Владимир СОЛОВЬЕВ-АМЕРИКАНСКИЙ | МАМИХЛАПИНАТАПАЙ, или На роковой стою очереди

Header September 6, 2026 Владимир Соловьев

Драмеди с того света.

My grandsons Julian Solovov и Leo Kendal with his wife Hanna

Вот старик, похожий на меня, но это не я.

Вглядываюсь в лицо этого сексагенариана (в самой начальной стадии и никакого отношения к сексу) и не узнаю его, потому что без очков. Потому и не узнаю, что он без очков, и я без очков. И еще потому, что я в разгаре вируса – ковида или гриппа, я знаю? Старик прикончил очередную бутылку Бордо, сказал, что он в раю, и мгновенно заснул.

Это мой сын, он шаман, хотя называет себя теперь High Priest, прибыл издалека, раз в году, но именно потому я отвыкаю от него, и каждый его визит, а этот особенно с поправкой на вирус, оказывает на меня шоковый, травматический эффект, от которого я избавляюсь с помощью своей терапевтической прозы.

Или я и вовсе отвык от людей с ковидных времен – вот даже от интервью отказываюсь, а раньше был горазд.

Психоаналитик добавил бы наше с ним латентное соперничество из-за моей жены, его матери, но это от лукавого.

Мы с ним друзья – и так с давних пор. Сколько мы с ним путешествовали – от Сицилии и Бирмы до Калифорнии и его Аляски. И здесь по Нью-Йорку, даже в этот раз, когда/если поправлюсь. И поговорим на любые сюжеты. О том же Эхнатоне, первом единобожнике, последний адепт которого Моисей собрал еврейских рабов и под видом освободительного движения вывел их из Египта и внушил им монотеизм. Потому, а не из-за косноязычия, этот египтянин не мог говорить с ними напрямую, а только через брата Аарона. Не воцерковлен и не обрезан (как и я), мой High Priest, будучи полукровкой, придерживается иудейских и буддийских принципов. С христианством у него сложные отношения.

А когда-то, помню, мама говорила, что мы больше любим кота, чем ребенка, а папа, – что мы больше любим друг друга, чем сына. Так или не так, но нашей любви хватило и на него. И хватает. Он до сих пор благодарен нам за счастливое детство. Да, советско-американское.

Я пробираюсь на цыпочках в комнату жены-девочки, хотя возрастная разница меж нами всего ничего, что пикантно отметил Бродский в своем поздравительном нам стихе:

На свет явившись с интервалом

в пять дней, Венеру веселя,

тот интервал под покрывалом

вы сократили до нуля.

Покуда дети о глаголе,

вы думали о браке в школе.

Теперь и я в раю.

– Только не насилуй меня, – просит она меня в моем сне, и я просыпаюсь.

В снах бодрствую.

Неотвязное чувство вины без вины виноватого. Jewish guilt? Mea culpa? Потому что как раз с этим делом я тянул – и затянул? Боялся вспугнуть? Больше любил, чем хотел? И она мне признательна, что не торопил. По сию пору в нее влюблен – без разницы. Зато разноту между влюбленностью и любовью не разъясняю. Sapienti sat, а другой читатель мне без надобы.

Я моложе своего сына, и этот хронологический непорядок мешает все карты. Он тоже выглядит моложе своих лет, но я не о том, как выглядит человек.

– Человеку не столько, на сколько он выглядит, а на сколько себя чувствует, – выдаю я свою коронку моему врачу.

– И на сколько?

– Когда пишу, скидываю пару-тройку десятилетий.

И вынужденно поясняю:

– У меня договор с моим Богом – пока я пишу, Он не отключает систему питания.

– Из любопытства, чтó ты еще напишешь?

– Нет. Это он знает заранее. Но хочет, чтобы это было записано. Я не писатель, а писец.

– Записано и опубликовано?

По емеле я посылаю свои публикации тем, кто не охвачен фейсбукой. В том числе врачу: посылал. Потому что он только что умер, застав меня врасплох.

Хотя чувствовал, что они его раздражают. Не его одного. Однажды он так и сказал, хотя это вроде не касалось моих опусов. Типа врачебного совета:

– Ты ведешь себя не по возрасту. Есть риск. Ты выходишь из зоны комфорта.
– Сочинительство и есть зона комфорта. Для меня. И для Него.

– У тебя такие тесные с Ним отношения?

– С моим личным Богом – да.

– Я тоже пишу.

О чем я узнаю впервые.

– Еще бы при твоем опыте! – поддержал я, не поверив ему. – Столько судеб проходит через твой кабинет. А у меня сюжеты на исходе. Роюсь в завалах своей памяти.

А ничего нового не случается.

Инстинкт пророчески-слепой мне отказал. Да и откуда мне было наперед знать о его внезапной смерти на операционном столе? А теперь вослед сюжет за сюжетом – скорее в некрологическом, чем в некрофильском направлении. Вот получил от жены моего одноклассника коротенькую емельку: «Номочки больше нет». Как утешить вдову, когда сам безутешен? На роковой стою очередИ. А если не успею дописать то, что пишу?

И тогда мой покойный врач спросил напрямую:

– Сколько тебе щас?

– Quadragenarian.

Врач, он понимает латынь без перевода.

– Тогда зачем ты ходишь ко мне?

– Чтобы ты выписал мне лекарства. Может, благодаря им я и чувствую себя моложе, – утешил я его.

– А как же твой договор с Богом?

– Одно другому не мешает. Паче есть еще третье: мой сын устраивает у себя на Аляске шаманские церемонии. В том числе, обо мне. Один раз спас от верной смерти. Ну, ты заешь.

– У тебя был тогда хороший хирург. Хоть ты и восстановил его против себя упоминанием о Тагоре.

– Это я подлаживался под индуса, а я и в самом деле прочел Тагора от корки до корки – весь его зелененький восьмитомник. Откуда мне было знать, что он ненавидит Тагора со школы, когда их там заставляли учить наизусть его стихи на санскрите?

Той операции я сопротивлялся до последнего. Уболтал меня мой врач – спасибо.

Когда явился к нему спустя пару недель, он вспомнил наши споры:

– Если бы не операция, мы больше увиделись.

– Велика беда! – промолчал я.

– Разве что на том свете, – сказал он в ответ на заминку в разговоре.

– Но там друг друга могли и не узнать, – сослался я на Гейне в переводе Лермонтова. – В оригинале, говорят, звучит еще сильнее. Это не о нас, а о влюбленных, которые на этом свете не решались признаться в любви. Есть такое слово мамихлапинатапай – сам яганский язык умер, а одно-единственное слово осталось.

– Ты слишком много знаешь.

– И все еще узнаю. Как это слово, например. Есть люди, который знают всё. К сожалению, это всё, что они знают, – ответил я чужими словами, но оказалось мимо.

– И что это слово значит? – спросил без пяти минут покойник скорее из вежливости, чем из любопытства.

– Чтó именно, никто точно не знает и спросить больше некого – это индейское племя вымерло. Есть разные прочтения. Книга Гиннесса признала его рекордным словом по емкости, полисемичности и оксюморонности. Вот его дословный перевод: «Смотреть друг на друга, надеясь, что другой человек предложит сделать нечто, чего и тот и другой очень желают, однако ни один из них не хочет быть первым»

– А смысл? Загадочное слово.

– Не загадочное, а таинственное. Ему нет никакой разгадки. Можно понять его романически, когда ни один из влюбленных не решается сделать первый шаг, как у тех же Гейне с Лермонтовым. Да хоть политически, когда два вождя желают мира, но ни один из них не хочет пойти на мировую. Но это все-таки упрощение. Оксюморон в самом противоречии между желанием и хотением. Когда индейцы этого вымершего племени собирались у костра, и кто-нибудь произносил мамихлапинатапай, все надолго замолкали, а потом молча расходились.

Магическое слово.

Относится оно и к тому, что я пишу. Хоть и не принадлежу к направлению магического реализма, а скорее к квантовому реализму, где кот ни жив, ни мертв, как опережает русская поговорка Эрвина Шрёдингера – чем не дефиниция его кошачьего эксперимента? В смысле: пишу, домышляя и умышляя супротив реальности, как и этот разговор с моим врачом, не помня его дословно и воспроизводя по памяти, а спросить не у кого, как и со словом мамихлапинатапай, а потому не скан и не клон, а домысел в жанре умышленного, квантового реализма Владимира Соловьева.

– Почему я умер, а ты жив? – спрашивает мой врач то ли во сне, то ли наяву.

В самом деле. Он врач, а я пациент.

Еще он мне говорил – наяву, вспоминаю:

– Мы тебя не лечим, а подлечиваем.

– Долечиваем, – поправил я. – Безнадежный возраст?

– Это не я сказал, а ты.

– У каждого врача персональное кладбище его пациентов, – хотя в нашем случае оказалось наоборот – он стал вторым моим врачом, которого я пережил. – У тебя наметанный глаз. Сколько мне еще осталось?

На вопрос вопрос:

– А сколько ты хочешь? – будто это в его силах.

– Я – Агасфер.

– Не понял.

Пришлось напомнить:

– Вечный жид.

– Ну не до такой, надеюсь, степени, – рассмеялся он.

– Надейся.

И он молча взялся за свое бумажное – не писательское – дело: рецепты. Я видел его раз в полгода. Снотворное, что без рефилов, он посылал мне почтой. Иногда, правда, когда чтó случалось, жена вызывала скорую, не очень-то веря в мой договорняк с Богом и шаманские способности нашего сына. В больничке меня приводили в порядок.

Это, конечно, нонсенс, когда врач опережает больного. Предыдущий долго болел, о чем я не знал, а потому его смерть тоже застала меня врасплох. А этот и в самом деле умер внезапно. Схватило сердце, инфаркт, рутинная операция, но может без нее выжил? Старый сюжет – ради больного или ради страховки?

Оба были моложе меня. Когда я сообщил свой сон жене, она сказала:

– Вполне в его духе.

Помню, как ее возмутило «Мы тебя не лечим, а подлечиваем».

На панихиду и похороны не пошел, представив, как пациенты хоронят врача. Как мыши кота на известном лубке. Да и вряд ли покойник обрадовался, увидев меня на своих похоронах. Не только меня – живых.

Пусть мертвые хоронят своих мертвецов.

Да я и сам теперь смотрю на жизнь, как с того света. Тем и опасны старики, что им нет дела до того, что произойдет после них. А мне? Я бы поставил возрастной ценз для политиков. Хорошо еще, что я политолог, а не политик, один из которых сказал про потоп после нас. Альтернативой наше Солнышко: «И пусть у гробового входа…»

Лично я будущее связываю не с сыном, который старше меня, а с моими внуками Лео и Джулианом и с Ханной, женой Лео, которую ни разу не видел, в Нью-Йорке разминулись, но влюблен в нее заочно, так изящна, аристократична, интеллигентна и прелестна. Вот фото всех троих на свадьбе Лео и Ханны. Собственно, кой-какие разногласия с сыном у меня и возникли по поводу Джулиана.

За весь этот его к нам визит, мы с ним сорвались только один раз, когда он осушил очередную бутылку Бордо, а я не учел, что в этом райском состоянии лучше ему не перечить. Как раз несогласия о судьбе младшего моего внука проходили у нас в мирной, деликатной, дипломатической атмосфере.

Оба моих внука родились в Ситке, где мой сын живет до сих пор, разведясь с женой. У него здесь суперная галерея, но сезонный заработок зависит от круизных пароходов, довольно капризен – раз на раз не приходится. Одно время я бывал в этой бывшей столице русской Аляски довольно часто. Место сказочное. Я не пейзажист, проза у меня голая, как истина, а потому ограничусь перечислением, а не декорации ради декораций. Природа это по части моей жены, которая первоклассный пейзажист в своей чудесной прозе.

Человек, включая моего сына, живет тут внутри природы, озера и горы по сию пору не все поименованы, а иные, наоборот, поименованы многократно: индейцами, русскими, испанцами, англичанами. Тропы, которые я исходил, забираются высоко в горы, теряются в болотах, лесах или на альпийских лугах, да и люди не всегда возвращаются из этой первозданной природы, и на месте их гибели или исчезновения стоят кресты. Даже самолет – рухнул здесь да так и лежит, застряв в деревьях на снежном склоне горы, с незахороненным летчиком. Киты, медведи, тотемы, индейцы племени тлинкитов, первородные леса, остывшие, спящие и действующие вулканы, голубеющие глетчеры, плывущая, летящая над водой, а то и посуху из мощного инстинкта жизни навстречу смерти семга и прочие диковины если и не утешали меня, то утоляли моя печали. Ссылка на акафист чудотворной иконе Божией Матери нужна? Ну, типа душевной реанимации. Я возвращался в Нью-Йорк, полный сил и замыслов.

Eugene Solovyov в ореоле радуги

Мой сын не то чтобы патриот здешних мест, patriotisme de clocher, но накрепко связан с Ситкой, отпутешествовав полмира, застрял здесь, похоже, навсегда, в тесной связи с природой, хотя по факту своего рождения, детства и юности горожанин: Ленинград, Москва, Нью-Йорк, Вашингтон, Ди-Си, где кончал один из лучших американских универов Джорджтаун. Старший внук вполне благоустроился у себя в Сан-Диего – и в карьерном, и в матримониальном отношении. Младший высок, строен, а красив, как бог (греческий), умненький, с чрезвычайным чувством справедливости, кончает колледж, но как-то еще не определился. В Ситку наведывается, здесь у него герла частично, на четверть, индейских кровей, его здесь знают и любят, а летом на подхвате – хорошая и выгодная работа.

Мне кажется, он знает себе цену, но не очень инициативный, и один из вариантов по пути наименьшего сопротивления возвратиться в Ситку, выкупить у сына старинный дом с галерей и обосноваться здесь. Нет, мой сын никак на него не давит, но для одинокого, пусть и моложавого, старика это была бы идеальная опция. Вот на этой почве у нас с сыном и контроверзы, в подробности которых вдаваться не буду. Уверенности у меня никакой, но я боюсь, что сын готовит себе счастливую старость, искажая судьбу Джулиана аналогиями с возвращением Блудного сына, хотя в концепции Бориса Слуцкого:

Вот он съел, сколько смог.
Вот он в спальню прошел,
Спит на чистой постели.
Ему – хорошо!
И встает.
И свой посох находит,
И, ни с кем не прощаясь, уходит.

Вот такой судьбы я желал бы моему внуку Джулиану.

Я вижу его судьбу иной, более, что ли, перспективной, разветвленной, альтернативной. Не то чтобы большому кораблю – большое плавание, но в этом аляскинском медвежьем (в обоем смысле) углу, при всех его прелестях, ему не развернуться: конец перспективы.

Увы, во всех отношениях я кибицер, соглядатай, вуайор, занятый самим собой, ставя превыше всего самовыражение как экзистенциальный процесс и нерушимо связанный сделкой с моим Богом. Особо теперь, когда, выпустив с полдюжины книг на дюжине языков, я возвратился в свои Пенаты – в родную изящную словесность, центр которой теперь повсюду, а поверхность нигде. А где она сама, моя альма-матер?

Мамихлапинатапай и есть с нашим взаимным внесловесным притяжением друг к другу: вымирающая русская литература и ее представитель-доживаго. Последний из могикан, как в добрые старые времена назвал интервью со мной «Московский комсомолец».

Как давно это было, время переломилось.

А теперь?

Вот почему еще надо торопиться, а не только из-за Танатоса.

Я должен сделать то, что не успели покойники.

Автор статьиВладимир Соловьев Писатель, журналист

Владимир Исаакович Соловьев – известный русско-американский писатель, мемуарист, критик, политолог.