суббота, 16 ноября 2013 г.

БРИЛЬЯНТ ТЫ НАШ ЕДИНСТВЕННЫЙ рассказ



Месяц май в Израиле – пора цветопада. Старожилы к этой красоте привыкли, чаще всего ее не замечают, но знаю человека, замечательного художника, который специально в гости к нам ездит только в конце весны, чтобы полюбоваться буйством фиолетового, желтого, белого, красного, сиреневого цветопада.
-         Сплошной свадебный фейерверк, - говорит он. – Под ногами ковер фантастический, и на голову твою тихо, бесшумно падает с веток волшебный дар: благословение небес.
 Привычка у него такая: красиво выражаться, может быть,  потому что большую часть своей жизни прожил этот художник в бесцветном, северном Норильске.
Шел я как-то по нашей улице рано утром, ступая по фиолетовому ковру, вспомнил знакомого художника и сказал первому встречному: "Какая красота!"
Первым встречным оказался широкоплечий старик – дворник. Вид он имел угрюмый, какой и положено иметь человеку, имеющему дело с грязью людской в буквальном смысле этого слова.
Упомянутый весенний турист - художник сказал как-то, что потряс его в Израиле культурный уровень наших дворников. Все они, как ему показалось, настоящие полиглоты. По крайней мере, русский язык знают почти в совершенстве.
 Я тоже в курсе этой особенности нашей жизни, и без всякого стеснения  обратился с восторгами на русском языке к совершенно незнакомому человеку.
-         Кому красота, - сварливым баском ответил дворник. – А кому мусор. Ты шел себе мимо – и иди!
Люблю откровенность больше слащавых, лицемерных улыбок. Для меня в грубости человеческой есть особый манок. Не тороплюсь осуждать случайного встречного за отсутствие аристократических манер, а думать начинаю, что передо мной человек с нежной, ранимой душой, а потому и колючий сверх меры. Настоящий хам ведет себя иначе. Он тебя, как правило, не замечает совсем и на привет не думает отзываться.
-  Мне, собственно, торопиться некуда, - сказал я грубияну – дворнику. – У меня день свободный. Гуляю и радуюсь такому великолепию природы.
-         Один обман, - хмуро отозвался старик, глянув на меня исподлобья, – Бутафория. Цвет без запаха. Что это за цветы такие? У нас в Кашире по весне, какой был дух от зелени и цвета! Одеколонный, как после парикмахерской.
-         У меня приятель в Кашире жил, - сказал я, – на улице Маяковского, дом 1.
-         Есть такая, - теперь уже с откровенным любопытством посмотрел на меня старик. – Прямо у парка… Сам-то бывал в нашем городе?
-         А как же, - сказал я. – И парк помню. Там еще памятник Ленину стоял: маленький такой и весь зеленый.
-         Точно! –  старик остановился, опершись на лопату, вздохнул и улыбнулся доброй улыбкой, будто воспоминание о зеленом Ильиче согрело его сердце. Усмехнулся. – Тут хулиганы, спьяну, лет десять назад хотели статуй свалить,  Федулов такой был, алкаш, полез с петлей, так сверзился с высоты и руку сломал. Боле вождя никто трогать не стал. А что – пусть стоит. Хоть и урод получился, а  все-таки украшение ландшафта.
-         Странное у Вас все-таки понятие о красоте, - решился я на спор, поняв, что встретил человека разговорчивого. И, наверняка, такого, кому есть, о чем рассказать. Я же большой охотник до разных историй, и не только потому, что кормлюсь ими, работая в газете, а в предвкушении, как там сказал классик марксизма: "роскоши человеческого общения".
Минут пять ходил рядом с дворником по фиолетовым лепесткам, которыми был устлан тротуар на протяжении всей нашей улицы. Старик эти чудные лепестки безжалостно тревожил метлой, а я топтался рядом с дворником в надежде услышать от него нечто, что могло бы искупить беспощадное уничтожение следов цветопада.
-         Жимолость белая еще как-то пахнет, - сказал старик. – Подманивает мошку разную. На белое кто просто так полетит, когда рядом красный цвет во всем сиянии. Вот эта жимолость и старается. Правильно я говорю?
-         Правильно, - сказал я. – Очень Вы наблюдательный человек.
-         Это все евреи – народ наблюдательный, - согласился старик. – Глаз у еврея не стареет. Он пожизненно острый и шустрый… Так раньше было, до Горбачева. Как сейчас в России не знаю. Теперь народ сильно озабоченный стал, как пропитаться, да чем? Некогда стало наблюдать. У человека слишком озабоченного глаз тухнет. Я в Кашире, в прежние времена, еврея по глазам узнавал.
-         Скучаете по родному городу? – спросил я.
-         Днем его не помню, помнить не хочу, - вздохнул старик. - А ночью сниться проклятый. Меня ж сюда дети заманили, силком взяли, хитростью.
-         Как так? – удивился я. – Вы вон какой мужчина большой, сильный и, сразу вижу, не дурак, а тут "заманили"?
-         Заманили в натуре, - снова остановился, опершись на метлу, старик. – Я тебе скажу, что аж до пенсиона работал  в депо на станции по ремонтному делу. Зашибал неплохо, но копить никогда не умел, да и семья была большая: трое пацанов и дочка любимая – Тамарочка. Ее так жена, покойница, назвала. У жены мать была еврейка, а отец, погибший на войне, – грузин. Жена и помнила, что он ее так ласково звал – малую – царица Тамар. Вот, выходит, в память об отце и назвали дочурку. Сейчас она, что твой трамвай пятый номер, поперек себя шире, у самой большая семья…
-         Сядем что ли? – предложил я.
-         Да нельзя. Тут контроль ездит, нам особо рассиживаться не дают. У меня перекус в одиннадцать часов. Приходи, тогда и посидеть можно.
Ровно в одиннадцать часов мы сидели на скамейке, в густой тени, под старой акацией. Грешен, принес старику фляжку с холодным винцом. Выпили мы по два глотка, отметили знакомство. Старик подкрепился едой, захваченной из дома, и я от угощения не отказался: закусил винцо половиной умело присоленного огурчика.
-         Ты сказал, что в Израиль тебя заманили хитростью, - спросил я. – Это как?
-         В девяностом году умерла моя жена любимая, - начал рассказ дворник, - а дети сразу, гуртом, решили  ехать в Израиль. У каждого семья, дети, внуки, значит, мои это внуки, ты понял? Общим числом двадцать человек в дорогу собралось. Положение тогда в городе было дрянь совсем. Только Москвой и кормились, но все-таки не ближний край. Я –то понимал, почему дети мои решили с места сняться. Только обидело до невозможности, что они это меж собой решили, а я – будто чурка какая, бревно несознательное. Меня, значит, только в известность поставили: "Мы, папа, решили ехать на родину предков, потому что в нашей родной и любимой Кашире скоро никакой жизни не будет, а у нас дети. Так что собирайся".
Тут я им и показал вот этот кулак, и сказал все, что о них думаю. А ехать категорически отказался. Я им сказал, что "дома и солома едома", а они пусть себе ищут счастья за морями. Никто их не держит. Я ж от могилы Сонечки моей никуда пожизненно не двинусь. Ты понял?
Старик замолчал, поддев носком кроссовки желтый лепесток акации.
-         Этот цвет хороший, не клейкий, - сказал он. – А, бывает, прямо присосется к асфальту, отковыривать приходится… Ладно, пишем дальше историю с продолжением. Уговоры были. Тамарку на меня пускали. Месяца два уламывали, но я кремень, сам видишь. Не сдался. Так они и улетели без меня, но с багажом. В нем-то и вся загвоздка. Все, что могли, дети мои с собой  взяли: мебилишку там, дрянь одну, подушки, даже коляски детские… Кое-что продали, а на деньги вырученные купили в столице брильянт. Приличный, дорогой. Совесть никого не мучила, потому что все квартиры свои, а старший даже домок отдельный, оставили  государству. Тогда еще никакой приватизацией и не пахло. В общем, брильянт этот пошел, как компенсация за хороший подарок нашему городу.
Ладно, купить  дело нехитрое, а как через таможню - торможню провести? Собрание устроили дети, как сделать, чтобы на границе их  не тормознули с этим брильянтом? Много было идей, да все дурные. Тогда я и предложил под гвоздь брильянт этот чертов спрятать. Ящиков деревянных у них было с десяток для контейнера. Вот в один с тряпьем забил я толстый гвоздь, потом его вытащил. В дыру брильянт палочкой засунул, гвоздь подпилил и на место поставил. В общем, все сделал чисто, не подкопаешься.
Улетели мои соколики. Прибыли в Израиль благополучно. А меня оставили дома. Ну, позвонили сразу же. Сказали, что поместили их в вагончики при лагере, у города Хайфа. Большой, говорят, лагерь: тысячи людей на временном содержании. Живут, значит, денег дали много. Учат местный язык и ждут груз, который малой скоростью плывет по морю. С грузом, говорят, все в порядке. Значит, и брильянт наш цел и невредим. Тоже плывет. Ты понял?
Прошло месяца два. Живу я один, и все из рук валится. Каждый день на могилку жены хожу, выпивать, если честно, стал лишку. Вот один раз сижу у могилки и будто слышу голос моей дорогой Сонечки: "Эх, дурак ты, старый дурак! Что же ты с собой делаешь такое? Под забором помереть хочешь? Где твои дети родные, внуки, а где ты?!"  
Но держусь. Прошел так еще месяц. Старший  мой из лагеря того, тем временем,  съехал. Обосновался в городе Холоне, квартиру нашел на съем. Багаж получили. Только звонят мне на другой день в панике полной. Папа, говорят, ты не помнишь, под каким гвоздем "предмет". Как, говорю, не помнить: ящик с исподним, а гвоздь самый верхний на крышке, там еще клеймо рядом.
-         Нет, - говорят. – Там ничего. Ты, папа, что-то путаешь. Тот гвоздь был спиленный, а этот нормальный. Ты бы приехал, разобрался. А то ящики стоят в нашей квартире с гвоздями, и жить сильно мешают.
Дело-то нешуточное! Все деньги моего семейства в том брильянте. Ты понял? Веришь, ровно через месяц был я в Холоне, и стоял перед теми ящиками. Залы-то здесь, в квартирах, большие. Весь зал и  был ящиками уставлен. Я сразу свой нашел, и гвоздь обнаружил на месте. Отверткой ковырнул, клещами дернул. Нет – не тот гвоздь, а под ним и нет ничего.
Тут мой старший и говорит: "Папа, делать что-то нужно. Что обо мне братья и Тамарка подумают? Беда! Ищи папа, брильянт!" Ты понял? Веришь, пятеро суток все гвозди их ящиков вытаскивал. Ну, с перерывом на сон и еду,  поездку в столицу нашего еврейского государства город Иерусалим и к Мертвому морю.
Утром шестого дня вытащил я последние гвозди из последнего ящика. Нет брильянта! Ты книгу "Двенадцать стульев" читал? Аналогичный случай. Тут как-то сразу и другие мои детки подъехали с женами, мужьями и внуками. Серьезный народ, озабоченный. Только детки, как и положено, веселятся. Сын мой старший и говорит: "Папа, в связи с утерей нашей единственной драгоценности, и надеждой всей жизни, обязан тебе сказать, что вместо нее ты должен в государстве Израиль остаться навовсе".
-         Это еще почему? С какой стати? – спрашиваю.
-         А потому – говорит дочка моя любимая – Тамара. – Что ты сам наш любимый брильянт, единственный.
Тут детки мои стали хохотать как полоумные, а внуки на деда прыгать и орать, что таким манером меня заманили в гости, а брильянт давно найден, и больше меня никуда из Еврейского государства не отпустят. Ты понял?
 Ну, съездил я в Каширу. Все оформил честь по чести. На кладбище сходил, памятник  поправил. Вернулся в Израиль. Дочка моя любимая – Тамара – тоже теперь в Холоне живет, и я вместе с ней…. Ты только учти: никто меня с метлой ходить не заставляет. Дети мои устроены хорошо, даже по нынешним, тяжким временам. Пособие имею. Только разве может человек, пока он живой, без дела сидеть?
-         Вот ты и уничтожаешь красоту, - сказал я. – Такой цветопад замечательный!

-         Уничтожаю, - согласился старик и улыбнулся, как умеют улыбаться только очень добрые люди. 

Комментариев нет:

Отправить комментарий