Мой первый и последний митинг
Фото: novayagazeta.ru
Начиная с 1965 года, я перебывал на множестве митингов: советских, антисоветских, еврейских, куклуксклановских, ельцинских, зюгановских, фашистских, трампистских и антитрамповских, в частности, на третьем транше левацкого балагана «Нет королям» в ту субботу, когда я для разнообразия решил насладиться им не в Манхэттене, а в Лонг-Айленде.
На первый свой диссидентский митинг я попал из чистого любопытства в декабре 1965 года, когда был комсоргом первого курса ИВЯ, Института Восточных Языков при МГУ, переименованного после меня в ИСАА, Институт Азии и Африки. Незадолго до митинга, о котором я не имел понятия, комсомольский актив ИВЯ собрал рыжий турколог Миша Мейер, который призвал нас удерживать своих комсомольцев от явки 5 декабря на Пушкинскую площадь, где планировалось какое-то непотребное мероприятие.
Никто из нашей паствы о митинге явно не слышал, и отговаривать мне ни одного сокурсника не пришлось, — да я бы и не стал этим заниматься, — но Пушка упиралась в мой Тверской бульвар, и я, естественно, загорелся сходить на запретную сходку сам. Мне было 18 лет, когда полагается быть неопытным и вообще глупым, но даже тогда мне не пришло в голову с кем-нибудь этой затеей поделиться.
5 декабря, — тогда День Конституции СССР, — выдалось снежным и морозным. Никого из участников митинга я не знал, но был неприятно поражен тем, что хорошо знал молодых ребят, которые их задерживали. Заканчивая школу, я ушел из косомольского оперотряда Свердловского района, который ловил в центре Москвы валютных проституток (мне запомнилось одно имя — Марта Хохлова) и фарцовщиков. Я пару раз видел кагэбэшников в его штабе во дворе улицы Неждановой №19 (напротив Дома композиторов), но чем отряд при мне не занимался, так это охотой за диссидентами. Я с облегчением подумал, что вовремя оттуда свалил.
Как пишут летописцы демократического движения, на первый такой митинг с 20-х годов пришли более 200 человек, с частью которых я впоследствии подружился, чем страшно горжусь. Но в тот вечер мне показалось, что митинговавших было значительно меньше, хотя тогда я еще не набил руку на оценке размера толп. У них был плакат «Уважайте Советскую Конституцию». Главное их требование — гласный суд над арестованными до этого Андреем Синявским и Юлием Даниэлем.
В темноте бывшие соратники по оперотряду меня не опознали, и вечер кончился для меня благополучно, чего нельзя сказать о задержанных, хотя в ту благословенную по сегодняшним меркам эпоху они отделались относительно легко.
Фото: rubic.us
Сосватавший меня на исторический митинг Миша Мейер чуть было не оказал мне другую услугу в 1990-х, когда я слетал в Москву на 40-летие ИВЯ, праздновавшееся в актовом зале МГУ на Ленгорах. Миша давно сделался Михаилом Серафимовичем, заслуженным профессором МГУ, доктором наук и директором ИВЯ.
Гвоздем программы был мой давний приятель Вова Жириновский, выступивший с духоподъемной речью, которая, однако, Мейера не вдохновила. Он, как мне показалось, воспринимал гремевшего в те годы Жириновского так же, как большинство тогдашних интеллигентов, то есть с неприязнью, и решил противопоставить ему светлое начало в лице приехавшего из-за кордона другого питомца ИВЯ. То есть вашего покорного слугу.
Я обалдел от свалившейся на меня чести и начал лихорадочно соображать, как проявить себя светлым началом. Но меня лишило этой миссии отсутствие в зале кондиционеров. Дело было летом, когда в Москве стояла адская жара, а на Ленгорах, которые, конечно, еще ближе к солнцу, она была вообще невыносима. Зал начал быстро пустеть, и скоро я понял, что аудитории у меня не остается. Это принесло облегчение, потому что я больше люблю писать, чем говорить.
Это была моя последняя встреча с Мейером, который умер в 2022 году в возрасте 85 лет. Я хранил о нем теплые воспоминания, которые несколько померкли, когда я прочитал на днях его биографию и узнал, в частности, что он отрицал армянский геноцид и писал такие вещи: «Тему геноцида армян хорошо пытались разыграть Антанта и европейские государства». Большинство серьезных ученых этот геноцид не отрицают. Господь Мише судья.
Теперь о моем последнем митинге, который я посетил в морозном Риверхеде, получившем звание «города» в 1792 году. Я не ожидал, что в нем до сих пор так мало народа: 35 902 души по переписи 2020 года. Еще недавно Риверхед был самым польским городом в Лонг-Айленде: Polish Town, дорожный указатель»До Кракова столько-то миль», две сотни Козловских в телефонном справочнике, ежегодные польские ярмарки. Но сейчас он уже второй польский город в Лонг-Айленде, первый я не помню.
Риверхедовщина — это житница полуострова, и долгое время здесь преобладали республиканцы, чьи угодья расстилаются на 20 тысяч акров. Но из Нью-Йорка, лежащего в 123 км от нас, в последние годы к нам неудержно метастазируют свежие силы манхэттенцев, засирающие мозги местным школярам и совращающие наших старушек. Все это крутилось у меня в голове, когда я ехал к мрачному зданию риверхедского верховного суда, со ступеней которого скоро будут петь революционные песни и декламировать аналогичные стихи.
Если молодой контингент борцов с «королями» маршировал к месту митинга от одной из школ города к горсовету и завершал свой поход у суда, то старые демонстранты из-за холода приехали прямо к суду и отсиживались напротив него в машинах или на улице на складных стульях, услужливо привезенных им активистами. Большинство демонстрантов на вид были даже старше меня.
Что меня сразу начало терзать, так это дико громкая музыка, несшаяся из громкоговорителей на ступенях суда, как будто мы в дискотеке моего танцевального периода. С другой стороны, может, добрый Сорос велел своим порученцам гонять музыку во все силу, учитывая увядший слуховой аппарат своего контингента.
Фото: static.nv.ua
Как полагается, я вынул блокнот и начал записывать дозунги
толпы, какой не увидишь в Нью-Йорке. Там охотно подставляются под камеру и даже начинают кривляться, тогда как в провинции, как я понял, некоторые еще беспокоятся о том, что о них подумают соседи, и у них лучше спросить, хотят ли они сниматься или отвечать на вопросы. Человек с блокнотом, то есть я, тоже вызывал недоуменные взгляды, но народ вокруг был в основном старой школы и не приставал.
Скоро я увидел воочию, как узок круг жителей маленьких городков. После митинга я заехал в продмаг и когда стоял у кассы, почувствовал нежное поглаживание по своему локтю. Оглянулся: стоявший следующим в очереди интеллигентный мужчина ласково смотрит на меня и говорит: «Я вас на митинге только что видел! Очень рад, что с вами там встретился!» Я вежливо улыбнулся в ответ, хотя мы с ним, очевидно, из разных кагалов.
Пенсионеры, ожидавшие на ледяном ветру прибытия демонстрантов, привезли кучу плакатов, в основном самопальных. Часть выговаривала Конгрессу за то, что он не удосуживается скрутить Трампу рога. «Где же Конгресс?» — гласил один плакат. В отличие от Нью-Йорка, палестинский флаг никто из них не принес и в арафатке замечен не был. С другой стороны, несколько человек принесли американские стяги, но с оговоркой: «Проамериканский, антитрампистский».
«У меня есть мечта», — повторяла одна дама знаменитую речь Мартина Лютера Кинга, но сопроводила ее картинкой, на которой Трампа ведут под белы руки в домзак. «Ненависть сделает США великими!» — гласил один из лозунгов. Активистка средних лет раздавала типографские плакатики с лозунгом «Борись с фашизмом!». Глупо было спрашивать, на чьи деньги они были изготовлены: «Фокс ньюс» насчитала в районе 500 левацких организаций, которые с удовольствием бы оплатили эту услугу.
Популярностью по-прежнему пользовались «досье Эпштейна». «Обнародуйте файлы немедленно!», «Файлы Трампа/Эпштейна не забыты!», «Освободить файлы!», и в таком духе.
«Борись с властью!», — прозвучал припев к одной из песен, гремевших со стороны суда. Еще один лозунг, поставивший меня в тупик: «No Pedo Wars». Эта публика воюет сейчас только с одной войной — иранской. При чем тогда протест против войн с педофилами? Еще одна загадка бытия.
Был час дня, и вдали послышались детские крики: это шли к нам участники молодежного марша, которых оказалось лишь несколько десятков. В общей сложности, вся наша ватага составила жалкие две сотни энтузиастов. Чай, не 65-й год, и я давно уже наблатыкался на глаз определять размер толпы. Задним числом мои подсчеты подтвердил один риверхедовский инфо-сайт.
Далекая от нас станция нью-хэмпширского публичного радио зато сообщила, что в Риверхеде вышла на улицу толпа в тысячу человек. Эту фальшивку я увидел на сайте Всемирной службы Би-би-си. Не знаю, пустила ли она ее в эфир.
Молодежный контингент возглавляла возбуженная латиноамериканка, подпрыгивавшая и выкрикивавшая стандартный лозунг всех левацких мероприятий: «Вот как выглядит демократия!».
Тут я услышал у себя за спиной начало многообещающего диалога и обернулся. Там стояли мужчины с типично фашистскими рожами. Молодой звучал, как чуточку душевнобольной. Он винил Трампа за то, что тот поддался израильтянам и учинил войну против Ирана (я решил, что парень не в себе, не потому, что он что-то сказал, а потому, что мне действительно показалось, что он не в себе).
Тут начались речи, от которых я скоро убежал, поскольку вконец замерз, но все же застал сцену, которую не увидишь на трампистских мероприятиях: в толпу внезапно врезалась девушка с большим украинским флагом, и митинг взорвался приветственными криками.
Комментариев нет:
Отправить комментарий