела
Данный же ею зарок мешал опубликованию статей или книг, даже в тех редких случаях, когда написанное еще могло увидеть свет. Даже, если Чуковской предлагали изъять только абзац или строку, где говорилось о погибших, и тогда всё остальное будет напечатано - она отказывалась.
Например, после смерти в 1964 г. Самуила Маршака, которого она знала около 40 лет, девять лет проработала с ним, она написала воспоминания о поэте и предложила их журналу "Детская литература". Там не пожелали даже прочеть, сказали, что в их портфеле материалов на 10 номеров вперед. Лидия не удивилась: она критиковала ханжество в детской литературе, и вся казенная детская литература от нее отвернулась.
Гораздо более удивило ее сообщение из "Советского писателя", что ее мемуары для сборника памяти С. Маршака идут в набор. Но на следующий день попросили убрать два абзаца. Один начинался так: "В годы 1937-1939, когда одни из товарищей Самуила Яковлевича были арестованы и исчезли - кто надолго, а кто и навсегда, он... пытался, случалось и с успехом - вступаться за несправедливо гонимых". А второй завершался так: "...Миновали годы. Со смертью Сталина начались возвращения и воскрешения. В "Литературной газете" в 1955 году Юрий Герман первый помянул добрым словом "ленинградскую редакцию", руководимую в тридцатые годы С. Маршаком. "Будто отворили замурованную дверь", - говорил мне, прочитав эту статью, Самуил Яковлевич". Н-да, еще в 1963-м почти та же страница о разгроме редакции Маршака проскочила в чуковскую книгу "В лаборатории редактора", но уже в 1970-м ее напечатать не могли. Лидия отказалась вычеркнуть или смягчить свои строки. Воспоминания остались лежать в ее столе. Быть участником истребления памяти она не захотела.
Кто будет назначен в близкие Корнею Чуковскому?
В 1969 г. умер ее отец. К этому времени Чуковская была членом шести комиссий по литературному наследию. Но в комиссию по литературному наследию К. Чуковского Союз писателей ее не включил. "Оскорбительная выходка Союза явственно показывает: во-первых - цель (разлучение, отлучение), а во-вторых - нравственный уровень изобретателей этой меры. Экзекуция на свежей могиле! До такой низкой низости не каждый способен упасть", - комментирует писательница.
В последние дни своей жизни, в больничной палате Корней Иванович продолжал работать. Писал оригинальную статью "Признания старого сказочника" для газеты "Литературная Россия". Там критик анализирует стихи поэта, при этом критик и поэт - одно лицо... Чуковский анализировал собственные сочинения. После его смерти Лидия подготовила статью к печати. Послала ее в редакцию. Но в "Литературной России" она не появилась, хотя ранее это издание Чуковского активно публиковало. Оказалось, не могут опубликовать из-за пометки: "Подготовила к печати Лидия Чуковская". Она отказалась от этой крамольной пометки. Лишь бы напечатали. После этого напечатали.
Редакция журнала "Семья и школа" собиралась опубликовать семь глав воспоминаний Чуковской "Памяти моего отца" в трех номерах - 9-м, 10-м и 11-м за 1972 г. И действительно в № 9 к огромному удивлению писательницы напечатали первый отрывок из ее мемуаров. Картина эта выглядела фантастической. Даже большими буквами набрали ее запретное имя. Даже поместили ее портрет 1915 г. - рисунок Маяковского. Завершалась публикация словами "продолжение следует". Но как раз в 1972 г. за границей напечатали повесть Лидии "Спуск под воду", о которой сообщил "Голос Америки". И следующая глава в "Семье и школе" открылась словом "окончание", дали лишь небольшой текст. Воспоминания оборвали на полуслове.
Другой случай: для посвященного Чуковскому сборника Лидия направила в Детгиз первую часть своих мемуаров. Редакция встретила их радушно. Цензуры можно было не опасаться: здесь шла речь о годах дореволюционных, о том, как Корней Иванович учил своих маленьких детей английскому языку, грести на рыбачьей лодке и как читал им в море стихи Баратынского. Но после передачи по зарубежному радио одной из статей Чуковской воспоминания вышвырнули из сборника. И без всяких объяснений. "Но хозяйство-то у нас плановое: кому о ком вспоминать, что следует в памяти укоренить, а что из памяти выкорчевать, кто будет назначен в близкие Корнею Чуковскому, а кто в дальние, об этом не нам судить. Начальству виднее. Мне о нем вспоминать - не положено", - саркастически замечает Чуковская.
"Меня нет и никогда не было"
1973 г., на "Голосе Америки" прозвучала "вредоносная" статья Чуковской "Гнев народа", протестующая против нападок на академика Сахарова. Там много умных, достойных фраз. Выделю одну: "...у нас существует лишь одно преступление, которого власть никогда и никому не прощает; этот единственный, соблюдаемый строжайше закон: каждый человек должен быть сурово наказан за малейшую попытку самостоятельно думать. Думать вслух".
После этой статьи гнев партийного начальства "вышел из берегов" и Союзу писателей (СП) спустили указание изгнать Чуковскую из организации. В 1974 г. на заседании секретариата Московского отделения Союза писателей РСФСР известные советские писатели и поэты - Н. Грибачев, С. Наровчатов, В. Катаев и другие (были среди них и евреи) - устроили ее травлю. Что только она о себе не узнала! Пользуется всеми благами от советского государства и порочит его, советскую интеллигенцию и рабочий класс; ее деятельность - проявление ожесточенной классовой борьбы в идеологии; пытается навязывать нам свою антисоветчину; презренный поставщик материалов для антисоветской пропаганды; ненавидит советский народ; предатель, позорит звание писателя, чужой для нас человек, жалкая личность, ее статья оскорбляет партию, после такого нельзя быть гражданином Советского Союза, в газетах ее нужно выставить на позор перед народом. Собственно, ряд высказываний Чуковской действительно были антисоветскими (хотя она не была сторонницей таких определений) - только в этом было ее достижение, а не позор.
Еще говорили, что она порочит имя своего отца, необходимо отделить ее от Корнея Чуковского, который уважаем, классик, любимец советского народа. Но раньше они или такие, как они, травили и его. Например, Агния Барто, которая в 1930-1940-х сражалась со сказками Чуковского, а теперь называла его добрым человеком в отличие от злой Лидии.
Чуковская прекрасно знала, что ее выгонят из Союза писателей, но решительно защищалась, контратакуя. Отмечала, что исключение из Союза - это горько, потому что в организации много людей талантливых и честных. И это лестно, ведь к разряду исключенных принадлежат Зощенко, Ахматова, Пастернак, Солженицын, Галич, Максимов... "горжусь тем, что вы вынуждены применить ко мне ту же меру, что и к ним". Решение о разлучении ее с читателями внедряется уже давно: "В сознании читателей меня почти нет". Но еще можно было ссылаться на ее книги кое-где в малотиражных изданиях, теперь запретят и это. Хвалебные статьи о ее работах, печатавшиеся в советской прессе, будут скрыты от читателя. "Сегодня вы приговариваете меня к высшей для писателя мере наказания - несуществованию в литературе. Меня не было и меня нет".
Однако - предостерегала их Чуковская - вы забываете, что в ваших руках только настоящее и отчасти прошедшее. Существует еще одна инстанция, ведающая прошлым и будущим: история литературы. Было время, когда и Корней Чуковский подвергался гонениям, в ходу был бранный термин "чуковщина". "История литературы, а не вы и на этот раз решит - кто литератор, а кто узурпатор".
Ее единогласно исключили "из писателей". Она увидела в одной комнате "множество, один к одному подобранных, падших людей. Большинству из них неоткуда было и падать. Но некоторые упали, скатились в эту бюрократическую трясину с высоты таланта. Ведь не откажешь в таланте ни Катаеву, ни Наровчатову. Ведь и Агния Барто человек несомненно способный, к сожалению, на всё".
Друзей, пришедших поддержать Чуковскую, на заседание секретариата не пропустили, и они ждали ее все два с половиной часа "судилища". "Человеческие лица после специально отобранных, волчьих". Она беспокоилась о них: "Да и в сочувствующих надо вглядеться", - сказал один из заседавших.
Были и те, кто прислали письма в ее защиту на секретариат: И. Варламова, Д. Дар, В. Корнилов, В. Максимов, А. Солженицын, Л. Пантелеев. Л. Копелев, А. Сахаров... Они говорили о ее прекрасных книгах, проникнутых высокой гражданской ответственностью, о многолетней плодотворной редакторской работе. Приходили пачки писем поддержки от незнакомых людей. Каждое письмо она рассматривала как высокую награду, но и ощущала страх, что репрессии обрушатся на написавших.
"Исполнять то, для чего живу"
Едва исключили ее из СП, как Детгиз изъял имя Лидии Чуковской из всех воспоминаний о Корнее Чуковском. "Вот еще чем можно заняться: задним числом устранить меня из семьи... Теперь осталась только одна еще мера: назначить в дочери Корнею Ивановичу кого-нибудь другого. Какую-нибудь другую особу, более подходящую для этой роли, по мнению Секретариата".
После изгнания из Союза писателей за ней велась слежка: топтуны у ворот, часами стоящее таинственное такси, не берущее пассажиров, перлюстрация писем, наглухо перекрытая заграничная ее переписка. Взламывание дверей и проникновение в ее квартиру. Телефонный звонок от неизвестного с пожеланием поскорее издохнуть. А она продолжала работать - писать, "исполнять то, для чего живу. Вопреки помехам. Я - "ни дня без строчки". Мне - "ни недели без пакости"".
Вот так в СССР запрещали инакомыслие, расправлялись с осмелившимися иметь свое мнение, отличное от мнения власти. Спасибо советской власти, что Чуковскую хоть не посадили. За написанное. Как Синявского и Даниэля. Или из страны не вытолкали. Очевидно, побоялись так обходиться с дочерью прославленного сказочника, с женщиной. Побоялись реакции на Западе и того, как воспримут это в кругах той части недобитой советской интеллигенции, которая понимает происходящее. Об исключении из СП даже не известила советская пресса. Чуковская писала, что громкая расправа - редкость, так как невыгодна: пробуждает в людях не только организованный властями "гнев трудящихся", но и неорганизованное братство.
Вспоминаются строки Евтушенко:
Зачем их грязью покрывали?
Талант - талант, как ни клейми.
Забыты те, кто проклинали,
но помнят тех, кого кляли.
Чуковскую будут помнить. Ее принципиальность, неравнодушие. А в наши дни она и более чем актуальна. Читаю произведения Чуковской, и создается впечатление, что многое написано сегодня о сегодняшней России, где неосталинизм сочетается с фашизмом. Если бы в России читали Чуковскую и таких, как она, если бы проникались ее мыслями, ее смелостью, то не прошла бы в стране и страшная нынешняя фашизация.
Источник: ЕВРЕЙСКАЯ ПАНОРАМА
