Стук колес и голоса эпохи
В Еврейском музее и центре толерантности в Москве при поддержке ОАО «РЖД» открылась новая инсталляция «Мемуары еврейских миграций», исследующая опыт миграции через метафору железнодорожного вагона и живую историю его пассажиров.
Последний недостающий элемент наконец встроился в конструкцию постоянной экспозиции Еврейского музея. Современная реплика исторического вагона третьего класса конца XIX века на подлинной колесной тяге заняла место в разделе «Города и дали». Примерно в таких вагонах евреи, покидающие свои местечки, спасавшиеся от погромов и нищеты, уезжали в крупные города Российской империи, в Европу и Палестину, Северную и Южную Америку. Зеленый вагон символизирует эпоху, время кардинальных изменений в географии еврейского народа, разрушения того уклада жизни, которым евреи столетиями жили за чертой оседлости.
Трагизм шел рука об руку с предчувствием новой жизни.
«Для нас важно, чтобы посетитель не только получил знания, но и мог почувствовать исторический контекст», — подчеркнул на открытии инсталляции генеральный директор Еврейского музея раввин Александр Борода.
По чертежам и рисункам конца XIX века восстановлены подлинные габариты вагона, фонари, сохранен цвет стен, пола и лавок.
На полках — старинные чемоданы, мерцает огонек в печи, обогревающей пространство. Звуковая и тактильная среда создает ощущение путешествия: едва уловимая вибрация пола и приглушенные звуки движения позволяют посетителям стать не только зрителями, но и странниками, отправившимися в неизвестность. В окнах мелькают станции, окрестные пейзажи. С внешней стороны в окнах возникают силуэты пассажиров.
Экран в самом вагоне транслирует 11‑минутный аудиоспектакль «Мемуары еврейских миграций», повествующий о законах Николая I, великих реформах Александра II и частичной еврейской эмансипации, событиях эпохи правления Александра III, Первой мировой войне.
Первый кадр — цитата из историка Юлия Исидоровича Гессена: «Еврейская жизнь в России протекала в условиях, созданных ограничением их в праве жительства и передвижения».
Политика императора Николая I в отношении евреев, как известно, отличалась крайней жестокостью, направленной на принудительную интеграцию еврейского народа в российское общество.
В 1855 году на престол взошел его сын, Александр II. Первый год правления императора политика оставалась репрессивной, продолжая характерные для николаевской эпохи ограничения. Александр II подписал ряд указов, в том числе запрещающий евреям приобретать земли и селиться в Полтавской и Черниговской губерниях. Евреям‑врачам, служившим в армии, нельзя было назначать денщиков из числа неевреев, раввинами и преподавателями еврейских предметов могли становиться лица, окончившие специальные учебные заведения.
Миновал год, и курс сменился на более либеральный. Отменили рекрутчину для малолетних детей‑кантонистов, ввели послабления для купцов первой гильдии.
Тексты соответствующих указов и нормативных документов появляются на экране одновременно с портретом публициста, основоположника литературной критики на иврите Аркадия (Авраама‑Ури) Ковнера (1842–1909).
Ковнер — автор откровенных мемуаров под названием «Из записок еврея», в которых без прикрас описывался быт еврейских кварталов. Выдержки из его текста под звуки паровозных гудков и тихой мелодии звучат за кадром: «…меня вечно преследуют. За мной вечно гонятся. Попадаю в исключительно тяжелые обстоятельства. Отчего бы это могло быть? Унаследовал ли я эту тревогу от родителей или это следствие тревог и бед, пережитых мной самим?»
Выходец из многодетной и весьма нищей семьи из Вильны, Ковнер сообщает, что важным событием в 1861 году стал приезд в его родной город императора Александра II: «От себя могу сказать, что евреи с искренним восторгом встретили государя. Известный в Вильне еврей‑лошадник, имевший несколько выездов, у надлежащих властей выпросил для себя как особую милость предоставить своих лошадей в распоряжение царя без всякого вознаграждения. И ему это было разрешено».
В это время и для Аркадия Ковнера наступают перемены. По совету брата Саула, заронившего в нем мысль о другой жизни, молодой человек решает бежать в Киев и подготовиться к поступлению в университет: «Мысль эта крайне меня прельщала. Ни жене, ни родителям я не смел и заикнуться о совете брата. Они считали бы его нарушением всех Б‑жеских и человеческих законов. Прибыв на вокзал, я оглядывался во все стороны, опасаясь встретиться с кем‑нибудь из знакомых. К счастью, явился мой друг, который был посвящен в мою тайну, который взял для меня билет. И вот наконец поезд тронулся, и я свободно вздохнул».
Начало пути Аркадия Ковнера иллюстрировано хроникой с видами вокзала Вильны, построенного в XIX веке на бывшей Петербургско‑Варшавской железной дороге.
А вот и билет на поезд по маршруту Вильна–Гельсингфорс, «выписанный» на имя Полины Юльевны (Песи Юдковны) Венгеровой (1833–1916), в девичестве Эпштейн, родившейся в Бобруйске, в богатой и строго традиционной еврейской семье.
Ее отец, состоятельный подрядчик, большую часть времени посвящал изучению Талмуда и даже издал два тома талмудических комментариев — «Кинмон Бойсем» и «Минхас Иегудо».
Изданные в Берлине мемуары Венгеровой под названием «Воспоминания бабушки» рассказывают о жизни российского еврейства на протяжении трех поколений. Фрагмент, касающийся путешествия по железной дороге, звучит в аудиоспектакле: «Я села с обоими детьми не в тот поезд. Несколько раз пересаживалась. И в конце концов вместо Митавы оказалась в совершенно незнакомом городе. Эта случайность стала решающей, и мои дети так и не попали в обучение к митавским раввинам».
Сообщения о небывалом событии, убийстве царя‑освободителя, произошедшем 1 марта 1881 года, появились в газетах. Гибель Александра II от рук народовольцев евреи Российской империи восприняли с глубокой тревогой и скорбными ожиданиями. Общины в синагогах проводили траурные богослужения.
Об обстановке того времени повествует Ехезкель Котик из Каменец‑Литовского (1847–1921), который, будучи 65‑летним хозяином варшавской кофейни с окладистой бородой, писал «Мои воспоминания» на идише: «После его смерти стали носиться в воздухе мрачные предчувствия, черные вести. Конечно, инстинкт мой меня не обманул, и мы, четыре проживавшие в доме еврейские семьи, бежали, как нам положено, чтоб где‑то укрыться. Бежали с женами и детьми из нашего дома в большой и темный сарай. Там, затаив дыхание, мы прижались к немым, холодным дровам <…> Молчать, погромщики идут. Бить вас будут, слышите? Бить!»
Пришедший к власти Александр III взял курс на государственный антисемитизм. По югу страны при попустительстве властей прокатилась волна жестоких еврейских погромов.
Описанием двух жутких апрельских ночей 1881 года в Киеве Котик завершает второй том своих воспоминаний. Их безыскусной простотой был очарован впоследствии Шолом‑Алейхем.
«На рассвете после второй ночи дикие погромные звуки постепенно стихли. От киевской еврейской общины остались одни развалины. Город выглядел как после землетрясения. Добрые друзья советовали мне остаться: “Если ты еврей, куда убежишь?” А я их не слушал. Я махнул рукой на свой киевский доход и решил ехать в Польшу, в Варшаву!»
На этих словах на экране под звук колес появляется в даль уходящий поезд.
Сумрачные оттенки эпохи Александра III c ее ограничениями, вынудившими евреев бежать за рубеж, отражает текст книги «Проживая свою жизнь» Эммы Гольдман, родившейся в Ковно.
В 1885 году Гольдман, будущая политическая активистка, эмигрировала в США. «Санкт‑Петербург–Нью‑Йорк» — такой маршрут указан на ее билете в вагоне третьего класса. Разумеется, Эмме пришлось пересаживаться на пароход.
Выдающийся уроженец Одессы Владимир (Зеэв) Жаботинский (1880–1940), чья фигура объединила русскую литературу и создание Государства Израиль, — автор «Повести моих дней», автобиографической книги, ставшей духовным завещанием писателя.
Пока был жив его отец, державший семь почтовых станций на одном из главных трактов, семья Жаботинских не знала нужды. Автор описывает не только свое одесское детство, но и поездку в Швейцарию. Тогда он бросил гимназию ради карьеры журналиста — корреспондента газеты «Одесский листок»: «“Гимназия” в глазах еврейского общества — аттестат зрелости — университет — право жительства вне “черты”, — короче говоря, человеческая, а не собачья жизнь. А я уже ученик седьмого класса, еще полтора года, и я смогу надеть синюю фуражку и черную тужурку студента. Что за безумие пожертвовать такими возможностями и разрушить их, и, прежде всего, Б‑га ради, почему? Хоть убейте меня, я не знал почему <…>
На всех станциях, днем и ночью, в вагон входили евреи; на перегонах между Раздельной и Веной количество слышанного на языке идиш было больше, чем за все прошлые годы моей жизни. Не все я понимал, но впечатление было сильным и горестным. В поезде я впервые соприкоснулся с гетто, своими глазами увидел его ветхость и упадок, услышал его рабский юмор, который довольствовался вышучиванием ненавистного врага вместо бунта…»
Автор книги «Моим детям, внукам, правнукам» журналист Липман Гиршевич Кокотов (1903–1990) родился в крошечном пристанционном поселке Унеча Черниговской губернии, что на Полесской железной дороге. Его детская память буквально в цветовой гамме сохранила воспоминания о еврейском погроме 1905 года, также озвученные в инсталляции: «Еще помню, что в лес, где мы, как потом выяснилось, отсиживались во время погрома, пришел высокий человек в войлочной шапке, по форме напоминающей опрокинутый горшок, и сообщил что‑то очень радостное. Как потом выяснилось, такой человек действительно был. Он помог укрыться нескольким еврейским семьям, а когда погром окончился, то этот же крестьянин пришел и сообщил, что в поселке спокойно и можно вернуться домой».
Самыми жестокими погромами 1905–1906 годов стали одесский, кишиневский и гомельский. О последнем писал историк и публицист Семен Маркович (Шимен Меерович) Дубнов (1860–1941) в своей «Книге жизни»: «Дошли до меня вести о кровавом погроме в Гомеле, я почувствовал глубокую потребность быть в эти дни вместе со скорбящими братьями в синагоге. Во время поминания душ я попросил, чтобы кантор особо помянул души мучеников Кишинева и Гомеля. Он это сделал с опаской, чтобы не было сочтено за политическую демонстрацию. Когда он сдавленным голосом произнес: “За души павших за святость в Кишиневе и Гомеле”, синагога содрогнулась от рыданий».
В финале аудиоспектакля на экране возникает портрет легендарной Голды Меир (1898–1978), урожденной Голды Ицковны Мабович из Киева. Отец Голды, в 1903 году уехавший в США, нашел работу в железнодорожном депо и после этого смог вызвать семью. Через три года восьмилетняя Голда прибыла за океан: «В те времена уехать в Америку было почти то же самое, что отправиться на Луну, — вспоминала она в книге “Моя жизнь”. — Может, мама и тетки плакали бы не так горько, если бы знали, что я вернусь в Россию как посланник еврейского государства или что как премьер‑министр Израиля я буду встречать поцелуями и слезами сотни и сотни русских евреев».
Комментариев нет:
Отправить комментарий