16.07.2026
Борис Гулько
Жизнь
после Сталина
Я родился через два года после окончания чудовищной войны,
самой страшной в истории. От станции «Кудиново», где мы жили, до Москвы паровой
поезд вёз нас больше часа, хотя расстояние-то было всего 37 км. По дороге мы
проезжали станцию «Железнодорожная» – до 1939 года звавшуюся «Обираловка». На ней,
в романе Льва Толстого, под поезд бросилась Анна Каренина. Хотя событие
вымышленное, драма над дорогой витала.
В мои дни первых путешествий до Москвы были омрачено
сценами пострашнее, чем самоубийство покинутой Анны. По вагонам на фанерках, прикреплённых
к подшипникам, передвигались человеческие обрубки. Часто слепые, и дурно пахнувшие,
они пели песни и просили милостыню. Стих Исаковского про такого героя, под
музыку Матвея Блантера, годы позже пелся патетической фразой: «и на груди его светилась
медаль за город Будапешт». Что инвалиду, отвергнутому родиной, был город
Будапешт, стоивший ему конечностей?
Осталось в памяти странное наблюдение, что в одно утро
все эти герои куда-то исчезли. Я оказывался свидетелем чудовищной драмы. Было
ли ещё в истории, чтобы тысячи героев, потерявших, защищая родину, руки и ноги,
после войны были собраны спасенной ими родиной и вывезены, чтобы облагородить пейзажи
победы, неведомо куда?
Впрочем, жизнь представлялась мне не трагедией, а праздником.
Я жил в лучшей стране мира, под руководством «гения всех времён и народов», как
меня учило радио. Правивший красавец с орлиным взором, с пышными усами, знал и
понимал всё; остальные вожди были пигмеи рядом с ним. Такая мне выпала удача! А
мог бы родиться в другой стране...
Когда мне исполнилось 6 лет – «гений всех времён» отбросил
копыта. Родители отнеслись к этому спокойно. Более того – Берия сразу отменил
аферу дела «врачей-отравителей», и смертельная опасность, витавшая над нами,
как над всеми евреями, миновала. Я почувствовал это по настроению родителей.
В 1956 году – мне 9 лет – папа возвратился с «закрытого
партсобрания» крайне возбуждённым. Им зачитали доклад Хрущёва о «культе
личности». Мне «культ», после папиного объяснения, представился не проблемой, а
отговоркой. Разоблачённый Хрущёвым Сталин был злодеем. «Культ» рядом с его
злодеяниями выглядел пустяком, попыткой замылить реальные преступления банды. А
вожди, сменившие Сталина, получались его подручными.
В то же время марксизм – правящая идеология страны,
представлялся мне в то время вполне логичным; плановое хозяйство – рациональным.
Незаслуженных богачей, всяких Мистеров-Твистеров – в стране нет. Все равны. От
каждого по способностям.
Стройного политического образа страны не выстраивалось. Сменщик Сталина Хрущёв походил на наглого деревенщину.
И для него, как для всего их Политбюро, антисемитизм выглядел так же
естественно, как для мальчишек, обижавших меня на улице. Может быть, следующее
поколение вождей вырастет лучше?
Редким достижением советской цивилизации, превосходящим
отсутствовавший соответствующий объект в западных странах, была система «Домов
пионеров» в главных городах страны. В них энтузиасты за крошечные зарплаты
занимались с детьми разными премудростями. Например – шахматами. В начале 1959
года мы перебрались поближе к Москве, и я стал ездить в дом пионеров играть в
шахматы. В СССР престиж шахмат был высок: любителями их были создатели СССР
Ленин, Троцкий, Свердлов. Сталин играл плохо, но уважал увлечение столпов системы,
поверженных им.
В чём Хрущёв был дошлым – так это в политических
кампаниях. То колхозница Завада бросала клич – иметь совесть. И вся страна
обсуждала, что надо бы иметь совесть. То работница Гаганова переходила в
отстающую бригаду, и всю страну уговаривали переходить в отстающие бригады.
Но кампанией, заглушившей все остальные, ещё глубже погрузившей
крупнейшую супердержаву мира в маразм, была кампания травли поэта Бориса
Пастернака за публикацию им романа «Доктор Живаго» в Италии без разрешения властей.
Случались в истории СССР другие знаковые события: войны с тысячами жертв, вроде
десятилетней афганской; землетрясения, как разрушившее в 1966 году город Ташкент.
Был августовский путч 1991 года; случился расстрел Белого дома в Москве в 1993
году.
Но ничто не поразило столь глубоко крупнейшую
супердержаву мира, как публикация Пастернаком его романа. Случилось это в 1957
году. Роман перевели на английский, превратили в фильм и наградили писателя Нобелевской
премией. Страна, покрывавшая шестую часть суши, встала на уши. На всех
предприятиях страны, в шахтах, в ВУЗах, в воинских частях, везде шло надрывное
осуждение поэта с рефреном: «Я роман не читал, но Пастернака осуждаю».
Глава СССР Хрущёв заявил: «Пастернак хуже свиньи», будто
свинья может написать роман. Затем эту формулу повторил за Хрущёвым глава комсомола,
а позже КГБ Семичастный.
Я полагал, что эта книга, поставившая на дыбы огромную
страну, должна иметь небывалую мощь и, чтобы понять наш мир, необходимо
прочесть её. В 1966 году я играл за советскую команду на студенческой шахматной
олимпиаде в Швеции, и шведский студент-славист Редик Энд отвёл меня в магазин,
в котором я купил оба тома романа, напечатанные на папиросной бумаге.
Вернувшись в Москву, я прочёл роман. Это редкое явление,
когда история романа значительнее и содержательнее самой книги. Я догадывался,
что держу в руках что-то ценное, но в чём ценность эта – не понимал. Осознал её
годами. Пастернак решился поступить, как свободный человек – напечатать по
своей воле книгу. В то смутное время в той смутной стране это было подвигом
ценою почти в жизнь.
Хотя, я думаю, корень подвига Пастернака содержался в
иной истории. В ноябре 1933 года Осип Мандельштам написал короткое гениальное
стихотворение:
Мы живём, под собою не чуя страны,
Наши речи за десять шагов не слышны,
А где хватит на полразговорца,
Там припомнят кремлёвского горца.
Я-то полагал – это хорошо, когда речи мои не подслушаны
властью. А у Мандельштама – желание быть услышанным, бунт против насильственного
молчания, лишавшего его голоса.
Он поминает монопольного владельца голоса, слова которого
неподъёмны:
Его толстые пальцы, как черви, жирны,
И слова, как пудовые гири, верны,
Тараканьи смеются усища
И сияют его голенища.
Поэт прочёл свой стих нескольким друзьям, и кто-то донёс.
Пастернак, прослушав стих, заявил: «Я ничего не слышал». Но, тем не менее,
получил звонок от Сталина.
Сталин был поэтом. Несколько его стихов включены в
хрестоматию грузинской поэзии. Семён Израилевич Липкин состоял в группе поэтов,
которым поручили перевести на русский стихи «гения всех времён и народов». «Как
были стихи?» – приставал я к поэту? «Стихи как стихи», пожал он плечами. Ни
одной строчки на русском напечатано не было. Поэты побоялись выполнить заказ.
Пастернак переживал катастрофу своей беседы со Сталиным. Мандельштам
предстал перед миром героем античного масштаба. А он, Пастернак? “Если бы я был
поэтом и мой друг-поэт попал в беду, я бы на стены лез, чтобы ему помочь…” – поучал Сталин Пастернака. Тот с определением «друг» относительно
Мандельштама, предложенный Сталиным, не соглашался. Стих, понятно, пугал его. Предложенная
Сталиным «дружба с Мандельштамом» – не смертный ли приговор? Сталин прервал его
вопросом: “Но ведь он же мастер, мастер?” Пастернак ответил: “Да дело не в
этом…” Признать «мастером» автора «Душегуба
и мужикоборца» тоже наводило ужас...
— “А в чем же?” — логично
спросил Сталин. Сталин стоял перед лицом вечности, и, видно, допускал,
что войдёт в историю как новый убийца Пушкина. Пастернак не успокоил его. Второго
шанса спасти Мандельштама жизнь Пастернаку не представила.
И вот, в 1957 году, уже в новом СССР, у Пастернака
появляется возможность войти в историю как свободный человек, по своему решению,
под собственной фамилией, издать роман. В то время это был подвиг. И его поэт
совершил.
Всё же, чтобы оценить этот подвиг, необходимо вернуться к
роману. Очевидная первая тема его – «роман». То есть: с кем спит автор, где он
путешествует, в какие передряги попадает.
Блекла личная жизнь поэта: с какими-то женщинами он спал,
каких-то любил. Вокруг случались революция, гражданская война. Материи той
жизни были не очевидны. И ординарный человек Живаго не понимал их. Как, похоже,
и автор романа. Немного примечательного во всей этой истории.
Теме любви мужчины и женщины посвящена великая
французская литература: Мопассан; Бальзак. Что может добавить к тому скучный московский
врач «Живаго»?
Когда я дочитывал книгу, вдруг выяснилось, что автор её
ещё и поэт. И стихи, составляющие последнюю часть романа – самая совершенная
любовная лирика в российской и в существующей на русском языке словесности. 60
лет назад я прочёл их, и до сих пор очарован.
Вторая тема романа – одна из самых болезненных в русской
литературе – еврейская. Блестяще она живёт в рассказах Бабеля, особенно в
«Конармии» – вершине русской прозы. Оценив это – персональный смертный приговор
Бабелю Сталин выписал лично.
Русский писатель Борис Житков написал яркий роман «Виктор
Вавич» с бередящими душу сценами кровавого еврейского погрома. Роман увидел свет
в 1999 году – шесть десятилетий до того литература переваривала его.
Страшна встреча двух гениев: «Сказание о погроме» про
кишинёвский погром 1903 года Хаима Нахмана Бялика, переведённое на русский Зеевом
Жаботинским. Есть ли в русской литературе «сказание» страшнее?
Иосиф Бродский, прилетев в Стокгольм получать Нобелевскую
премию, отвечал на вопрос американского журналиста: «Вот вы американский
гражданин, живете в Америке, и в то же время вы русский поэт и премию получаете
за русские стихи. Кто же вы – американец? Русский?». – «Я еврей», – ответил Бродский. Позже добавит: «Быть
евреем больше, чем я, уже нельзя».
Бродский однажды попытался доказать своё
«сверх-еврейство», написав безнадёжно-длинную поэму «Исаак и Авраам». Но
поднять эту сложнейшую в иудаизме тему на одной гениальности Бродскому не
удалось. Поэма осталась тяжёлой неудачей поэта.
Впрочем, скрывать своё еврейство многочисленным российским
поэтам-евреям всё равно приходилось. В светловской «Гренаде», одном из ярких
стихов 1926 года:
Он медлит с ответом,
Мечтатель-хохол:
— Братишка! Гренаду
Я в книге нашел.
Красивое имя,
Высокая честь —
Гренадская волость
В Испании есть!
Я хату покинул,
Пошел воевать,
Чтоб землю в Гренаде
Крестьянам отдать.
Прощайте, родные!
Прощайте, семья!
«Гренада, Гренада,
Гренада моя!»
Конечно, тот парень – ещё тот «хохол»! С чего бы мечтать
украинцу о неведомой Гренаде, когда у него есть Украина! Словами Гоголя: «Очаровательная ночь! И вдруг все ожило: и леса, и пруды, и степи. Сыплется
величественный гром украинского соловья, и чудится, что и месяц заслушался его
посереди неба...»; Божественная ночь! Украина!
Понятно, о Гренаде мечтает еврей! Самые счастливые 600
лет средневековья мы прожили под испанским небом. И через 60 лет после
написания «Гренады» сотни европейских евреев ринутся в сталинских ли, в отрядах
ли троцкистов помогать испанским анархистам сражаться за счастье народов. . .
Не зря, когда тело странного парня, бившегося в украинской
степи за землю в Гренаде, «на землю сползло» – отряд «не заметил потери бойца»…
Родители Бориса Пастернака академик живописи Ицхок
Иосиевич Постернак и пианистка Райце Срулевна Кауфман, профессор музыкальных классов Императорского Русского
музыкального общества, согласились переехать в Москву только, когда им гарантировали
при этом сохранение еврейства (то было время «черты оседлости»). На
сэкономленные 200 рублей мать отправила сына Бориса в Германию на летний
семестр к крупнейшему еврейскому философу-кантианцу Герману Когену. Но… на курс
записался «Борис Исаакович, иудей»; в Москву вернулся «Борис Леонидович,
православный». Была ли в том вина лекций – не знаю. По ходу курса, Борису
Пастернаку отказала в браке дочь чайно-промышленника Высоцкого Ида. Если кто
как я ходил в Московский городской Дом пионеров в переулке Стопани в какой-либо
кружок – они посещали экспроприированный советской властью прелестный дворец
Высоцких.
Итак – «Доктор Живаго». Начиная работу над романом, 13
октября 1946 года, поэт сообщил своей корреспондентке: “Я свожу в нем счеты с еврейством”. Это странно – создавая главную книгу
своей жизни, своих лучших стихов, писатель перво-наперво отменяет свою
национальность. В книге «Живаго» – русский.
Во время странствования по
Сибири во время войны, за старика-еврея, над которым издевался казак, заступается
«русский» Живаго. Его просвещает друг-еврей Гордон: «О каких народах может быть речь в христианское время? Ведь это не просто
народы, а обращенные, претворенные народы, и все дело именно в превращении, а
не в верности старым основаниям.
Вспомним Евангелие. Что оно говорило на эту тему? … Оно
предлагало: хотите существовать по-новому, как не бывало, хотите блаженства
духа? И все приняли предложение, захваченные на тысячелетия». Отныне «нет
народов, есть личности».
А что же еврейство? «Национальной мыслью возложена на
него мертвящая необходимость быть и оставаться народом, и только народом, в
течение веков, в которые силою, вышедшей некогда из его рядов, весь мир
избавлен от этой принижающей задачи». «Принижающая задача» оставаться народом
возложена на евреев Б-гом: «Я избрал вас среди других народов».
Отчего властители дум этого народа не пошли дальше
слишком легко дающихся форм мировой скорби и иронизирующей мудрости? Отчего,
рискуя разорваться от неотменимости своего долга, как рвутся от давления
паровые котлы, не распустили они этого, неизвестно за что борющегося и за что
избиваемого отряда? Отчего не сказали: “Опомнитесь! Довольно. Больше не надо.
Не называйтесь, как раньше. Не сбивайтесь в кучу, разойдитесь. Будьте со всеми.
Вы первые и лучшие христиане мира. Вы именно то, чему вас противопоставляли
самые худшие и слабые из вас”.
Неожиданно в тон Гордону «поёт» возлюбленная Живаго Лара,
тоже видящая «причину» несчастий евреев: «Люди бессильны освободиться от самих
себя, от верности отжившему допотопному наименованию, потерявшему значение, не
могут подняться над собою и бесследно раствориться среди остальных, религиозные
основы которых они сами заложили и которые были бы им так близки, если бы они
их лучше знали.
Наверное, гонения и преследования обязывают к этой
бесполезной и гибельной позе, к этой стыдливой, приносящей одни бедствия,
самоотверженной обособленности, но есть в этом и внутреннее одряхление,
историческая многовековая усталость. Я не люблю их иронического
самоподбадривания, будничной бедности понятий, несмелого воображения. Это
раздражает, как разговоры стариков о старости и больных о болезни».
Понятно, и «Гордон», и «Лара» – это автор. Тот, что на
вопрос Сталина, который мог спасти жизнь Мандельштама, ответил индифферентно: “Да
дело не в этом…” Который предлагает евреям «разойтись» и присоединиться к «остальным»,
вроде Нобелевского лауреата – автора «доктора Живаго», которого всенародно топчет
за его работу родная страна.
Двухтомник «Поиски смыслов». 136 избранных
эссе, написанных с 2015 по 2019 годы.
$50 в США,
100 шекелей в Израиле. Е-мейл для заказа: gmgulko@gmail.com
По этому
же е-мейлу можно заказать и другие книги Бориса Гулько
Комментариев нет:
Отправить комментарий