Гиюр, репатриация и утраченный контекст
О чем на самом деле говорили Эхуд Барак и Джеффри Эпштейн.
Публикация фрагментов телефонных разговоров бывшего премьер-министра Израиля Эхуда Барака с Джеффри Эпштейном, датируемых 2013–2017 годами, мгновенно была включена в хорошо знакомый медиарежим: "закулисные элиты", "социальная инженерия", "демографические манипуляции".
Следует отдельно отметить, что ряд событий и эпизодов, описанных в опубликованных материалах, безусловно вызывают серьезные вопросы с точки зрения возможной торговли людьми, проституции и коррупции. Эти темы выходят за пределы моей профессиональной экспертизы и не являются предметом данного анализа.
Я исхожу из того, что в настоящий момент ими уже занимаются многочисленные журналисты-расследователи, правозащитные организации и, возможно, правоохранительные структуры, чьей задачей является всестороннее и доказательное рассмотрение подобных обвинений.
Общественное внимание были привлечено к фразам о "качественных русских", "миллионе", "избирательности" и "молодых девушках", но подобные темы десятилетиями обсуждались в Израиле публично, открыто и на всех уровнях и эти обсуждения необходимо продолжить без "желтизны".
Массовая алия как системный вызов
Массовая репатриация из СССР и постсоветских стран, более миллиона человек, стала одним из крупнейших событий в истории Государства Израиль. Это была не просто волна иммиграции, а испытание всей израильской модели еврейской идентичности.
Сотни тысяч репатриантов прибыли в страну на законных основаниях в рамках Закона о возвращении, но не являлись евреями в галахическом смысле. Они были супругами, детьми и внуками евреев, так называемыми "социологическими евреями", выросшими в еврейских семьях, с той или иной еврейской исторической памятью.
Для Израиля это означало столкновение двух разных традиций понимания еврейства: советской (секулярно-этнической) и израильской (галахически-религиозной).
Проблема не была маргинальной. Речь шла о сотнях тысяч граждан, служащих в армии, платящих налоги, говорящих на иврите, но находящихся в неопределенном статусе в вопросах брака, семьи и личной идентичности.
Закон о возвращении и пределы согласия
К концу 1990-х годов дискуссия вокруг Закона о возвращении вышла на первый план.
Следует подчеркнуть: с 1970-х годов и до настоящего времени закон формально не менялся, однако его применение оказалось в центре острых общественных споров.
Вопросы звучали жестко: следует ли ограничить "параграф о внуках", не подрывает ли массовая нееврейская репатриация еврейский характер государства, где проходит граница между национальным государством и универсальными правами человека?ти дебаты велись не в кулуарах, а в Кнессете, на семинарах, в парламентских комиссиях, в университетах, в диаспоре, в Еврейском агентстве и крупнейших еврейских организациях постсоветского пространства.
Попытка институционального ответа
Ответом государства стала попытка найти интеграционный маршрут, не разрушая фундаментальных принципов. Так возникла комиссия под руководством профессора Яакова Неемана и, на ее основе, Объединенный институт изучения иудаизма,- беспрецедентный проект, в рамках которого ортодоксальное, консервативное и реформистское течения впервые оказались под одной крышей.
Речь шла не о "массовом гиюре" и не о подмене Закона о возвращении.
Речь шла о создании добровольного, образовательного, человечного процесса для тех, кто уже являлся частью израильского общества и искал путь осознанного присоединения к еврейскому народу. Стоит напомнить, что радикалы со всех сторон жестко критиковали эту инициативу, считая, что различные направления и иудаизма не могут сотрудничать: "Орел и трепетная лань" не могут быть вместе.
Автор этих строк принимал личное участие в работе комиссии профессора Яакова Неемана и в реализации ее рекомендаций на практике. Время мемуаров еще не настало, но опыт прямого участия позволяет утверждать: речь шла не о теоретических схемах, а о попытке найти ответственное и институционально выверенное решение реальной общественной проблемы.
"Качество" как слово без контекста
Наиболее остро была воспринята реплика Барака: "…мы сможем контролировать “качество” иммигрантов гораздо эффективнее, чем наши отцы-основатели… Тогда это были спасательные волны эмиграции… брали всех подряд. Теперь же мы можем быть избирательны…"
Это язык, безусловно, этически проблемный.
Ранний Израиль принимал людей, спасая их от войн, голода и немедленной гибели.
Постсоветская алия конца 90-х происходила в условиях информированности, мобильности и, пусть частичного, но осознанного выбора.
Под "качеством" в израильском политическом лексиконе конца XX- начала XXI века подразумевались не антропологические критерии, а интеграционный потенциал: участие в экономике, армии, гражданская лояльность, способность встроиться в общество.
"Еще один миллион" как риторическая формула
Особое внимание привлекла фраза: "…мы бы легко интегрировали еще один миллион [русских репатриантов]. Я всегда говорил Путину, что нам нужен еще один миллион. Это изменило Израиль самым драматичным образом…"
В медиапространстве она превратилась в сюжет о "переговорах с Путиным".
В реальности же речь идет о ретроспективной оценке алии 1990-х годов, которая действительно радикально изменила Израиль: в науке, культуре, армии, экономике и политике.
"Миллион" это метафора демографического рычага, а не проект.
А упоминание Путина всего лишь риторический жест масштаба, а не свидетельство демографических договоренностей.
Израильские политики в разговорах с лидерами иностранных государств всегда подчеркивали роль выходцев из этих стран как моста между обществами: культурного, научного, экономического. Именно в этом смысле, по всей видимости, и звучали подобные реплики. Репатрианты из бывшего СССР давно стали таким мостом.
Эпштейн как усилитель
Присутствие Джеффри Эпштейна придает разговору оттенок цинизма и аморальности. Тот, кто хоть немного знаком с Бараком, знает его стиль: надменность и подчеркнутую циничность. Вы хотите такого друга? Зависит от того, что понимать под дружбой.
Смех Эпштейна "за кадром", реплики о "молодых симпатичных девушках" усиливают ощущение безвкусия и безответственности, и каждый может подобрать для этого свое определение, но проблема, о которой он говорит, реальна и никуда не исчезла.
Присутствие Эпштейна превращает публикацию разговора в скандал, но не отменяет того факта, что обсуждаемые в нем вопросы десятилетиями находились в центре публичной израильской дискуссии.
Ответственность государства и пределы терпения
Покойная Рут Габизон, одна из крупнейших израильских философов права и авторов согласованной концепции "еврейского и демократического государства", неоднократно подчеркивала: Израиль не может определять себя исключительно через галахические критерии, игнорируя социальную реальность, которую он сам сформировал.
В одной из программных работ она писала, что государство Израиль "несет особую ответственность за тех, кого оно признало частью еврейского коллектива посредством Закона о возвращении, даже если их религиозный статус остается неопределенным".
Если государство предоставляет людям право на репатриацию, гражданство, службу в армии и участие в общественной жизни, оно не вправе оставлять их в состоянии постоянной "временности", особенно в вопросах личного статуса: брака, семьи, принадлежности.
Отказ искать решения в сфере гиюра и личного статуса ведет не к "сохранению еврейского характера", а к его эрозии, формируя внутри общества крупную группу людей, формально принадлежащих государству, но символически из него исключенных.
Гиюр как ответственность, а не барьер
Призыв к более открытому и человечному подходу к гиюру звучал не только из либеральных кругов, но и из самого сердца религиозного сионизма.
Раввин Хаим Друкман, один из крупнейших авторитетов этого лагеря, подчеркивал:
"Нельзя отталкивать тех, кто связал свою судьбу с еврейским народом, живет среди нас, служит в армии и считает себя частью нашего коллектива".
Для него гиюр был не инструментом селекции и не способом "защиты от чужих", а актом принятия ответственности за тех, кого сама история и государство уже привели в еврейский дом.
Язык страха и язык дома
Противоположную позицию в конце 1990-х- начале 2000-х годов представляла депутат Кнессета от партии "Ликуд" Наоми Блюменталь, открыто выражавшая опасения по поводу "массовой нееврейской иммиграции".
На одном из заседаний парламентской комиссии по алие и абсорбции она заявляла:
"Израиль рискует утратить свой еврейский характер, если не ограничит категории имеющих право на репатриацию".
Это был язык страха, реального и разделяемого значительной частью общества.
Но именно в ответ на подобные призывы прозвучала одна из самых показательных реплик Ариэля Шарона: "Закон о возвращении — это основа существования Израиля. Мы не имеем права менять его под давлением страха".
Для Шарона Израиль оставался прежде всего домом для евреев во всем их многообразии, а не галахически стерильным проектом. Внутри правого лагеря существовало понимание: разрыв с диаспорой и с постсоветским еврейством будет стратегической ошибкой.
Вместо заключения
С моей точки зрения, дискуссия о "еврейском характере государства" чрезвычайно важна: она помогает разным секторам израильского общества лучше понимать аргументы оппонентов и одновременно очень отчетливо выявляет, что именно мы вкладываем сегодня в это понятие.
Закон о возвращении это не просто юридическая норма, но механизм исторической связи, который транслирует членам еврейских семей в диаспоре ясный сигнал: они не являются чужеродным элементом и не стали "отрезанным ломтем" еврейской цивилизации. Он задает рамку, в которой национальный проект еврейского народа обязан считаться с правами человека в их универсальном понимании. Более того, этот закон давно стал своего рода критерием, определяющим жизнеспособность отношений Израиля с диаспорой, и влияет на доверие, на готовность еврейских организаций и общин ощущать себя частью общего исторического проекта.
Не случайно в 2000 г., в период наиболее активных споров о том, "менять или не менять" Закон о возвращении, впервые прямо прозвучала необходимость серьезного и открытого диалога между израильскими политическими и общественными структурами и еврейскими общинами диаспоры.
Этот тезис не утратил актуальности. Открытость к потомкам евреев, на мой взгляд, не жест доброй воли, а стратегическая и моральная обязанность еврейского государства. И если общество решит менять правила, оно обязано делать это не рывком и не "сгоряча", а через прозрачный и ответственный процесс, учитывающий последствия для связи с диаспорой и для внутренней интеграции. В конечном счете необходимы не бесконечные колебания, а решение и действия строго в соответствии с законом и с ответственностью перед теми, кого этот закон уже привел в наш общий дом.
Стиль дискуссии последних дней сводит сложнейшую социальную драму к токсичной цитате, вырванной из исторического и институционального контекста.
Если Израиль не предложит ясный, ответственный и уважительный путь включения для сотен тысяч людей, которые уже являются частью его общества, он столкнется не только с демографической угрозой, а с кризисом доверия и идентичности.
Этот принцип и сегодня остается неизбежным: обсуждать нужно открыто, принимать решения необходимо ответственно перед будущим, и действовать всегда в рамках закона, не превращая его в предмет нервной конъюнктуры.
А речь идет о фундаментальном вопросе: может ли еврейское государство быть одновременно национальным, демократическим и инклюзивным, не утрачивая своей идентичности и не отказываясь от ответственности за тех, кого оно само уже пригласило в свой "еврейский коллектив".
Автор: Д-р Хаим Бен Яаков, генеральный директор Евро-Азиатского Еврейского Конгресса
Комментариев нет:
Отправить комментарий