Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | Мой сын – шаман, или в память моей памяти

Header August 23, 2026 Владимир Соловьев

К выходу книги «Империя – страна для дураков».

Неоконченная история Ковидных времен.

Юджину Соловьеву

Eugene Solovyov in Halo + Eugene Solovyov

1.

А теперь представьте, что Сальери недоотравил Моцарта, и тот остался жив. Ну, яд оказался слабым или врачи расстарались, как с Новичком, от которого, согласно анекдоту, еще никто не умирал. Если, конечно, настоящий Сальери в самом деле отравил Моцарта, а не пустой, пусть и вирусный тогда слух, который наше всё увековечил в миф, сочинив свою маленькую трагедию, самую сомнительную из четырех.

За ним это води­лось и не только на удаленке в карантинном Болдино. Царя Бори­са он тоже вослед Карамзину оболгал, приписав убийство припа­дочного Дмитрия – типичная диффамация в угоду воцаривше­муся Дому Романовых. Хоть здесь России повезло, и больной чер­ной немочью Дмитрий Иванович не стал самодержцем, став зато почитаемым святым – второе издание Ивана Васильевича, но, похоже, в еще худшем эпилептическом варианте, хотя хуже, вро­де, не бывает.

Или иерархии зла не существует?

В таком подходе к истории Пушкин не так чтобы одинок сре­ди классиков. Взять того же Великого Барда, который в интере­сах новой династии Тюдоров ошельмовал последнего из Йорков бедного Йорика Ричарда Третьего, хотя тот в действительности вовсе не отпетый негодяй и коварный убивец, но замечательный и справедливый монарх-реформатор – как и наш царь Борис, – что доказано новейшими исследованиями, а в сплошной негатив угодил с легкой руки Шекспира.

Однако дабы не растекаться по древу, сосредоточимся на сальери, как человеке, готовом на все вплоть до убийства. Вот почему сальери с маленькой буквы, типа аватара, юзерпика. Еще вопрос, какая не­нависть сильнее – зависть или ревность? А если в одном флаконе? Где кончается ревность и начинается зависть к сопернику, кото­рый оказался в предпочтении у жено? Взять того же честного Яго, который плетет интригу из ревности-зависти к Отелло. А почему тот убивает Дездемону, вина которой в прошлом или в будущем, а не похабника Кассио, к которому ревнует?

А, что с мавра взять.

Мое дело – сторона. Автор – маргинальный персонаж в этом сюжете, но с правом голоса, типа греческого Хора, будучи знаком с протагонистом и антагонистом. В отличие от ревности, как раз зависти – Бог миловал! – мой герой не испытывал ни к кому, не то что за мною не дует, как сказал однажды Бродский, но самодостаточен и без никаких комплексов. Зато к Александру – закамуфлируем его этим именем, а кто угадает, на совести читателя – кое-кто испытывал именно зависть, чего мой герой до недавнего времени не замечал вовсе, будучи стихотворцем и витая в эмпиреях, но не умея ходить по грешной земле. Вот почему Александр, услышав от своего здешнего издателя «Ты думаешь, тебя любят? А тебя все ненавидят», не сразу скумекал, что тот говорит не только о других, но и о себе, хотя время от времени выпускает его стихотворные сборники в шикарных переплетах, последний под розовый мрамор, типа надгробия, что тоже, наверное, неспроста. На телепрезентации его последней книги «Алтарь смерти» с эпиграфом В память моей памяти, где Александр читал своих некрофильские стихи, а ведущий Аркадий Сниткин полемически опровергал их скорбные сюжеты, и стряслась эта странная история, когда our mutual friend несказанно удивил гостя, сказав под занавес, что уже много-много лет у него из-за Александра комплекс неполноценности, помноженный на зависть.

– Не надо быть Моцартом, чтобы иметь рядом Сальери, – сглотнул Александр реплику, дабы не прослыть плагиатором.

– С чего бы это вдруг? – вслух сказал Александр и свел все к шутке: – Если ты комплексуешь из-за меня, то я из-за тебя – по нулям.

В студии они блюли положенную дистанцию, их рассадили в шести футах друг от друга, но в Аркадьевом «волво», где продолжили разговор, сели рядышком и для согрева хлебнули виски из двух портативных железных стаканчиков, вкрученных в горлышко фляжки взамен пробки, а потом пропустили по второй. Аркадий спутал стаканчики или Александру показалось? По любому, он побоялся обидеть дружка своей брезгливостью либо опаской в это клятое ковидное время.

– Мы не то чтобы разных весовых категорий, но различных, что ли, культурных механизмов, с которыми работаем, а потому соревнование невозможно, зависть подавно. Ты – знаменитый на всю русскую Америку журналист, а я – широко известный в узких кругах пиит, что нам делить?

– Не скажи, тесный эмигрантский пятачок типа островка, – сказал Аркадий и добавил вдруг: – В юности я тоже баловался стишатами. Но о живых, а не мертвых. Эпитафии не в моем жанре. Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Камушек в поэтический огород Александра, но он не то что тефлоновый, однако попривык к такого рода претензиям. Перед камерой Аркадий тоже прошелся по поводу его туннельного, упоротого, тупикового сознания и зацикленности на смерти, но это входило в правила игры – для оживляжа.

– Они любить умеют только мертвых, – процитировал Аркадий и добавил: – Мертвых за счет живых.

– А кто писал Явись, возлюбленная тень? Солнышко нашей поэзии – главный ее некрофил. Вот кредо, при­писанное им всему русскому стихотворству:

От ямщика до первого поэта,

Мы все поем уныло. Грустный вой

Песнь русская.

– Не до такой степени, как у тебя. В конце твоего туннеля не свет, а смерть. У тебя культ смерти.

– Раньше табу было на сексе, а теперь на смерти?

– Ты не боишься, что притягиваешь смерть, как магнитом? А если она примет твое приглашение и явится к тебе самолично?

– Это не приглашение, а вызов. Спасибо тебе за передачу – Смерть услышит.

Александр сам попросил Аркадия прочесть свои стихи. Аркадий прочел с выра­жением парочку вполне технически грамотных стишков, скорее сатирического, чем лирического толка, но каких-то безличных, будто писанных не человеком, а машиной. Один под Бродского, но куда от него деться – всех переехал своим паровозом.

– Интересно, – похвалил Александр. – Продолжаешь?

– Завязал. Детские забавы.

– И не тянет больше?

– Тянет. Но вакансия поэта уже занята. Тобою. Два поэ­та на одну эмиграцию – чересчур. Помнишь, что творилось в Нью-Йорке, когда здесь одновременно обитали Бродский с Ев­тушенко? Вот и подвизаюсь в журналистике, чтобы держаться на плаву.

– Журналист ты супер, – выдал Александр дежурную ре­плику, хотя в самом деле так считал и был благодарен Аркадию, что тот приглашает его в свои передачи, расширяя круг читате­лей, точнее слушателей его печальных, как кипарис, виршей.

Творческие вечера выпадали редко, а теперь, когда локаут, и вовсе сошли на нет. Последний перед самым карантинией – в Музее Рериха на 107-ой стрит. Аудитория по преимуществу пенсионного возраста, вот почему она с каждым годом редела, и Александр живо представлял, как выступает перед одним-единственным слушателем. Либо – такой вариант тоже не исключен – этот выживаго приходит на его вечер, а вечер отменен за смертью автора от коронавируса. Тамада, который умирает посреди застолья. Что любопытно, именно этих одной ногой в могиле смущал почему-то печальный настрой его музы. Или как раз поэтому: в доме повешенного? Здешний чи­татель по естественным причинам убывал, а для тамошних сти­хи были последним, что могло заинтересовать, если интересо­вали вообще.

– Ну да, лошадь и верблюд. И знал лишь бог седобородый, что эти животные – разной породы. Бог знал, а я не знаю, – загадочно сказал Аркадий.

– Что это на тебя сегодня нашло? – не выдержал Александр. – Не заболел?

На что Аркадий ответил известным двустишием, когда-то висевшим в вагонах сабвея:

Sir, you are tough, and I am tough.
But who will write whose epitaph?

– У меня он давно готов, – сказал Александр, имея в виду некролог. – Как и на всех остальных наших нотаблей, тебя включая. Чтобы не писать в спешке в случае скоропостижной смерти, – попытался он снять напряг шуткой.

В местном русскоязычнике, где подрабатывал Александр и который злые языки окрестили бруклинской стенгазетой, в его обязанности входили и анонимные некрологи. Он на них руку набил, писал изящно и остроумно, что иногда смущало родню покойников, а коллеги говорили, что под стать его смертотоносным виршам.

– А коли так, не в службу, а в дружбу дай прочесть заранее, – сказал Аркадий и тут же, меняя ряд, мотанул кар вправо и еще мгновенье врезался бы в трак.

– Сумасшедший! Не торопись на тот свет. Сам же призывал меня сменить меч на орало.

– Да нет! – утешил его Аркадий. – Погиб бы только пассажир. – И поинтересовался: – А самому себе ты сочинил эпитафию?

– Обо мне напишешь ты, коли так не терпится.

– Заметано. Сам напросился, – как-то уж слишком серьезно сказал Аркадий.

– Ну как прошло? – спросила Таня, которая время от времени попрекала Александра безденежьем и ставила в пример Аркадия как человека добытчивого, на ТВ, на радио, в газетах – вот и набегáло, отовсюду капало. В чужих руках, помалкивал Александр. А вслух клише: «У моей жены комплекс моей неполноценности».

– Странный он был какой-то сегодня. Вздумал кому завидовать. Меня как обухом это его прилюдное признание. В машине продолжали выяснять отношения. Еще странно, что живыми добрались.

– Все еще тоскует по покойнице? У него кто-нибудь есть?

– Не думаю. А с ее умиранием он пообвыкся. Если страдает, то скорее от одиночества. Общественное животное по натуре. Когда все берут интервью по скайпу, он ездит в студию. Вот и меня уболтал. Риск, конечно.

– А обо мне ты подумал?

– Куда более рискованно бегать по магазинам, как ты. В студии нас с оператором всего трое. У жены Аркадия была онкология, а умерла она в хосписе, заразившись там короной. Аркадий держался, наотрез отказываясь от вакцины из боязни побочек.

– Знаешь, что он мне сказал, когда высадил у дома? «У тебя есть Таня». Зато привета тебе впервые не передал. У меня есть Таня, – сказал Александр и обнял жену.

Чтобы Аркадий испытывал еще и недобрые чувства к их с Таней любовному супружеству? До сих пор вел себя пристойно. С чего это сегодня сорвался?

Разноту в возрасте – семь лет в его пользу – они с Таней скрашивали в постели. Как и разницу их любовей: он полюбил женщину, пусть и отраженной любовью – она не то что за муки, а за стихи о муках, с чего у них и началось. Да и встретились они на квартирнике, куда этот вынужденный анахорет впервые после двух лет выполз из своего убежища и где нехотя согласился прочесть свои некрологические стихи – сплошная эпитафия. Инициатива исходила от нее: «Чтобы ты меня полюбил, я тоже должна умереть, да?»

Нет, совсем не похожа, но как раз в том возрасте, в котором была его первая жена, когда так нелепо погибла: самоубийство? Почти ровесники, знакомы со студенческой скамьи. А теперь он вошел в возраст, когда среди знакомых больше мертвых, чем живых.

Таня была на подхвате, как синхронный переводчик, а все свободное время посвящала раскрутке и пиару не ей посвященных стишат. Это она собирала их в циклы и сборники, а потом разыскивала издателей – сначала здесь, а потом и на родине, откуда родаки увезли ее совсем еще сопливкой. Странно даже, что она сохранила русский и так чувствовала поэзию. Наверное, его стихи она любила больше, чем его самого, как и он ее – отраженно, но ему тоже доставалось. Он подревновывал к ее сверстникам, она ревновала к его прежней любови, но смирилась с этим странным любовным треугольником. А может присутствие покойницы служило обоим допингом? Это легче понять, чем объяснить.

Несмотря на супружескую привычку, секс у них был нехилый – не ванильный, а жесткий, они набрасывались друг на дружку, как с голодного края. Он покусывал ее слегка, ласково, она сильно, оставались следы, как и царапины от ее когтей – сорри, ногтей. Вот и в этот раз они дали себе волю.

– Мне никогда не привыкнуть к твоим раздвинутым ногам, – шепнул он. – Потому и не могу представить тебя с другим.

– Я сама удивляюсь, когда раздвигаю их перед тобой.

Ревность как рукой сняло. Было далеко за полночь, когда он включил комп и прочел послание от Аркадия:

 Сашенька, оказывается Бог метит не только шельм, но и таких праведников, как мы с тобой. Мне только что сообщили, что у меня (в результате носового теста) где-то подхваченный Covid, так что имей это в виду…

И посоветовал им с Таней пройти блиц-тест на вирус.

– Мы обречены, – сказала Таня.

2.

Почем нынче ковидная слюна? Зависит от спроса и предложения. Дешевле или дороже цикуты и мышьяка, а эффект в определенной возрастной категории, к которой принадлежим мы с Александром и Аркадием, почти тот же.

F.Y.I: Турку имярек удалось сторговать пробирку этого новояда за сотнягу. Расчет был верный: убить заклятого врага без никаких следов убийства. Что ему поначалу не удалось, потому как его престарелый босс дважды был отвлечен от своего ритуального в полдень чаепития, но с третьей попытки сработало. Донор, однако, выжил и стал шантажировать покупателя, а потом засовестился и засветился: донес на него и на себя. Какая разница, чем кончится суд над ними, но благодаря негативному паблисити след в след пошли другие – у нас тут зовется copycat. Если наличествуют доноры спермы, то почему не ковидные доноры? Понятно, случаются и досадные промашки. Незнамо, кто сказал, стрелять нужно, целясь – случайно в цель попадают только сперматозоиды.

Касаемо автора, ввиду такой чрезвычайной инфы как общего, так и личного порядка, необузданное мое воображение заработало на крутых оборотах. По известному принципу «Мадам Бовари – это я», когда приятель застал Флобера бездыханным: «Эмма только что отравилась», сказал он, придя в себя. Вот я и представил себя на месте Александра, которого за глаза мы звали Клитором за его низкий порог душевной боли. Такая архичувствительность поэту как нельзя кстати – бесчувственных, на автопилоте стихотворцев, даже одаренных, ставлю в разы ниже. А узнал я о постдействии той телепередачи, когда Александр отменил намеченную со мной встречу в тайском ресторане, только что открытом в связи с послаблением локаута, сославшись на вынужденный карантин. Вот я и перевоплотился в своего героя, как Флобер в свою.

Мое рутинное по жизни чувство вины перед Леной Клепиковой подскочило до гиперболических размеров – mea culpa – mea maxima culpa – mea optima culpa: прежде – за прошедшую жизнь, теперь – за предстоящую смерть. Приснилось, что я вымаливаю прощение у Лены – проснулся весь в слезах, подушка насквозь.

Телепередачу я слушал от и до. Не скажу по дружбе и даже не как критик, но из чистого любопытства. Юношеские литературные амбиции Аркадия мне известны, бесследно они не проходят, а потому его альтруизм казался мне напускным. Он и меня иногда приглашает в свои передачи и ведет себя белопушисто, безукоризненно. Правда, было как-то раз. Когда делал передачу по моему зашкварному роману-трактату «Кот Шрёдингера», то идентифицировал вымышленного все-таки персонажа как узнаваемый прообраз, хотя автор настаивал, что не один в один и под копирку было бы в урон художеству. Не то чтобы подвел меня, но упростил, свел к прямоговорению, опровергая мой художнический метод документальными кадрами с известным всему миру прототипом. Сенсации ради? Или типа наводки? Передача вышла удачной, посыпались заказы на книгу. Однако, зная мстительный характер человека, схожего с моим героем, стал выходить из дома с опаской, оглядывался, подозревал в прохожих соглядатаев – мания преследования? Страха не было. Свою квоту страха я израсходовал в Питере, когда угодил под двойной колпак – в блокаду мнимых друзей и реальных гебистов. Лжедрузей опасался больше, чем гебухи. Как выяснилось позднее, они действовали в тесном сговоре. Вот я и дал ноги – сначала в Москву, а потом в Нью-Йорк.

Недоотравленный не-Моцарт – это как раз мой случай, пусть и двойная метафора. Новичок тогда еще не был создан в российских лабах, а тем более Корона в уханьских. Время от времени на моем пути попадались сальери из коллег, но это, понятно, была зависть не к гению, коим, по счастию, не являюсь, потому как гениальность – великое рабство у Того, кто тебе всучил – ладно, вручил – это бремя, но токмо к моим посевам и всходам на ниве изящной словесности – в смысле нестыдных текстов и несчетных публикаций.

Началось это еще в Ленинграде и продолжилось через оке­ан, куда я скрылся, дабы избежать публичных пощечин, как писал в печатной коллективке сочинивший ее, но не подписавший мой главный питерский зоил: групповой псевдоним взамен довольно известного имени стихотворца-автопилотчика. Пощечина, само собой, эвфемизм – на самом деле кой-кому хотелось бы меня из­ничтожить хотя бы литературно, а в идеале – извести физически. Курилка, однако ж, жив и продолжает чувства недобрые лирой пробуждать. И добрые и недобрые – смотря у кого. Но чтобы здесь в Нью-Йорке, где я один-одинешенек пашу на означенной ниве? В смысле тем, чем я занимаюсь, никто больше здесь не за­нимается. Один американ так меня и назвал – героем: за то, что пишу в Америке русскую прозу. 

А что мне остается?

О ком это я? О себе или об Александре, в которого перевоплощаюсь, несмотря на общее несходство: от литературных жанров – с детства не пишу стихов, до роду-племени – в отличие от меня, Александр русак. А, пусть читатель сам разбирается, где автор и где его герой.

Александр не просто анахорет, а квир. Не в сексуальном, а в первоначальном, изначальном психотическом смысле. Его инаковость бросалась в глаза, хотя не странен кто ж? Существуют, однако, архетипы и стереотипы, но ни в один из них Александр не укладывался, прокрустово ложе. При общем знаменателе, числитель был ненормативным, гиперболическим, запредельным. Как сейчас говорят, индивидуй. Был ли Александр таким до смерти жены или лоханулся, когда она наглоталась снотворных таблеток? Со сном у нее всегда были проблемы, вот она в отчаянии и увеличивала дозы, пока не перешла красную черту. Могла и ошибиться, понадеявшись на выработанный иммунитет. Но Александр винил себя за тот домашний ад, в котором, когда она была жива, винил ее, а потому так убивался, а не только от утраты. И вот теперь чувство вины перед умершей женой перенес на живую, обреченную, когда ежедневные удручающие сводки о переполненных моргах и массовых захоронениях уподобляли всех нас солдатам на передовой.

Принадлежа к тому самому узкому кругу читателей и по-читателей его танатосовых стихов, я вряд ли мог его утешить своими сомнениями в злонамеренности Аркадия. Александр был уверен, я – пятьдесят на пятьдесят. Над ним с Таней завис дамоклов меч, не время доискиваться первопричины. А слабо мне перевоплотиться в нашего сальери? Разве что путем остранения, помножив Станиславского на Мейерхольда, хоть и знал Аркадия дольше, чем Александра – с Питера, где тот был гуляка, плейбой и англоман (перевел стихи из набоковского «Pale Fire»), пока не залетел за гибель пешехода под колесами его авто.

Срок ему скостили, из лагеря он вывез собаку, с которой и прибыл в Нью-Йорк, но она, привыкнув к вольной жизни на сибирских просторах, вырвалась однажды из ошейника и угодила под машину. Утрату псины Аркадий переживал больше, чем смерть жены, и новую не завел. Имею в виду собаку.

Здесь он был нарасхват в русских СМИ – не в последнюю очередь из-за его суперного английского, который знал в Питере лучше всех: с детства благодаря бонне-англичанке.

Покойная жена была седьмой в его матримониально-по­служном списке: «Не хуйвебин какой – любовные отношения оформляю брачными узами». На самом деле был однолюб со школьной скамьи, когда врезался в училку (английского, кстати), травился из-за нее, женился на ней, изменял ей с ее дочкой, раз­велся, но остался эмоционально ей верен.

А сошлись мы с ним на «Марбурге», первую редакцию которого считали не только луч­шим у Пастернака, но лучшим в русской любовной лирике. По­эзию он знал получше меня и, обладая цепкой энциклопедичной памятью, мог шпарить стихи часами. Честно, когда я подхватывал, а когда не угадывал автора. В его собственных стихах, который он тайком продолжал крапать, не хватало как раз числителя, который мощно присутствовал у Александра. Аркадий был человек яркий, талантливый, штучный, но без индивидуальности. Если он и ис­пытывал к Александру зависть, то типа раздражения тени на чело­века, который ее отбрасывал.

Аркадий был сам не свой в этой передаче, которую спасал только его высокий профессионализм. Путался в словах, терял нить разговора, говорил невпопад – знал ли он, что болен? Мог и не знать, сказал я Александру, но это было слабым утешением. А сосредоточился только к концу, когда выдал свою завидущую ти­раду. Воистину, что у здорового на уме, то у больного на языке.

Что Александр запамятовал, так это с чего всё началось. Это он вызвал Аркадия на откровения, сам того не подозревая, потому и позабыл. Он стал говорить, как ему повезло в жизни на друзей, которые не просто облегчают его кромешное душевное одиночество, но помогают его стихам пробиться к читателям – промоутер жена, здешний и тамошний издатели, критик, который определил его стихи, как злобовечные в противоположность злободневным (это я), наконец, Аркадий Сниткин, который сделал такую суперную передачу с ним.

– Зато нам не повезло с тобой – и далее по приведенному тексту.

Вот это нам меня и поразило. Что зависть – в отличие от ревности – групповое чувство, а в одиночестве, без групповой поддержки, долго не протянет. Что не Сальери, а сальери завидовали Моцарту, но один Сальери активизировал свою зависть и материализовал в действие. Пусть и апокриф, в котором я сомневаюсь.

Если с интровертом Александром я приятельствовал, то с экстравертом Аркадием дружил с питерских еще времен. А потому, поговорив с Александром, тут же набрал Аркадия, но трубку он не снимал, говорить пришлось с ответчиком. Отписал мне по мылу, что чувствует себя из рук вон плохо и не в силах говорить.

Чего Аркадий не учел, если он в самом деле злонамеренно, а не случайно заразил Александра, так это наличия в Ситке, бывшей столице русской Аляски, моего дружка шамана, который по совместительству является моим сыном. Не то чтобы я безусловно верил в его способности общаться с духами и воздействовать на окрестный мир, тем более на расстоянии, но чем черт не шутит! Гениальная поговорка: утопающий хватается за соломинку.

Что я и сделал, позвонив сыну через всю Америку и Канаду ввиду сложившейся у нас здесь в Нью-Йорке чрезвычайки. Разбудил среди ночи, забыв о четырехчасовой разнице во времени.

Мечтатель по натуре, я всю жизнь надеялся, ждал, верил в чудо – и чудеса сбывались по жизни: Лена Клепикова, Америка, писательство и прочее – от судьбоносного везения до мелочевки. Вдруг и сейчас свезет?

3.

Относительно расстояния, Юджин-Евгений Соловьев не считает это помехой для шаманской деятельности, а потому критически относится к своему российскому коллеге Александру Габышеву за его попытки пешим дойти из Сибири до Москвы, чтобы изгнать из Кремля Путина. Мой сын верит в телепатические способности шамана, хотя основной радиус его шаманства – Ситка, коей он полагает себя добрым ангелом-хранителем. Особенно в ковидную эпоху, когда по всей Аляске Ситка – город с самым низким, ничтожным числом заболеваний, а смертных случаев – ни одного.

Сам он сравнивает себя с Моисеем – как и тот, забирается высоко в горы, чтобы общаться с Высшим Существом, устраивает специальные церемонии с приношениями, которые противопоставляет жертвоприношениям, главным образом из красивых океанских раковин и морских звезд плюс перья птиц и крылышки бабочек – это с неба, сухие листья и оленьи рожки – с земли и кристаллы – из земли, превращая шаманский алтарь в своего рода художественный натюрморт.

На мои сомнения, что горы округ Ситки не такие уж высокие, чтобы общаться с Божественным Началом, Жека, как мы его зовем с детства, утверждает, что сама по себе высота роли не играет, Дух обитает всюду, а гора нужна для одиночества и сосредоточенности посредника. Горы, пустыни, прерии, океан – без разницы.

– Не говоря уже о том, что наши горы куда выше Синая, где Моисей получал указания от Бога – всего-то 7 497 футов.

В уме перевожу в метрическую систему – два с половиной километра приблизительно.

Мои шуточки в адрес его доморощенного шаманства он встречает спокойно не только благодаря ироническому складу ума, но и потому, что всегда находит контраргументы. Когда я спрашиваю его, не является ли ему Бог в Неопалимой купине, Жека ссылается на Радугу, которая в самом деле является по его вызову без никакой объективной на то причины – сам свидетель. Или он вызывает радугу перламутровой, радужной поверхностью своих волшебных раковин? Радуги – его небесное воинство и земное сопровождение.

Я и сам неровно дышу к этому явлению – не скажу природы, а скорее в библейском смысле как знака Завета, о чем и сочинил одну из лучших моих мини-проз «Бог в радуге», взяв внутренним эпиграфом этот чудесный стих из Бытия:

Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением завета между Мною и между землею. И будет, когда Я наведу облако на землю, то явится радуга в облаке; и Я вспомню завет Мой, который между Мною и между вами и между всякою душею живою во всякой плоти; и не будет более вода потопом на истребление всякой плоти.

Это о шаманской философии моего сына поэтка сказала на­лево беру и направо, но синкретизм и эклектику он превратил в довольно стройную систему взглядов и действий – modus vi­vendi & modus operandi. Пользуясь старой дефиницией, он – экзистенциалист.

Вряд ли мой сын стал бы практикующим шаманом, не живи он тридцать лет в своей Ситке в окружении дикой первозданной природы с вулканами, глетчерами, медведями, китами и орлами, диковинных и загадочных тотемов с их мифологической изнанкой и православными индейцами племени тлинкитов, с неспившимися представителями которого он водит дружбу. Попадаются среди них классные storytellers, пересказывающие старые и творящие новые легенды, от них он и поднабрался для своего образно-мифологического мировознания, зато шаманы перевелись, вот Жека и занял вакантную нишу – свято место пусто не бывает.

Само собой, концепция заветной, договорной, типа сертификата радуги ему близка. С той только поправкой, что Жека развернул ее от сурового наказующего Саваофа к человеку как главному бенефициарию этой высшей конвенции, базового условия человеческого существования. Ссылка на Спинозу нужна?

Отрицая жертвоприношения, мой сын негативно относится к христианскому некрофильству с его культом Распятия, которое, с его точки зрения, чистое убийство без никаких позитивных эф­фектов. Распятие взамен чуду, смерть вместо жизни, превращение зла в добро, – двухтысячелетний театр абсурда.

Думаю, и Сашино поэтическое смертолюбие не пришлись бы моему сыну, который сам писал английские стихи в дошаманский период, печатался в журналах и выпустил сборник. А главное, ал­тарю смерти противопоставлял алтарь жизни и любви.

Главная же его претензия к христианству, что, путая Бога с Его самозваным посланником, оно возвышает человека до Бога, подменяя одного другим и создавая двуглавого монстра. В отли­чие от Достоевского, Юджин Соловьев отрицает как человекобо­га, так и богочеловека.

Изначальный Бог ненавидел жертвоприношения и остано­вил Авраама, когда тот в безумном религиозном экстазе уже занес нож над собственным чадом Исааком – акт не просто конкрет­ный, но знаковый, символический, в назидание человеку и чело­вечеству.

Вот вкратце о моем сыне, к которому я обратился за срочной помощью – отмолить, точнее отшаманить Сашу и Таню от ковида, а возможно и от смерти. Тем более, Жека со всеми моими здешними дружками знаком по своим нечастым визитам в Нью-Йорк, а Аркадию даже пару раз давал интервью о жизни на Аляске. Попутно я подчеркнул, что у меня односторонняя инфа, до Аркадия не дозвонился, а потому гипотезу Александра не могу ни подтвердить, ни опровергнуть. Не слишком ли часто я от нее отмежевываюсь, впадая в ересь объективизма?

– Разве в этом дело? – резонно возразил сын. – Аркадию хуже всего. На данный момент.

– Икс с ним! – не сдержался я.

И тут же мне стало стыдно, что, приняв подозрения Александра за истину в последней инстанции, я не подумал каково сейчас Аркадию.

Мой сын с его обостренным нравственным чутьем меня поправил, догадавшись о моих мыслях:

– Даже если Аркадий в чем и виноват. Тогда ему еще хуже. Церемонию надо устраивать для всех троих. Я начну с Аркадия. Ты не помнишь, я дарил им раковины?

Каким-то образом это было связано – наличие у реци­пиентов главного инструмента шаманской активности моего сына.

– Аркадию – да. У Саши одна на двоих с Таней.

– Расстояние – не помеха, но возможны помехи на пути шаманских потоков. На Австралию у меня ушло две недели, ког­да я вызывал дожди.

– Сейчас у тебя нет двух недель. Дело срочное, никаких отлагательств.

– Дождусь рассвета и отправлюсь в горы.

Извне, наверное, наш разговор может показаться фан­тазийным, да я и сам не считаю шаманское могущество мое­го сына тотальным, хотя кой-какие явленные доказательства и имеются. Сомнительными были ливни в Австралии, которые могли пролиться на засуху и пожары и сами по себе, волею су­деб, а не волеизъявлением Юджина Соловьева. Иное дело – наша история: прямой и тесный контакт ковидного больного со здоровым человеком и сразу вслед, через несколько часов, сношение Саши с Таней, пусть Вырус не передается половым путем, но их любовная стыковка не ограничилась гениталиями.

Согласен с Таней – они были обречены, хотя и с коррек­тивом – обречены заболеть. Умереть? Не знаю, хотя шанс та­кой, безусловно, имелся. Не пандемия, а гомоницид. Леди

с косой косила в это ковидное время с каким-то вдохновенным неистовством. Даже если предположить редкую все-таки вирусоустойивость, то не у обоих враз.

Любопытство читателя понятно: чем кончилась эта история? А я знаю?

В том и затык, что эта история стряслась, когда моя книга «Бог в радуге» о русских судьбах в Америке сверстана, вот-вот уйдет в типографию, и я пишу этот экстра-сказ наспех, не очень уверенный, что мой издатель согласится включить его в мою энциклопедию русской жизни в Америке в 25 историях в качестве добавочной 26-ой, типа appendix.

В принципе, мне бы дождаться ее окончания и превратить этот подготовительный, черновой, сырой и неоконченный материал в жанрово и сюжетно полноценную прозу. Если бы не цейтнот – времени в обрез не только у издателя, но и у автора в обрез жизненного пространства.

Сошлюсь заодно на свой художнический принцип.

Накопительный период на самом деле и есть уже художе­ство, рациональное выстраивание коего есть уничтожение ин­стинктивного подсознательного процесса творчества. Возьмем для наглядности визуальный пример – Александр Иванов пи­сал гениальные этюды и эскизы для «Явления Христа народу», замышленного как tour de force, говоря по-нашенски, нетленка, но, увы, потерпел досадное, чтобы не сказать трагическое фи­аско.

Либо если взять литературу – стихи под занавес «Док­тора Живаго» гораздо выше соупоперного романа, к которому они искусственно, к тому же, пристегнуты, а лучшие рассказы Фолкнера лучше иных его нелучших романов, куда они позднее вставлены. Гигантомания? Сюжетизм? Рацио? Кто учится на своих ошибках, когда пораженья от победы ты сам не должен отличать, зато на чужих! Даже на ошибках повешенного брата:

– Мы пойдем другим путем.

Вот и я иду своим путем, испробованным в предыдущих опу­сах, последний раз в «Дежавуисте», если хватит отпущенного мне Богом времени – живу заемные, халявные годы. Для сравне­ния: «Голова профессора Доуэля» либо фильм «Прикосновение медузы».

Хотя такое у меня смутное ощущение в моем туннельном (а не тоннельном) сознании, что мой Бог не прервет меня на полуслове. У нас с ним такой негласный уговор – потому и дал мне добавку, чтобы я выговорился на бумаге, а как только кончится творческий завод, Он отключит и жизненное питание.

Кому я нужен сам по себе? Меньше всего – Ему. Да и самому себе – на кой?

В периоды творческой прострации, когда бес­крылая Муза на крылатом Пегасе подзабыла мой адрес – может временно, а кажется, что навсегда – вот верный симптом смерти, места себе не нахожу, теряю смысл и нить жизни. Я бы сравнил это со страхом импотенции, когда не стоит на любимую – а в чем отличие художественной от сексуальной потенции? Это связано не по противоположности, а напрямую – вот в чем мое несогла­сие с вселенским учителем с его сублимацией.

Пусть секс отвлека­ет и под запретом участникам Tour de France в течение полугода, а если совсем невмоготу, без никакого оргазма, но писательство – не велогонка и масса противоположных примеров – от Ги де Мопассана до Владимира Исааковича Соловьева, которым одно другому не мешает и даже наоборот: Бродский, например.

– Стоя­чий период позади, сказал он при первой встрече в НЙ, куда мы прибыли пятью годами позже.

Что не мешало ему функциони­ровать как литературному деятелю с редкими именно стоячими периодами – яркими стиховыми вспышками. Еще вопрос, в чем причина самоубийства Хемингуэя – что не писалось или что не ебл*сь? В последнем случае, доживи он до виагры, жил бы и жил. А если в попутной совокупности? А есть ли творческая виагра? А то. Наркотик! Даже слабый, что врачи прописывают от острых

болей, типа перкосета – еще как повышает тонус, включая твор­ческий. Не говоря о знаменитых поп-артистах, которые подсели на наркоте и умирают от передозировки.

Я бы мог, конечно, извиниться за отвлек, но не извинялся же родоначальник за лирические отступления, которые сочинял, как Бог на душу положит, либо за письмо Татьяны будто бы переве­денное им с французского. На то и даль свободного романа с его неизбежным подсознательным сомнамбулизмом.

А с какой не­охотой возвращалось наше всё с его такой смешной фамилией к прерванному сюжету! Вот именно: его пример – другим наука. Лично я представляю себе в качестве воображаемого образчика синхронную запись того, что творится в подсознанке лунатика, когда он бесстрашно шагает по карнизу высотки – не дай Бог его разбудить. А уж коли промельки Бога в междометийно-иди­оматическом, то пора к Нему возвратиться как к главному персо­нажу Бытия, хоть у меня и сомнения. Нет, не в Нем самом, а в Его личном вмешательстве в описываемом эпизоде, когда мы умерли и остались живы.

Пока что.

Наличествуют и привходящие обстоятельства, но они ведь тоже не сами по себе, а в совокупности произвели этот поразительный синергетический эффект, благодаря которому мы с Александром все еще человеки, а не пепел – не сговариваясь, завещали себя кремировать, а пепел рассыпать, где попадя. История эта пришлась не на самый разгар пандемии, а когда Вырус медленно стал отступать под воздействием Пфайзера с Модерной да хоть со Спутником-5.

Наконец, все равно, знал ли Аркадий, что подцепил Корону, когда повез Александра в студию. Если не знал, то догадывался, потому что жаловался на недомогание за пару недель до злосчастной этой передачи, ссылаясь на безвредный по нынешним смертоносным временам грипп. А Вырус больше всего заразен в первые пять бессимптомных дней и в первую неделю явной болезни. Чего Аркадий скорее всего не знал, когда уверенно писал Александру, что Бог метит не только шельм, но и таких праведников, как мы с тобой. То есть не сомневался, что заразил Александра.

Нарочно?

Нечаянно?

Все это нисколько не умаляет той шаманской активности, которую проявил Юджин Соловьев, спасая моих друзей. Чудо произошло: минуло уже больше недели, Саша с Таней не заболели, пронесло. Тьфу-тьфу не сглазить.

Аркадий в реанимации. Дай Бог, чтобы выкарабкался. По несколько раз на дню звоню в больницу, Александр как человек религиозный молится за него, мой сын продолжает шаманить в его здравие.

Отсылаю эту историю моему издателю без большой надежды, что он успеет вставить ее в книгу.

«ИМПЕРИЯ – СТРАНА ДЛЯ ДУРАКОВ» – седьмая киевская книга Владимира СОЛОВЬЕВА-АМЕРИКАНСКОГО. Много иллюстраций.

Все доходы от продаж этой книги, как и от моих предыдущих, пойдут в помощь Украине.

Принимаются заказы. Стоимость – от $26, а далее по усмотрению.

Чеки направлять по адресу:

Vladimir Solovyov

144-55 Melbourne Ave., #4B

Flushing, NY 11367

Автор статьиВладимир Соловьев Писатель, журналист

Владимир Исаакович Соловьев – известный русско-американский писатель, мемуарист, критик, политолог.