пятница, 13 мая 2016 г.

ВАЛ. НОВОДВОРСКАЯ. УМЕРЕТЬ В ОДИН ДЕНЬ

Умереть в один день. Валерия Новодворская

Умереть в один день. Валерия Новодворская

Александр III не готовился в монархи и никогда бы ему не царствовать, если бы не неожиданная смерть старшего брата Николая, на невесте которого он женился. Может быть, поэтому он был так скромен? А Николая IIготовили специально, и, кажется, переусердствовали. По крайней мере, в ответ на вопрос опросчика о должности (как раз в России проходила первая более или менее современная  перепись) из уст Николая прозвучала очень нескромная фраза, объяснимая только его несовременностью и длительностью игры в принца из сказочного королевства: «Хозяин земли русской». Уверена, что Александр IIIничего такого бы не сказал: он был реалистом и в сказки не верил. К тому же он повоевал, в ту самую русско-турецкую, куда его брали как скромного и распорядительного командира. Если папа, идеалист и реформатор, еще верил в  славянское братство, в болгарских братушек (которые в обеих мировых войнах воевали на немецкой стороне), в то, что сербы страждут под турецким игом (а им там все же неплохо жилось, и ни болгары, ни сербы свои лбы не подставляли, а хотели воевать русскими руками и русскими штыками), то сын знал цену этим мифам и этому «славянскому» Агитпропу. Скобелев («белый генерал»), османское иго – все это было таким же враньем, как выполнение «интернационального» долга в Афгане или «контртеррористическая» операция в Чечне. Поэтому Александр IIIне полез ни в одну войну. При нем Россия просто жила, и тихо эволюционировала, и богатела, без блеска и треска. А вот Николай II был «шпаком», штатским. Да еще романтиком. Александр III  не полез бы ни в японские дела, ни в немецкие.

Александр III
Мария Федоровна и Александр III в Дании, 1892

И эти такие личные факторы, кажется, решили нашу общую судьбу, да и судьбу несчастного царского семейства. Многие, даже заядлые монархисты, не любят Николая II за то, что он был рохля и мямля, распустил народ; не было у него хватки, силы и ловкости избежать угроз века; не любят его за отречение, за то, что не подавил бунт, завел Думу. Либералы и демократы тоже его не любят, но совсем за другое: за то, что он был сатрап, подавил «революцию» 1905 года, гноил на каторге революционеров; его зовут в этих кругах, как в либеральных гостиных начала XXвека: Николай Палкин. Ему не могут простить 9 января и Ленский расстрел, на него валят погромы и черносотенцев. По-моему, неправы и те, и другие. Таким вызовам времени, какие достались на долю ему,  никто не смог бы противостоять, даже Юлий Цезарь или Генрих IV. На одну короткую человеческую жизнь пришлись две войны (одна из них мировая),  охлократический бунт 1905 года, Февральская Революция, настоящий террористический фронт из эсеров, эсеров-максималистов, большевиков и тыловых интеллигентов.  Да еще война с Думой, да еще тяжелая, смертельная болезнь единственного сына. Предательство генералов и монархистов; арест; лишения; страдания близких; мученическая смерть; смерть всей семьи у него на глазах. Врагу не пожелаешь... В недолгую жизнь уложилась эпоха.
Это была очень несовременная чета, прямо из сказок братьев Гримм: тихий, мечтательный принц, влюбленный в Аликс, внучку королевы Виктории, белокурую принцессу. Кажется, они долго не видели вокруг ничего, кроме своего романа. «...Выстрел раздался вдруг, красный от крови, белый шиповник выпал из мертвых рук». Продолжение «Юноны и Авося». Принц и принцесса становятся королем и королевой. Конечно, они там как-то должны править, но сказки не вдаются в такие подробности. Главное – это что «они жили долго и счастливо и умерли в один день». Где-то там, на заднем плане, маячат какие-то подданные, поселяне в праздничных рубашках и поселянки в кокошниках. Они водят хороводы и любят батюшку-царя и матушку-царицу. Боюсь, что королева Аликс именно так представляла себе Россию и свои обязанности. По крайней мере, в Думу она явилась, как на бал, в бриллиантах, чем страшно кадетов шокировала.
Именно таким подданным типа Василисы Прекрасной и братца Иванушки была адресована раздача пряников и платков на Ходынке, в дни коронации. Но в реальной жизни все не так, как у братьев Гримм, и подданные передавили друг друга за пряник, а Николай вовремя не отменил торжества, как Путин свой отпуск из-за «Курска».
У царя и царицы были четыре прелестные царевны, четыре Великих Княжны: чистые, невинные, очень религиозные, скромные, добрые. И один царевич, больной, но тоже добрый и хороший. И они все жили недолго и не очень счастливо, а умерли очень страшно и в один день. Один день, вернее, одна ночь. Один подвал, одна расстрельная бригада Юровского. Одна казнь. Перед таким финалом умолкают самые суровые критики. Сатрапы и тираны редко так кончают свою жизнь. И главное, Николай II  успел сделать стране сияющий, как елочная звезда, подарок: Манифест 17 октября 1905 года, Билль о правах, habeascorpus, Дума, наш первый парламент. Говорят, это царь сделал под давлением. Но говорят (разные есть историки) также и то, что дар не пошел впрок, что этот елочный дождь свободы развратил и сгубил Россию за 12 лет. Так что, может быть, недаром Николай IIстолько колебался? Может быть, что-то предчувствовал? Будущую формулу Марины Кудимовой: «Есть, господа, тупики эволюций, жажда свободы не ведает норм: не опьянится вином конституций, не утолится крюшоном реформ».
У Николая II  были неплохие личные данные: образованный, воспитанный, добрый, хороший семьянин, муж и отец, глубоко религиозный человек. Но с этими данными трудно управлять гигантской страной. Особенно если представления о царском ремесле ты черпаешь из сказок братьев Гримм. К тому же почти дословно повторилась давняя французская любовная история. Хороший король-гражданин Людовик XVI, тихий и скромный человек, во многом погиб из-за того, что был под каблуком у нескромной и блестящей Марии-Антуанетты, которая тоже руководствовалась в жизни теми же сказками братьев Гримм. Французская несчастная чета кончила на гильотине. И у нас тихий Ники был немножечко под каблуком у блестящей и восторженной Аликс. Только российские якобинцы переплюнули французских: Марат, Робеспьер и Сен-Жюст не отправили на эшафот дочь короля и маленького Людовика XVII; его отдали в учение к сапожнику. На перевоспитание, так сказать. Ребенок быстро умер от тоски и тяжелой работы, да и кормили его плохо. Но хотя бы расстрела не было. И не было долгого ожидания смерти, как у несчастных узников Тобольска и Екатеринбурга. «Какие прекрасные лица, и как они странно бледны: царевич, императрица, четыре Великих Княжны...» В России нельзя жить в мечтах, нельзя жить вне реальности. Реальность, страшная и косматая, рано или поздно приходит за тобой. С ордером на арест, с трехлинейкой, с маузером. Рано или поздно. Для несчастной царской семьи это случилось скорее рано.
Николай II
Николай II с семейством, 1911

Вначале все было не так уж и плохо. С.Ю. Витте делал хорошие реформы, малоземельные крестьяне отправлялись в Сибирь. Это дело продолжит и Столыпин. В Сибири крестьян ждала бесплатная земля, ссуда в 300 рублей (по тем временам – большие деньги), льготный проезд в «столыпинском» вагоне (у П.А. Столыпина в этих вагонах ехали «делать жизнь», зарабатывать деньги; у Советской власти «столыпины» стали способом доставки на Архипелаг ГУЛАГ, чаще всего – к смерти. Я сама поездила в таких вагонах, и участь крестьян-переселенцев казалась мне завидной и счастливой). Среди сибирских фермеров, свободных, наконец, от протоколхоза: от общины, – тот, кто имел только сорок коров, считался бедняком. Надо было только работать, как папа Карло: вкалывать, не щадя себя. Но вкалывать хотели не все. 30 % переселенцев возвращались обратно, предпочитая ненавидеть помещиков и будущих «кулаков». Эти будущие комбедовцы, которые станут ходить на «раскулачку», утруждать себя не любили. Их аграрная программа была очень проста: устроить бунт, запахать помещичью землю, поджечь и разграбить чужое имение. И именно этот «контингент» собиралась представлять и защищать формирующаяся партия эсеров, социалистов-революционеров, или «серых». Времена народовольцев прошли: лидер правых (!) эсеров Чернов террор негласно признавал, но партия формально в нем не была замешана, а держала для грязной работы БГ – Боевую Организацию. Курировал ее Борис Савинков. Он мог сделать вещи совсем уж неблагородные: толкнуть Ивана Каляева на то, чтобы он бросил бомбу в Великого Князя Сергея Александровича, мужа святой Елизаветы, основательницы Марфо-Мариинской обители. А потом написать роман от имени писателя Ропшина («Конь вороной») и уехать за границу, оставив жертв своего «красноречия» умирать на «царских» виселицах. Мог бежать из тюрьмы перед казнью, оставив товарищей в руках палачей.
Завелись и эсеры-максималисты, совсем уж обезумевшие шахиды. Именно они взорвут чуть ли не весь остров с дачей Столыпина, причем погибнут гости премьера, останется калекой его дочь, а сам Петр Аркадьевич не пострадает. Максималисты, кажется, считали, что имеет смысл уничтожить мир, раз он несправедлив. «Fiatjusticia, pereatmundi» («Да погибнет мир, но свершится правосудие») – это им бы подошло. Если, конечно, кучка бомбистов может вообще претендовать на осуществление правосудия. Это был, скорее, Страшный Самосуд. К которому приводят все попытки добиться полной справедливости. Он состоится в России в октябре 1917 года. Мир, действительно, погибнет, причем вместе с эсерами, как правыми, так и левыми, вот только справедливости не прибавится. Формирующаяся из рабочих и их опекунов (отнюдь не Кос-Коровцев) социал-демократическая партия (эсдеки, «седые») вынашивала еще более чудовищные, еще более хладнокровно-эгоистичные планы. Они, кстати, их осуществят: вытрясут из деревни все до зернышка, а городские «десятитысячники» даже участвовали в «раскулачке». Кормить стоит только рабочих, да и то, если не надо вывозить пшеницу под индустриализацию – так будут поступать большевики. Но в террор они не пойдут. Ленин и его компания всякую лирику вроде самопожертвования считали глупостью. Что там индивидуальный террор и почти неизбежная расплата на виселице! Сначала надо захватить власть, а потом уже начать террор. Массовый. И полезно, и безопасно. Страшная, все предвидящая, неумолимая, почти нечеловеческая сила, сила злого ленинского гения, Антихриста, аватары Зла, готовились к безошибочному прыжку.
Куда там было Ники и Аликс пытаться ей противостоять! Они, наверное, только в Ипатьевском подвале поняли, с чем имеют дело. Большевики были как нож из стали, который вошел в мягкую, непричесанную, расхристанную, ленивую и неорганизованную Россию как в кусок масла.
А между тем русская интеллигенция совершила свой самый страшный грех. Пока народники и народовольцы вели с властью свою одиночную молчаливую герилью, не понятые и отталкиваемые народом, страна еще могла жить. Но горе тому, кто снимет крышку с колодца бездны и выпустит на волю таящихся там демонов; он обречет страну на гибель и заслужит вечное проклятие. Вместо демонов в нашем колодце сидели люмпены, как некие новые морлоки. Горьковские Челкаши, бродяги и пропойцы; сапожники Орловы, которым легче драться и пить, чем копить деньги, «бывшие люди» из горьковского эпоса. Вся эта «пена дней» и составила будущий костяк Красной гвардии. С 1874 года (время начала «хождения в народ») работая над народом, раскачивая ордынскую традицию ненависти к цивилизации и желания не заработать, а отнять, разрушить, а не построить; и традицию Дикого Поля, разгульную, хмельную традицию ненависти к труду и порядку, стремления «пускать красного петуха», скифского стремления к смертельной схватке, вечной дороге под звездами и дележу добычи, – интеллигенты, на горе себе же, преуспели к 1905 году вполне. Мирный поселянин, несколько тупой, недалекий, уважающий начальство послушный раб превратился не в свободного, ответственного, гордого и достойного человека, готового стоять на собственных ногах и зарабатывать самому себе на жизнь, но в хищного зверя, храброго, но полубезумного, готового умирать и убивать во имя неосуществимой утопии. «Ты, конек молодой, передай дорогой, что я честно погиб за рабочих». «Смело мы в бой пойдем за власть Советов и как один умрем в борьбе за это».
Горе той интеллигенции, которая научит свой народ социальной зависти и строительству баррикад во имя социального протеста, а не политических прав и свобод. Интеллигенция не может отказать себе в удовольствии опровергать власть и свидетельствовать против нее. В конце концов, это ее обязанность и право. Но это ни с кем нельзя делить. Этот жемчуг диссидентства и эту святыню вызова не следует давать ни свиньям, ни псам; словом, всем, кто надеется найти в этом выгоду: пойло получше, хлев попросторнее. Власть имеют право опровергать только аристократы духа. Оранжевая революция в России начала XXвека не просматривалась (так же, как и в России начала XXIвека). Велика была вина интеллигенции, которая довела народ до баррикад, не научив его абстрагироваться от зависти к чужому добру. Ведь эсеры и эсдеки решали аграрный вопрос очень просто: взять помещичью землю и поделить. Даром. На баррикады 1905 года, воспетые русскими писателями, пошли Шариковы под командой Швондеров. Февраль начался с очередей за хлебом и выламывания стекол в кондитерских; просто Швондеры уже были признанными политиками. Да пропади она пропадом, такая революция.
Власть, кстати, пеклась о рабочих и крестьянах больше, чем о бизнесе. Для рабочих делалось все: кассы взаимопомощи, клубы трезвости, спектакли, религиозная литература, чайные; все, вплоть до организации «зубатовских» профсоюзов. А вот патернализма было многовато: добрый царь и рабочие, а бизнес – стяжатели и хапуги. Ни народ, ни власть до конца, до Потопа так и не поняли, что их спасение было в бизнесе, в той свободной, трезвой, рациональной среде, которую он создавал.
Война с Японией была хорошо нам знакомой попыткой устроить «маленькую победоносную войну» для поднятия рейтинга престола. Смысла в этой войне на краю света не было никакого. А вот ксенофобии (в дополнение к антисемитизму) прибавилось. «Япошки», «макаки», ура-патриотизм, быстро перешедший в революционную ситуацию после разгромов под Цусимой и Порт-Артуром, фраза из «Варяга», впоследствии удаленная: «Где ждут желтолицые черти...» – все это было для нас вредно. Николай II, глубоко штатский, послушался неумных советников (небось, и воспитатель Победоносцев посоветовал ученику задать нехристям жару) и полез в дальневосточные дела. Мотивы? Не могу понять. Разве что Аликс сказала, как в окуджавской песенке: «Получше их бей, а не то прослывешь пацифистом, и пряников сладких отнять у врага не забудь». Увы! Пряников, как всегда, не хватило на всех. Россия с треском проиграла войну, народ подержал в руках оружие и применил новые навыки на баррикадах. За что воевали? – на этот вопрос не было ответа. Октябрьская политическая стачка прошла по лезвию ножа, хотя и Учредительное собрание, и свободы и права – это было резонно! А вот на 8-часовой рабочий день Россия не тянула по уровню экономического развития. Но получила. На оставшиеся ей 12 лет. До большевиков. В ГУЛАГе работали дольше...
Манифест 17 октября создавал шикарную основу для конституционного процесса, эволюционного развития, общественного согласия. Дума имела достаточно полномочий, а ответственное министерство нигилистам и левым экстремистам давать было рано. Этого и Ельцин не дал, и правильно сделал. Чтобы Витте, Столыпин, Гайдар и Чубайс отвечали перед эсерами, народными социалистами и Зюгановым с Жириновским?
Дума могла стать хорошим спортзалом для нашей начинающейся политики. Но щедрые дары Николая II,  его желание договориться и искать консенсус не встретили протянутой руки. Обрадовались только будущие октябристы. Эсеры и эсдеки с энэсами продолжали бесноваться; «Союз русского народа» развлекался погромами; кадеты делали вид, что им мало: в каком-то ресторане, на столе, с бокалом шампанского великий Милюков призвал продолжать битву с царизмом. Народ же вел себя совсем интересно: один депутат из крестьян, несмотря на хорошее жалованье, украл на рынке поросенка; другой вывинтил в Думе иностранный унитаз. А тут еще в благодарность за парламент – декабрьское вооруженное восстание. От 9 января с его хоругвями и царскими портретами (и прячущимися в толпе провокаторами с оружием, стрелявшими в казаков) до баррикад прошло 11 месяцев. Надо было 9 января выйти к народу, а в крайнем случае, пересажать тех, кто велел стрелять. А в декабре выбора не было. Жесткое подавление. Кровь. Расстрелы  на месте. Как в 1993 году (хотя тогда все прошло гораздо мягче). Иначе октябрь 17-го наступил бы на 12 лет раньше.
Распутин
Распутин и его поклонники, 1914

Но вся интеллигенция осудила режим и воспела баррикады. Леонид Андреев, Александр Грин, Максим Горький, Алексей Толстой (который Николаевич), Пастернак, Куприн. Вся русская литература выступила против«сатрапов» и «душителей».
Первая Дума прозаседала 72 дня, и того было много. А тут еще кадеты стали защищать «вождей восставшего народа». Петрункевич – так прямо с думской трибуны! Да еще Выборгский Манифест. Это уже было прямое обращение к «массам»: не давать рекрутов, не платить податей. Кадеты явно погорячились. За этот призыв они получили только кратковременный арест. Когда на второй день своей власти большевики объявят кадетов вне закона, и этот самый народ в лице пьяной матросни придет убивать Шингарева и Кокошкина, до конституционалистов дойдет, что надо было блокироваться с «исторической властью».
До авторов «Вех» дойдет раньше. У них хватит мужества сказать страшную для интеллигенции вещь: «Мы должны благодарить власть, которая штыками и тюрьмами ограждает нас от ярости народной». Столыпин этим и занялся: экономическая свобода, разрушение общины, создание независимых собственников – фермеров, сохранение монархии, постепенное введение конституционных механизмов. Борьба с погромщиками, кстати. Но жестокое подавление боевиков, террористов, мятежников. Военно-полевые суды, казни, каторга. Умиротворение бунта не может быть приятным. Столыпин был нашим Пиночетом, нашим Франко. Он мог бы спасти страну в феврале 17-го. Но он не дожил, его убил эсер Богров, по совместительству агент охранки, еще в 1911 году. Его никто не оплакивал. Царь был холоден, как лед (он, слабый человек, боялся верного, но умного и твердого министра). Интеллигенты злорадствовали. Они распевали куплеты: «У нашего премьера ужасная манера на шею людям галстуки цеплять...»
До Потопа оставалось еще 6 лет. А Думу Столыпин стабилизировал, она заработала – после роспуска Второй за 102 дня. Изменили избирательный закон: вместо большей части рабочих и крестьян в Думу попала интеллигенция, эсдеков обвинили в заговоре и отправили на каторгу, представительство охлоса уменьшилось в 15 раз. И Дума заработала. И Третья, и Четвертая... Но тут нас добила очередная «большая победоносная война», в которую впутался царь. И опять из-за Сербии, которая сама во всем была виновата и просто искала неприятностей. У Франции был резон отбивать у Германии Эльзас и Лотарингию. У России лезть в «сердечную» «Ententecordiale» –  Антанту – никакого резона не было. Амок. Рок. Безумие. Опять мираж Босфора и Дарданелл (жадность не только «фраера» сгубила). Николай IIпервый объявил общую мобилизацию! Перед Францией, видите ли, стыдно было. И Франция, и Англия, и Германия спокойно оставят Россию умирать, а английские и германские царственные семейства предадут и Ники, и Аликс, и их детишек и обрекут их на ипатьевский подвал. Им стыдно не будет... Германия признает Совдепию в 1922 г., Франция – в 1925-м, Англия – в 1929-м, США – в 1933-м. И никто не покраснеет.
И все шло в 1914 г. по новой: сначала краткий патриотический маниакал, а потом – антигосударственная депрессия. Народ вкусит крови, озвереет в окопах, большевики приберут армию к рукам. И тогда случится Февраль. На сторону Советов, классовых Советов, Советов санкюлотов (солдатские, рабочие, крестьянские, матросские депутаты; ни инженеры, ни офицеры, ни врачи, ни учителя, ни бизнес представлены не были) перейдут петербургские войска. Генералы запаникуют и предадут. Монархисты типа Шульгина предадут тоже, попросят отречься. И Николай отчается и отречется. Он был гуманистом и христианином: ему казалось, что так страна избегнет кровопролития. Александр IIIи в войну бы не полез, и не отрекся бы.
В Финляндии будет аналогичная ситуация, но Маннергейм подавит бунт. Он уложит в могилы 20000 рабочих, но сотни тысяч спасет. И памятник ему в центре Хельсинки никто не собирается демонтировать. Можно было не отрекаться, призвать верные войска, выйти из войны, уничтожить революционеров. Хоть бы и 50000, зато спаслись бы 60 млн. Но Николай, хороший христианин и плохой монарх, выбрал мученический венец. Он стал единственным монархом, поднятым на знамя диссидентства и антисоветизма, ибо был для диссидентов и антисоветчиков соузником и братом по несчастью. У Красного Дракона хватило ширины пасти для всех: для монархии и монарха, для его семьи, для триколора, Учредилки и Думы, для царских орлов и крестов на церквах, для Иисуса и кадетов, для эсеров и анархистов, для меньшевиков и белых офицеров. Все живое и стоящее чего-то, все ценное и свободное, все человеческое в России было обречено  умереть в один день: 25 октября или 7 ноября по новому стилю.
Опасный и лукавый шут Григорий Распутин, сильно портивший имидж власти, был спущен Феликсом Юсуповым под лед. Но это не помогло. Пуришкевич оказался прав: проблема страны была не в Распутине, а в распутстве. И мы ее все еще не можем разрешить.

Опубликовано в журнале «Медведь» №95, 2005

1 комментарий: